В субботу после обеда на двух кошевах, набитых сеном, прибыли охотники — лесничий с теми тремя, о которых он говорил, медвежатник и двое возчиков. От возчиков Денисов и узнал, что вообще-то охотники приехали на машине, но оставили ее в селе, а их, значит, наняли, поскольку на машине по такой дороге до кордона не доедешь.

Семь человек — гурьба немалая и для просторного-то дома, и Денисов еле-еле разместил охотников. Но те были не в претензии на тесноту, спросили только, как насчет баньки. Готова, ответил Денисов. Ждал гостей как раз сегодня, потому и протопил с утра. Тогда так, распорядился один из охотников, как видно, главный, которого остальные называли Максимом Петровичем, тогда сходим попаримся. И себе облегчение сделаем, и обычай охотничий соблюдем — идти на медведя чистыми.

Парились в две очереди, а после бани сели ужинать.

Приезжие вынули из своих мешков банки с разными консервами, Денисов поставил на стол свое — чугун с рассыпчатой, белой, как сахар, картошкой, соленые грузди и рыжики, моченую бруснику. Появились и бутылки, но Максим Петрович строго сказал, что после баньки выпить, конечно, не грех, но только чур не набираться. К берлоге пойдут с утречка, и чтоб все были как огурчики.

Присматривая за столом, добавляя по мере надобности закуски, Денисов присматривался и к гостям.

Возчики были мужики как мужики и ничем особенным не выделялись, зато медвежатник с первого взгляда поразил Денисова своим обликом. Не старый еще, лет под пятьдесят, он при среднем росте был так необычайно широк во всем теле, что проходил в дверь боком. Сразу чувствовалось: медвежатник — человек великой физической силы, и об этом лишний раз говорили его руки — длинные, чуть не до колен, с огромными красными кулаками. Такие кулаки бывают у людей, часто работающих без рукавиц на морозе, и, глядя на медвежатника, Денисов без труда представлял себе, как тот орудует своими ручищами в работе. Вообще Денисов давно заметил, что самые сильные люди — обычно нескладные. Какая-нибудь одна часть тела у них особенно развита и выделяется. У медвежатника такой частью были руки, специально предназначенные для того, чтобы хватать, как клещами, поднимать без натуги, а удерживать без усилий. Приезжие, обращаясь к медвежатнику, величали его почтительно — Федотычем, а он отвечал на вопросы немногословно, со знанием дела.

Но особенно интересовали Денисова те трое, которых лесничий назвал своими друзьями.

Что за человек сам лесничий — об этом Денисов уже имел представление. Барин. Любит загребать жар чужими руками. Ну а дружки-приятели? Такие же или подушевнее? Небось такие же, иначе не сошлись бы. Свой свояка видит издалека.

И чем дольше присматривался Денисов к товарищам лесничего, тем крепче уверялся в мысли: одного поля ягодки. Вон как возчиков гоняют — то подай, это принеси. С Федотычем не так, знают, что от Федотыча все зависит, может, и жизнь, вот и стелют помягче.

Денисов впервые видел этих людей и ничего не знал о них, однако сразу определил: эти не воевали. Фронтовиков он узнавал с одного взгляда. Фронтовики держались просто, героями себя не выставляли и другими не помыкали. А эти только и знают, что строгость на себя напускать. Дескать, нам по-другому нельзя, мы из другого теста.

Он вспомнил своих фронтовых командиров. Тоже были строгие люди, но ведь по делу, а не просто так. И за солдат не прятались. Разве ж мог сказать, к примеру, взводный: ты, Денисов, сходи посмотри, как там немцы, а я в блиндаже посижу? Да если б было нужно, он вместе с Денисовым на брюхе все бы облазил, не как этот лесничий. Видать, всю войну на броне просидел. И дружки его тоже. Бабами командовали. А теперь пузырятся…

Настроения у Денисова, хоть и выпил, не было. Он уже раскаивался в своей затее с медведем. На кой черт брякнул про берлогу? Тесу захотел! Да не будет он просить у них никакого тесу! По мордам видно: не дадут. И нечего лишний раз кланяться, жил без тесу и проживет. А веранду из жердей сделает, в лесу их сколько хочешь валяется… Эх, не ходить бы завтра ни к какой берлоге. Только никуда уж не денешься, все на мази уже. Хочешь не хочешь, придется вести, показывать…

От этих невеселых размышлений Денисова оторвал Федотыч. Он подсел к нему и стал расспрашивать о берлоге — где устроился медведь, в какой чаще и как лежит — под выворотнем или просто в яме. В яме, ответил Денисов. А сверху ямы хворосту навалил. Вот то-то и оно, сказал Федотыч. Хуже нет, когда медведь лежит так, — не знаешь, с какой стороны выскочит, когда поднимать станешь. Иной раз из лаза ждешь, а он, чалдон окаянный, крышу проломит да и выбросится. И уж тут шутки плохи: в момент надо поймать на мушку или взять на рогатину. А то подомнет, и оглянуться не успеешь. Ну да ничего, успокоил Денисова Федотыч. Путо он захватил, поставят путо на крайний случай. Если медведь через крышу полезет. А через лаз — тут его аккурат и стрелять надо или брать на рогатину.

Про себя Федотыч сказал, что охотится на медведей уже больше двадцати лет. Раньше ходил на охоту в компании, а потом бросил. В компании нужно, чтобы один стоял за всех, а все за одного, иначе толку не будет, а такая компания сбивается редко. Всегда находится кто-нибудь, кто делает дело не как нужно, и остальным приходится расхлебывать за промашку. А в медвежьей охоте промашка может головы стоить, вот Федотыч и стал зверовать один. Плохо ли, хорошо ли одному — другой вопрос, зато сам за себя в ответе. Да если еще и собакой стоящей обзавестись, тогда и сам черт не страшен.

При упоминании о собаке Денисов повел Федотыча в чулан, где лежала Найда со щенками. Хочешь, сказал, выбирай любого. Найда — охотница чистых кровей, и он ручается за щенков. Федотыч нагнулся и стал рассматривать щенков. Найда глядела настороженно, но присутствие Денисова сдерживало ее, и она мирно терпела возле себя чужого. А что, сказал Федотыч, коли не шутишь, возьму кобелька. Подрастет, и возьму. А то Разгон старый уже, скоро и в лес нельзя будет брать. Десять лет верой и правдой служит. Сам-то, вижу, не охотник. Тогда не знаешь, что значит для медвежатника хорошая собака. Спасительница. Ведь как бывает: иной раз и до берлоги еще не дойдешь, а медведь уже выскочит. Хорошо, если с первого выстрела повалишь, а если нет? Тут вся надежда на собаку. Которая наученная, та не допустит медведя до охотника — сразу за гачи его, за задницу, значит. А для мишки это хуже всякого ножа. Слаб мишка на зад. Что хочешь вытерпит, а заденет задом за что — заревет благим матом. Поэтому и отбрыкивается от собаки всеми силами, и тут стреляй его…

Скоро легли спать, а утром, перед тем как идти, Федотыч распределил, кому и что делать, когда будут поднимать медведя.

Картина получалась такая.

На случай, если медведь полезет через верх, они накроют берлогу путом. Сам Федотыч станет у лаза и будет дразнить медведя, а коль возникнет надобность, примет его на себя. Но чтобы мишка не выскочил неожиданно, его будут держать Денисов с возчиками. Как держать — это Федотыч покажет на месте, а покамест надо срубить колья подлиньше и заострить их. Ну а стрелять медведя будут остальные, у которых ружья. Только пусть не пугаются, когда медведь начнет рыкать, а то от страха возьмет трясучка, и, чего доброго, пальнут не по медведю, а по Федотычу.

До берлоги было километров десять, а может, и больше. Денисов не мерил, а потому положил на дорогу два часа. Учел, что идти придется по целине. Сколько провозятся с медведем — этого он не знал, но, прикинув и так, и этак, решил: еще два часа. Да обратная дорога. Правда, обратно пойдут по старой лыжне, зато с грузом, и меньше двух часов опять же не получится. Значит, часов шесть на все класть нужно. Хорошо бы так, тогда управятся до сумерек. Не хотелось бы шастать по лесу в темноте.

Встали на лыжи и пошли.

День выдался неморозный, мягкий, и Федотыч сказал, что погодка кстати — не так трещит под ногами. А медведь, он тоже разный бывает. Один спит крепко, а другой чуть что, сразу и ушки на макушке. Бывает, издали услышит охотников и не допустит до расплоха — вылезет и спрячется в чаще. Хорошо, если просто спрячется, а то и напасть может. И тогда возня с ним плохая, по колени в снегу не очень-то развернешься.

Денисов, шедший впереди с топором за поясом и с длинным колом на плече, пытался представить себе будущую охоту и не мог. Больно уж все просто выходило со слов Федотыча: придут, раздразнят медведя, тот вылезет, а они его бац, и в сумку. А ежели он их? Федотыч сам же говорил, что и так может получиться. Такая орава идет, восемь человек — да тут при всем желании тихо не подберешься. Этот кашлянул, тот зацепился за что-нибудь. А медведь все и будет лежать?.. Или вот этот кол — как им удерживать мишку? Для него что кол, что соломинка — одно и то же.

Но эти опасения не были врожденными страхами трусоватого человека, который из всего делает предмет для переживаний. Таких людей Денисов встречал на фронте. Конечно, там бывало страшно, особенно когда ждешь команды идти в атаку и знаешь, что вот-вот эта команда раздастся и придется вылезать из окопа под огонь. Но большинство этот страх переламывали, а вот некоторые не могли. Такие переживали смерть еще в окопе, менялись с лица, и на них старались не смотреть.

Денисов не переживал ни на фронте, ни сейчас. Просто медвежья охота была для него все равно как темный лес для городского жителя: он не знал о ней ничего, но думал, что все будет не так легко, как об этом говорит Федотыч. А может, Федотыч и прав, ведь двадцать лет ходит на медведей, и ничего.

И Денисов перестал думать о всяких медведях, и, когда охотники добрались наконец до ельников, он повернулся к идущему следом Федотычу: здесь, мол.

Все остановились, и Федотыч шепотком сказал: все, слезай с лыж, дальше пешком. Ружья чтоб были наготове, языками не молоть, глядеть в оба.

Двинулись.

Снег был глубоким, но рыхлым и не скрипел. Денисов с Федотычем шли впереди — Денисов с колом, который выставил перед собой, как пику, Федотыч — с рогатиной. В ней, как думал Денисов, было не меньше полпуда, но охотник нес ее легко, готовый в любую минуту направить оружие на опасность.

Шагов через пятьдесят разглядели среди молодых елок большущий сугроб, Федотыч посмотрел на Денисова, и тот кивнул: она, берлога. Пошли еще медленнее, и, когда до берлоги осталось шагов десять, Федотыч поманил к себе Денисова и возчиков. Пригнул их к себе и, дыша в лицо, сказал, что их задача — загородить кольями лаз. Вон он, лаз-то, мохом заткнут. В него, стало быть, и надо воткнуть крест-накрест колья и держать. Да покрепче, чтобы медведю было трудно выбраться.

Потом, так же шепотом, Федотыч показал ружейным охотникам, куда встать им. И когда те встали, медвежатник с Денисовым и возчиками пошли к самой берлоге.

Денисов думал, что теперь-то медведь наверняка учует их и проявит себя, но никаких признаков этого не было. Никто не зарычал навстречу охотникам, не выкинулся из берлоги. И даже когда накрывали ее путом, никаких звуков не донеслось изнутри.

Денисову стало не по себе.

Неужели медведя и в самом деле в берлоге нет?! Вот это штука! Да за такое лесничий съест его с потрохами! Обманул, скажет. Я людей, скажет, притащил черт знает откуда, наобещал, а тут пустой номер! Но ведь был же медведь, был! И не мог уйти — берлога целая, и лаз заткнут. Спит, должно, крепко, не чует.

Занятый этими мыслями, Денисов не сразу услышал, что Федотыч, как гусь, шипит на него, показывая: загораживай лаз, чего глаза вылупил! И только когда Федотыч поддал его в спину, Денисов вспомнил о своих обязанностях. Проткнув затычку лаза, он, насколько мог, вогнал кол внутрь берлоги и навалился на него всем телом. С другой стороны воткнули свои колья возчики. И как только они это сделали, Федотыч ткнул в лаз концом рогатины. Потом еще и еще. Затычка упала внутрь, и тотчас всех оглушил яростный медвежий рев.

— Держи крепче! — уже не таясь, закричал Федотыч, продолжая тыкать в лаз рогатиной. — Сейчас полезет!

И действительно: в ту же минуту в лазе показалась медвежья голова. Но колья мешали зверю, и он грыз их зубами и хватал лапами, стараясь утянуть колья к себе. При этом медведь так рычал, что Денисову сделалось по-настоящему страшно. Чего ж эти-то не стреляют? Видать, как говорил Федотыч, и впрямь трясучка одолела.

Но Денисов напрасно негодовал на охотников. Им самим не терпелось послать в медведя пулю, однако тот так быстро и ненадолго высовывал голову, что ее невозможно было поймать на мушку.

Лучше всех об этом знал Федотыч, который, окончательно разъярив своими тычками медведя, вдруг крикнул возчикам, чтобы те бросили колья. Возчики так и сделали и побежали под прикрытие стрелков, которые по-прежнему ловили удобный момент для выстрела. Дыра в лазе сразу стала шире, и медведь начал протискиваться наружу, где его поджидал Федотыч с рогатиной. В азарте он, видно, забыл уговор самому не трогать медведя и, набычившись, не двигался с места.

Но стрелки не зевали. Едва медведь высунулся по грудь, как один за другим ударили четыре выстрела. Медведь зарычал еще страшнее, дернулся и мертво обвис в лазе.

— Готовый! — сказал Федотыч, пихнув медведя для верности черенком рогатины.

Видя, что все кончилось, из-за деревьев спешили к берлоге стрелки. Побледневшие от возбуждения и переживаний, они, столпившись возле лаза, разглядывали медведя, будто не веря, что это они убили его. Но эта недолгая оторопь прошла, и меж охотниками разгорелся спор относительно того, кто и куда попал. Всем почему-то хотелось, чтобы его пуля обнаружилась у медведя непременно в голове, и тут же стали проверять, однако выяснилось, что в голову-то никто и не попал. Хуже того: в наличии оказалось только три пули, и все они сидели в медвежьей груди. Четвертую же, как ни искали, не нашли, кто-то из стрелков послал свою пулю «в молоко». Впору бы сконфузиться, но какой уж тут конфуз, когда медведь-то — вот он! Завалили — вот что главное! На радостях не стали и разбираться, кто промазал.

— Ну, Максим Петрович, с полем тебя! — поздравил лесничий главного охотника.

— С полем, с полем! — подхватили остальные.

— И вас тоже! — отвечал Максим Петрович, широко улыбаясь и доставая из кармана коробку папирос, каких Денисов никогда не видывал. Открыв коробку и откинув мизинцем тоненькую полупрозрачную бумажку, прикрывающую папиросы, Максим Петрович пригласил всех закурить. Денисов и возчики было замялись, но Максим Петрович посмотрел на них с такой укоризной, словно его незаслуженно обижали.

Собравшись в кружок, все жадно затягивались душистым папиросным дымом, снимая напряжение с души, и только некурящий Федотыч не принимал участия в общей церемонии.

— Покурите, — сказал он, — да будем вытаскивать. А то закоченеет, тогда не ободрать.

Он развязал заплечный мешок и достал веревку. Ловко сделал на конце петлю, накинул ее медведю на шею.

— Что, так за шею и потащим? — удивился Максим Петрович.

— А за што ишшо?

— Так ведь оторвем голову-то! А на кой он нам без головы!

— Не впервой, не оторвем.

— Ну-ну, — сказал Максим Петрович, отступая перед авторитетом медвежатника.

Восемь человек — артель, и медведя вытащили легко, а когда вытащили, увидели у него на груди, возле лап, два набухших сосца.

— Эх, Яким тебя целовал! — сокрушенно сказал Федотыч. — Матка! Небось с сосунками лежала, вымя-то вон какое!

Досада охотника была понятна. Из восьмерых разве что возчики не знали, что бить медведиц, когда у них грудные медвежата, запрещено, остальным же было неловко от такой оплошности. Собирались на охоту, а вышло вроде как браконьерство. И хотя ни в чем не было никакого злого умысла — кто ж знал, что в берлоге медведица, а не медведь, — Денисов во всем винил себя. Егерь, туды твою в качель! Сам же все и устроил, всю эту сволочную охоту! Нашел берлогу, так и молчи, никто тебя за язык не тянет. Нет же, забил хвостом, заюлил: не хотите ли медведя!

Вспомнив, как ездил в город к лесничему, как напускал на себя деловой вид, а сам только о тесе и думал, Денисов весь покраснел от стыда и злости на себя и, бросив веревку, которую все еще держал в руках, решительно направился к лазу.

— Куды! — остановил его Федотыч.

— Сам же сказал — сосунки! Достать надо, околеют без матери.

— Ишь какой прыткий! А то Федотыч дурнее тебя, не знает, што ему делать! А ну как там пестун? Они с пестунами часто ложатся. Он тебя так разделает, што и мать родная не узнает. Пошшупать сперва надо.

Федотыч поднял валявшийся рядом кол и, просунув его в лаз, стал тыкать по стенкам берлоги.

— Потише, медвежат убьешь, — сказал Денисов.

— Не учи ученого, — отозвался Федотыч, продолжая шарить колом. Наконец, удостоверившись, что никакого пестуна в берлоге нет, повернулся к Денисову: — Вот теперь валяй.

Денисов протиснулся в чернеющее отверстие лаза.

В берлоге было темно, душно и смрадно, но Денисов пересилил себя и принялся шарить руками по дну. Ничего не попадалось, но потом он вдруг расслышал тоненькое попискивание справа от себя и, протянув руку, нащупал теплое тельце медвежонка. Он был такой маленький, что Денисов не поверил сам себе. Никогда не думал, что медвежата такие крохотные. Думал, пусть даже и сосунок, но ведь медвежий, уж с кошку-то наверняка будет, а этот в ладонь вмещается!

Почувствовав живое прикосновение, медвежонок запищал громче и стал тыкаться мордочкой в руку Денисова.

Ну чистый кутенок, подумал Денисов. Титьку ищет.

Он осторожно взял медвежонка и засунул его за пазуху. Затем стал шарить дальше. Он помнил, как Федотыч сказал: небось с сосунками лежала; стало быть, медвежат несколько — два, а может, и три, и он старательно искал их, уже попридышавшись и освоившись в берлоге. Но больше никого не было. Попрятались, что ли, с перепугу? Он перевернул слежавшуюся подстилку и пошарил под ней. Но и там никаких медвежат не оказалось, а тут и Федотыч позвал, и Денисов выбрался из берлоги.

— Ну? — спросил Федотыч.

— Один всего, — Денисов вытащил медвежонка из-за пазухи.

— Поди, плохо смотрел?

— Какое плохо, чуть не нюхал.

— Тогда понятно. Видать, по первому разу забрюхатела, а они, когда в первый-то раз, и по одному приносят.

Все окружили Денисова, разглядывая медвежонка. Он и в самом деле был похож на кутенка, собачьего щенка — слепенький, с редкой шерсткой, с брюхом в пупырышках. Очутившись на воздухе, медвежонок задрожал и заскулил, и Денисов снова спрятал его за отворот полушубка. Повозившись немного, медвежонок затих — видно, согрелся в овчине и заснул.

— Ну, Алексей, божий человек, теперь у тебя полная комплекция! — засмеялся Федотыч. — Мерин, коза, собака, а тут ишшо и ведмедь!

— Что и говорить — Ноев ковчег! — улыбнулся и лесничий. — Всякой твари по паре.

Денисов делал вид, что принимает шутки, но в душе был озабочен. Медвежонок, притихнув поначалу за пазухой, теперь завозился и запищал — видно, хотел есть, и Денисов чувствовал, как он тыркается носом туда и сюда, напрасно отыскивая материнские соски.

Затыркаешься, подумал Денисов. Кто его знает, когда в последний-то раз ел? Они здесь уже больше часа волокитятся и еще столько же проваландаются. Пока шкуру снимут, пока тушу разрубят. А еще назад идти. Тут час, там два — вот и получается, что полдня без молока сосунок-то. Как бы не окачурился, слабенький еще совсем… А с другой стороны, чего Денисову-то здесь зря околачиваться, время терять? Федотыч с возчиками и без него со всем управятся, да и остальные помогут, не развалятся. Так что надо двигать домой и покормить медвежонка.

Федотыч вполне согласился с Денисовым.

— Знамо, иди! Без тебя все сделаем. А ты там печку заодно пошуруй, штоб нам с мороза погреться.

Всю дорогу до дому Денисов нажимал, как мог, но без палок да на таких лыжах, как у него, шибко не разбежишься. Гробы, а не лыжи. И он весь испереживался и то и дело шарил за пазухой — как там медвежонок, живой еще? А дома мигом растопил печку, принес из погреба молока. Подогрел его в миске и только тогда спохватился: а кормить-то как? На бутылку-то соску надо, а где она? Давно уже никого не кормил из соски. Может, сунуть мордочкой в миску, авось разнюхает?

Денисов так и сделал, но медвежонок не понимал ничего, крутился в руках, как юла, а когда Денисов окунул его в миску поглубже, несмышленыш чуть не захлебнулся. Тогда Денисов, повернув медвежонка брюшком кверху и крепко держа его одной рукой, другой попробовал кормить сосунка с ложки. Но медвежонок отворачивался от нее и дергался так, что молоко проливалось.

Весь вывозившись, Денисов впал в отчаяние. Вот наказание-то! И еда есть, а поди-ка накорми!

Положив медвежонка на пол, Денисов сидел над ним, не зная, что делать. Бросить все и бежать в село за соской? Далеко. Пёхом — часа три в оба конца, и даже на лошади не быстрее, дорога-то не наезжена. Кто ж ее наездит, когда живешь тут сыч сычом, дай бог, раз в месяц на люди показываешься. Да хоть бы и была дорога, все равно не уйдешь из дому: охотники с часу на час вернутся. Ничего себе, скажут, хозяин! Из леса удрал, никого не дождавшись, а теперь и вовсе скрылся. Нет, не по-людски получится. Но с этим-то как, с медвежонком-то? Ведь сдохнет же!

Медвежонок и в самом деле выглядел жалко. Ползая по полу среди разлитого молока, он пищал все громче и отчаяннее и все тыркался слепой мордочкой в валенок Денисова. У того сердце разрывалось от жалости и от сознания своей беспомощности. Ах ты, елки-моталки, ведь сдохнет же, сдохнет!

И тут Денисов вспомнил рассказы матери о том, как она кормила его после родов. Что медвежонок — этот хоть мать сосал, а Денисов в его возрасте и вовсе дурачком был. Не брал материнскую грудь, выплевывал. Да знай орал — есть-то хочется. Мать извелась вся, пока бабка не надоумила: ты, сказала, Евдокея, тряпицу в молоке намочи да и сунь своему горлопаю в рот. Мать послушалась, и надо же — Денисов взял тряпку! Потом, правда, и грудь взял, а первое время только тряпка и выручала.

А что, как и теперь попробовать, загорелся Денисов. Может, получится? Нам бы только до утра дотянуть, а утром сбегаю в село за соской.

Денисов пошарил на полке, нашел марлю, через которую процеживал козье молоко, оторвал от нее узкую полоску и скатал в трубочку. Намочил ее в молоке, но тут увидел, что оно уже остыло, и он подогрел его снова. Потом сунул трубочку пищавшему медвежонку в розовый роток. Медвежонок было закочевряжился, но теплая, мягкая марля, видать, напомнила ему медведицын сосок, и он ухватил ее мелкими зубками, засосал, зачмокал.

— Ай, молодец! — обрадовался Денисов. — Давай, милок, давай!

Но скоро выяснилось, что тряпка — она и есть тряпка, сколько ни соси, а в рот мало что попадает. Половина молока, если не больше, оставалась на брюках у Денисова, пока он нес тряпицу от миски ко рту медвежонка, а часть капало мимо, пока удавалось засунуть тряпицу медвежонку в рот.

Нет, без соски было не обойтись. Без соски пришлось бы просиживать над медвежонком целыми днями — его же разов пять на день кормить надо, думал Денисов, не оставляя попыток напичкать малыша хотя бы с помощью тряпки.

За этим занятием и застали Денисова вернувшиеся охотники. Намерзшиеся, нагруженные шкурой и медвежьими окороками, они шумно ввалились в дом и сгрудились у печки, отогревая о горячие кирпичи задубевшие руки. Потом стали собирать на стол, сказав Денисову, что ночевать не останутся. Подзакусят и поедут домой. Завтра рабочий день, некогда прохлаждаться.

Денисов никого не удерживал. Не хотят — не надо. Он был рад, что вся волокита с охотой наконец-то кончилась и жизнь снова пойдет по-старому. Положив медвежонка в лукошко, он достал из печки чугун со щами, и охотники без всяких приглашений набросились на еду. Один только Федотыч не торопился браться за ложку. Подойдя к Денисову, раздувавшему на шестке самовар, он спросил:

— Звереныш-то как?

— Дак как, — ответил Денисов, — до утра коль не помрет, утром пойду в село за соской. Без соски разве накормишь?

Федотыч помолчал, разломил своими толстенными пальцами лучинку, пошевелил бровями. Потом сказал:

— Давеча в лесу не стал тебе говорить, а теперь никуда не денешься: не выкормишь ты его, парень. Хоть так, хоть через соску, все одно не выкормишь.

— Это почему же? — удивился Денисов.

— Мал он ишшо. Кабы глядел уже — другое дело, а так нет. Без матки он у тебя и трех дён не протянет.

— Да почему? — еще больше удивился Денисов. — Что у меня, молока, что ли, мало? Залейся молока! Была бы соска — хоть кого выкормлю.

— Вот чудак-человек! Говорят же тебе: не в соске дело. Пускай даже и сосать будет, а все одно подохнет. Он, звереныш-то, как ить устроен: пока слепой, сам испражниться не может. Вот тут матка-то и нужна. Она, што ты думаешь, делает? Лижет жопку-то зверенышу, а пока лижет, он, значит, и оправляется. А без этого у него запор случится, и уж тут ты, хоть тресни, ничем не поможешь.

— Первый раз слышу, ей-богу! — сказал Денисов. — А как же тогда выкармливают? Да я сам, когда пацаненком был, крольчат выкармливал! Крольчихи-то, бывает, бросают их, дак я подбирал и выкармливал. Из соски. Еще как пили!

— Сравнил тоже — крольчата! Они только вылезут, а уже смотрят. Ты вот в лесу живешь, зайцев, чай, видишь — хоть одного слепого зайчонка видал? Да ему ишшо и недели нет, а уж он вовсю бегает да на траве пасется. А твой, — Федотыч показал на лукошко, где лежал медвежонок, — дай бог, через месяц только глядеть начнет.

Денисов верил и не верил Федотычу. С одной стороны, тот, конечно, знал, что говорил, — за двадцать-то лет охоты всякого зверья навидался, а с другой — Денисову казалось, что такого не может и быть, чтоб медвежонок не мог сам сделать свои делишки. Что человек, что зверь — одинаково устроены. Поел, попил, а там, глядишь, и приспичило. Вон младенец, только и знает, что пеленки марать. А медвежонок чем хуже?

— Не знаю, может, и твоя правда, — сказал Денисов, — да мне-то что теперь делать? Не выбрасывать же его. Завтра достану соску, и будет сосать как миленький.

Федотыч развел руками:

— Ну, тогда гляди сам, а я тебе все сказал.

Охотники, разделавшись со щами, напились чаю, покурили и велели возчикам запрягать лошадей.

— Дак приходить за щенком-то? — спросил Федотыч, собравшись.

— Приходи, конечно! — ответил Денисов. — Недельки через две заглядывай, сам и выберешь, какого захочешь. Живешь-то далече?

— В Ярышкине. Поди, слыхал про Ярышкино?

— Как не слыхать — слыхал! — усмехнулся Денисов. — У меня там друг ситный живет.

— Это кто ж такой?

— А Яшка Наконечный. Небось знаешь?

— Яшку-то? Ишшо бы не знать, первый жиган, надоел всем хуже горькой редьки. Ты-то чего с ним снюхался?

— Снюхаешься, когда он всю плешь мне проел! Озорует в лесу — спасу нет. Стреляет, все подряд, петли ставит. И никак не поймаю сукинова сына, лес насквозь знает, промеж пальцев ускальзывает.

— Ты с ним держи ухо востро, — серьезно сказал Федотыч. — Застукаешь — он и пальнуть в тебя может, за ним не заржавит. И што с человеком сталось? Я ведь Яшку-то во с каких лет знаю. Он ведь без отца и без матки рос, у Маркела Наконечного жил в дому. Ты-то Маркела не знаешь, помер он давно, а я от него много набрался. Главный охотник был Маркел-то, на всю округу. Жил вдвоем со старухой, детишек-то бог не послал. Вот он и взял Яшку к себе. Вместо сына. Все к лесу приучал, думал охотником сделать, а Яшка-то вырос да и начал чудить. Будто сглазил кто. Из дому ушел, шлялся где-то. А посля войны снова возвернулся. Маркела-то со старухой уже в живых не было, а дом-то стоял, вот Яшка и стал в нем жить. И сейчас живет, да больше все на стороне скитается. Избаловался ничего не делать-то, вот и браконьерничает. А дома у него полный разор, Яшки-то по месяцам дома не бывает, по тайге носится. Люди разное про Яшку говорят, дак разве кто знает правду-то?.. Ну ладно, бывай здоров! Жди, заскочу обязательно…