Сделавшись нежданно-негаданно владельцем дома, Яшка не проявлял никакого интереса к его благоустройству, хотя за годы беспризорности многое в нем обветшало и требовало ремонта. Яшки это словно бы и не касалось, и он жил в родительском доме как случайный человек, как прохожий, которому удалось на время заиметь какой-никакой угол.

Но в конце концов это личное дело каждого — чинить ему крышу или нет, а вот то, что Яшка жил и не работал, — над этим деревенские задумывались поневоле. Правда, тут объяснение было — Яшка приехал не откуда-нибудь, а с золотых приисков, и, надо думать, приехал не с пустыми руками. За столько-то лет небось скопил на жизнь, вот и плюет теперь в потолок.

Так полагали многие, так полагал и Фрол Ненашев, который немало бы удивился, узнай, что Яшкиных сбережений едва хватило на этот месяц, когда он жил, как кум королю, и что нынче Яшка только и думает над тем, как бы раздобыть денег.

Но зачем, спрашивается, Фролу знать, есть у Яшки деньги или нет? Зачем вообще думать о человеке, от которого никто и никогда в деревне ласкового слова не слышал? А затем, что Фрол имел на Яшку виды. Став после смерти Маркела бригадиром охотников, он не отказался бы заполучить в бригаду такого стрелка, как Яшка, и даже закидывал удочку на этот счет, но Яшка не говорил ни да ни нет, словно и сам еще не решил, как ему быть.

Такая Яшкина неуверенность подтолкнула Фрола к действию, и он решил поговорить с человеком начистоту, а не ходить и дальше вокруг да около, хотя по прежнему опыту знал, что Яшка не любит, когда кто-нибудь интересуется его делами. Но Фрол надеялся, что время повлияло и на него, что Яшка переменился, стал мягче и покладистей. Это вроде бы подтверждал разговор в день приезда, когда Яшка удивил Фрола непривычным миролюбием. Не бычился, как бывало, не смотрел исподлобья. Жизнь кого хошь обкатает, думал Фрол, направляясь в один из дней к дому Яшки.

Тот встретил его сидя на крыльце, весь какой-то помятый и вялый, словно после душного дневного сна или, наоборот, после недосыпа.

— Чего невеселый? — спросил Фрол, поздоровавшись и присаживаясь на ступеньки.

— А с чего веселиться-то? Веселка вся кончилась, — ответил Яшка, показывая на валявшуюся у его ног бутылку из-под водки.

Фрол засмеялся.

— Нашел о чем печалиться! Рази это веселка, Яшк? Оно, конешно: с устатку иной раз и хряпнешь, дак опосля хоть головой в омут.

— А это кому как. Кому в омут, а кому и нет. Ты хвостом-то не бей, Фрол, говори, чего пришел?

— Дак чего? Хотел узнать, как у тебя дела. Работать-то думашь устраиваться?

— А тебе-то чего? — прищурился Яшка, сразу напомнив того вспыльчивого и неуравновешенного человека, каким Фрол его знал. — Ты что, легавый, что ли?

— Сразу уж и легавый! А спрашиваю потому, што работать тебе так и так придется, так што давай к нам в бригаду, а? Дело знаешь, учить тебя не придется.

— Это что же — вместе с Гришкой Вагиным, значит?

Гришка Вагин был тот самый охотник, который десять лет назад, на озере, советовал поступить с Яшкой по дедовским законам, и Фрол подивился Яшкиной злопамятности.

— Да ладно тебе, Яшк! Чего старое-то вспоминать? Стоко лет прошло, войну вон каку пережили, а ты все злобянку на сердце держишь.

— Злобянку? А не будь в тот раз тебя на озере — что тогда бы?

Фрол молчал.

— А-а! — сказал Яшка. — А с этой сукой Гришкой я еще сквитаюсь. И в бригаду к тебе не пойду. Тоже мне работа — за гроши уродоваться всю зиму. Хватит, уродовался, больше не хочу. Мне деньги нужны, а не ваши копейки.

— Скажите, какой миллионер! — обиделся Фрол. — Посмотрим ишшо, как ты заработаешь эти самые деньги.

— Заработаю! Была бы башка на плечах, а деньгу всегда сшибить можно.

— Ну-ну, — сказал Фрол, понимая, что говорить больше не о чем. Все-таки он ошибся: жизнь Яшку не обкатала. Как был жиган, так жиганом и остался. А Гришке Вагину надо сказать, чтоб поостерегся. Как бы этот припадочный и впрямь чего не отчудил…

Но Яшка так и не исполнил свою угрозу. Для этого нужен был подходящий случай, а он все не подворачивался, а потом Яшка и думать забыл о своем обидчике — у него появился враг поважнее.

Фрол напрасно задавал Яшке вопрос, думает ли он устраиваться на работу, и уж тем более напрасно предлагал ему поступить в охотничью бригаду. Яшка и раньше-то только и думал о том, как бы переменить занятие и стать медвежатником; теперь же, познав в полной мере силу и власть легких денег, он и в дурном сне не мог представить себя в роли организованного охотника, которого обирают со всех сторон и которому за его работу достаются гроши — только-только, чтобы протянуть от аванса и до получки.

Нет, залезать в такую кабалу Яшка не желал. Пускай Фрол со своими дурачками борется за выполнение плана, а лично он проживет в тайге без всяких ударных вахт и соцсоревнований. И проживет получше любого Фрола.

Нам понятно зерно Яшкиных рассуждений. Уж если жизнь устроена так, что кусок хлеба надо зарабатывать горбом, то пусть этот кусок будет пожирнее. Ну и что, спросит любой, разве это плохо — не просто хлеб, но хлеб с маслом? Да нет, не плохо, но дело в том, что Яшка хотел получать масло задаром, а потому собирался наладить знакомое и прибыльное дело — отстрел лосей и медведей, тем более что народ по деревням сидел на голодном послевоенном пайке, и мясо можно было сбывать хоть тоннами.

И вообще все складывалось к Яшкиной пользе. Не надо было жить у чужих людей — целый дом в собственном распоряжении; некого стало бояться — со смертью Маркела внутренние связи охотничьего клана ослабли, а война и вовсе подкосила некогда самолюбивый и сильный род, и уже никто не соблюдал его традиций и законов.

Но, как мы помним, отсутствие жилья и чей бы то ни было нажим никогда не влияли на Яшкины желания; стоило лишь оглянуться, чтобы увидеть: все его беды шли от другого — от того, что в нужный момент у Яшки не оказывалось под рукой мало-мальски хорошего ружья.

Нынче и этой проблемы не существовало, нынче он располагал аж тремя ружьями. Одно, которое Яшка когда-то приобрел в кредит у деда Николая, он привез с собой, а два отцовских дожидались его в пустом доме, в том числе и то, что сначала было подарено отцом, а потом отнято.

В достатке было и всяких припасов к ружьям — пороха, дроби, пустых и снаряженных патронов. Эти снаряженные по давности лет могли оказаться с браком, и Яшка снарядил новые, набив ими два патронташа. Теперь можно было навестить старого дружка, о котором уже месяц не было ни слуху ни духу и без которого Яшка был как без рук.

Костя встретил Яшку с распростертыми объятиями и тут же кинулся собирать на стол. Появилась бутылка, что буквально осчастливило Яшку, совершенно ожесточившегося от двухдневной трезвой жизни. Пока Костя суетился с закуской, Яшка не утерпел и налил себе полстакана. Одним духом выпил, занюхал коркой и почувствовал, что жизнь снова обретает вкус и краски.

Как Яшка и ожидал, Костя скривился, услыхав о предложении заняться старыми делами.

Нет, он не имел ничего против хороших денег, но воспоминание о пережитом десять лет назад на озере вызывало у Кости неприятный холодок в груди. Хотя в тот раз, думал он, ему повезло: подумаешь, по зубам съездили, а подкараулят опять — просто так не отпустят. Страх перед охотниками так и не выветрился у Кости, и он за целый месяц, что прошел после возвращения их с приисков, даже не заглянул к Яшке — помнил и про озеро, и про то, как едва не попался, когда охотники устроили ему засаду у околицы.

Но Яшка успокоил приятеля. Сказал, что времена изменились и никто теперь не помешает им заниматься делами. Так что пусть Костя приходит в Ярышкино и живет у Яшки, потому как отец с матерью умерли и теперь Яшка хозяин в доме.

Такой поворот Костю несказанно обрадовал. Жизнь в родном доме была не жизнь, а мучение. Мать не давала никакого покоя, требуя, чтобы Костя устраивался на работу и приносил в дом деньги, но он не хотел и слышать об этом и потому ухватился за Яшкино предложение двумя руками. Быстро собрав свой нищий скарб, он в тот же день ушел вместе с Яшкой в Ярышкино.

Сказав, что отныне никто не помешает им, Яшка в определенной степени преувеличивал. Помешать могли, и прежде всего участковый уполномоченный, настырный и неутомимый Филипп Баринов. Он мог в любое время проверить, работает или нет недавно вернувшийся в деревню Яков Наконечный, и врубить на всю катушку, если окажется, что Яшка до сих пор разгоняет облака.

Надо было как-то оградиться от уполномоченного, и здесь лучшим прикрытием был лесхоз. С ним всегда можно было заключить договор на сбор ягод и грибов, смолы и лечебных трав, кедровых орехов и всякой разности, которую в избытке производит сибирская тайга.

Именно таким документом и обзавелись Яшка с Костей. Он открывал им свободный доступ в тайгу и надежно защищал от всех уполномоченных на свете, и под этой эгидой они повели планомерный лесной разбой. Правда, вскоре выяснилось, что тайгу теперь охраняли, что верстах в двадцати от Ярышкина стоит кордон, которого раньше не было и в помине. Это заставляло все время держаться настороже, но, слава богу, оказалось, что егерь, живущий на кордоне, скорее числится таковым, ибо по своему возрасту вполне годится Яшке и Косте в деды. Понаблюдав за ним, они уяснили, что такой егерь им не помеха. Старик сиднем сидел на своем кордоне, а если и выходил когда, то лишь для того, чтобы покосить с краю леса. В самом же лесу Яшка с Костей его никогда не видели и скоро перестали считаться с ним.

Вольготная жизнь продолжалась почти год. Подгоняемые лишь одним — побольше добыть, на медведей почти не охотились. Медведя надо было долго выслеживать, да и охота на него была небезопасна, и они полностью переключились на лосей и косуль. На них и охотиться было легче, и мясо пользовалось большим спросом. Деньги текли в карман, но, как вода в верше, в нем не задерживались. Продав мясо, Яшка с Костей накупали водки и неделю, а то и больше не показывались из дома. Пили, играли в карты и пели надрывные блатные песни. Напившись, засыпали, перепутав дни и ночи, а проснувшись, первым делом тянулись к бутылке.

Но с лета сорок шестого все круто изменилось. Куда-то исчез старик-егерь, а вместо него на кордоне объявился тридцатилетний хваткий мужик, который сразу же дал понять: с ним шутки плохи. Если старик почти не вылезал с кордона, то этот почти не жил на нем. Сутками, в дождь и в вёдро, мотался по тайге и мог в любой момент свалиться как снег на голову.

Это в масть не ложилось, и Яшка с Костей кинулись узнавать, кто такой, каким ветром занесло на кордон. Оказалось, старикан ушел на пенсию, и теперь всеми делами заправляет этот самый хват. Фронтовик. Фамилия — Денисов. Узнали даже и то, что у Денисова нелады с легкими, и тут же прилепили прозвище — «Чахоточный».

Но какой бы ни был, а легкой жизни пришел конец. Теперь все приходилось делать с оглядкой, но даже и это не всегда помогало. Несколько раз егерь буквально заставал их на месте, но спасало хорошее знание леса, чего пока не хватало егерю. Пока он соображал, в какую сторону податься, чтобы отрезать браконьерам путь к отступлению, Яшка с Костей потайными тропами уходили в глубь тайги, а оттуда пробирались на заимку, которую построили хотя и неподалеку от деревни, но в укромном месте, которое не всякий мог отыскать. Заимка, по сути, была вторым домом, где они жили неделями. Туда сносили добычу, там хранили ее, оттуда Костя отправлялся по деревням сбывать мясо.

И вот всему этому благополучию грозил полный разор. Рано или поздно егерь должен был выследить их, застать с поличным, и это были не выдуманные страхи, а реалии ближайшего будущего. Егерь становился профессионалом на глазах. Его поведение в лесу отличалось трезвостью и разумностью, он уже не тыркался, как слепой котенок, а действовал точно и рассчитанно, и Яшке с Костей с каждым разом приходилось выкладываться до конца, чтобы уйти от погони.

В конце концов такая методичная облава ожесточила их, и они решили для острастки выстрелить разок-другой по егерю. Стреляли, конечно, не целясь, однако всякий знает: шальная пуля — дура. Но егерь и под обстрелом не запаниковал, не заметался. В нем за версту чувствовались смелость и армейская сноровка, и браконьеры поняли, что перед ними человек, которого просто так не запугаешь, и что с ним придется попортить нервы.

Впору было сворачивать дело и уходить куда подальше, и Костя был не против этого, но Яшка, что называется, закусил удила. Куда уходить, когда здесь все под рукой — и дом, и заимка, и снаряжение? А этому законнику когда-никогда надоест гоняться за ними. Спервоначала-то все прыткие, а когда поймут, что к чему, куда и прыть девается. А кто не понимает — с тем и по-другому поговорить можно…

Яшка не знал, что егерю известно, с кем он имеет дело, но у него не было никаких вещественных улик, чтобы привлечь Яшку к ответственности. Не пойман — не вор. И это еще больше возбуждало Яшку и вызывало у него насмешливое отношение к егерю. Близок локоток, да не укусишь! Иди, заявляй, что, мол, Яшка Наконечный — браконьер. Кто тебе поверит? Ты его хоть раз за руку схватил? Нет? Тогда стой и не мычи.

Но эти насмешки стали со временем пустой похвальбой. Егерь так поставил дело, что нельзя было ни охнуть, ни вздохнуть. Он появлялся как из-под земли, и приходилось бросать добычу и уносить ноги. Вконец разъяренный, Яшка поклялся, что завалит егеря, как лося, пусть только тот встретится им еще раз на узкой дорожке.

Чем кончилось это противостояние — читателю уже известно, однако от него пока что скрыты многие детали и дальнейший ход событий, и сейчас самое время рассказать обо всем.

Оставив Денисова на верную погибель в лесу, Яшка посчитал, что отныне их положение станет надежным и спокойным, как и раньше. Вряд ли отыщется еще такой же дурак, который будет гоняться за ними сломя голову. Костя разделял это мнение, хотя и не уставал повторять, что надо было пристрелить егеря.

Как бы там ни было, отныне сообщники чувствовали себя спокойно и с прежней ненасытностью обделывали свои дела.

И вдруг как гром среди ясного неба: Денисов жив! Сначала оба не поверили в это, но скоро слухи подтвердились, вызвав у Яшки с Костей самый натуральный шок. Но он быстро прошел, уступив место страху. Живой Денисов был для них приговором, и надо было немедленно что-то делать. Но что? Лечь на дно, предложил Костя, особенно напуганный неожиданными событиями. Исчезнуть, затаиться, выждать. Для этого лучше всего подходила заимка, о которой никто не знал, и они тихой сапой, стараясь не попасться людям на глаза, перебрались туда. Но за деревней следили, чтобы быть в курсе происходящего и в случае опасности упредить своих врагов. Кто ими будет — об этом не надо было и гадать. Конечно, сам Денисов, а вкупе с ним и этот гвоздь, Филипп Баринов. Уж он-то не пропустит случая, будет носом рыть землю.

Но расчеты не оправдывались. Денисов, правда, побывал в Ярышкине и даже покрутился возле Яшкиного дома — так ведь чего крутиться, когда замок на дверях. А вот Баринов так и не появился в поле зрения, и это особенно удивляло Яшку с Костей. Как же так? Неужели Денисов никуда не заявил о том, что его чуть не убили? Не мог не заявить. Но тогда почему не видно и не слышно Баринова?

Что-то во всей этой неизвестности настораживало Яшку с Костей, они подозревали в ней какой-то подвох, но в чем он мог заключаться — представить не могли.

В напряженном ожидании прошел месяц. Возмездие, неизвестно почему и неизвестно кем, откладывалось, и постоянная тревога, в которой находились Яшка и Костя, постепенно утихала. Они уже не сидели безвылазно на заимке, а стали более или менее открыто появляться в деревне. Там их никто не поджидал, никто не смотрел на них косо, и это окончательно убедило их в том, что вся история с Денисовым кончилась для них благополучно. Почему — этого они не могли объяснить, да и не пытались доискиваться до первопричин. Пронесло — и пронесло, и слава богу.

Однако такая успокоенность могла обернуться черт знает чем, и, чтобы не быть застигнутым врасплох, Яшка решил не упускать Денисова из виду. Какое-то чувство говорило ему, что егерь не зря затеял свою непонятную игру, и Яшка вменил Косте в обязанность наблюдать за кордоном, чтобы не пропустить неожиданной вражеской вылазки.

Наблюдательный Костя, от которого, как от старой вороны, не могла ускользнуть ни одна мелочь, исправно нес свою новую службу, но ничего подозрительного в действиях Денисова не замечал. Зато с удивлением заметил другое: оказывается, на кордоне жил медвежонок! На вид ему было месяцев восемь, и он еще не достиг нужных охотнику кондиций, однако уже к следующему лету должен был стать вполне промысловым медведем, что Костя и отметил для себя.

Зима как бы развела враждующие стороны. Зимой невозможно было спрятать следы разбоя, и все зимние месяцы Яшка с Костей предпочитали сидеть либо дома, либо на заимке, охотясь только на тетеревов и глухарей, за которыми не надо было забираться в самую глубь тайги. Сняв осаду с кордона, они целых полгода ничего не знали о его жизни и о тех событиях, которые произошли там в преддверии зимы, в ее разгар и ранней весной. Они не видели попыток Белуна устроиться на зиму под березой и того, как Денисов увел медведя в лес, и уж тем более его возвращения. Лишь в мае, когда Костя решил по старой памяти узнать, чем дышит их общий знакомый, односторонняя связь с кордоном была вновь налажена. Тогда-то, увидев сильно выросшего Белуна, Костя и подумал, что пора рассказать о медведе и Яшке.

Посвящая его в свои знания, Костя не сомневался, что их планы относительно Белуна совпадут. Да и о чем было спорить, когда дело было ясным: чем неделю, а то и две гоняться за медведем по тайге, лучше взять его без всяких усилий. Для этого нужно лишь подкараулить, когда егерь уйдет в обход, а там — дублетом по этому самому медведю, которому и убежать-то нельзя, поскольку на цепи сидит. Тут, правда, могла поднять хай егерская собака, но Костя знал, что Денисов чаще всего берет ее с собой в обход. Ну а окажется дома — особой помехи не будет: на собаку дублета не понадобится, одного патрона хватит.

Но Яшка озадачил Костю, сказав, что медведя убивать не будут. Надо увести его с кордона. Костя так и покатился от хохота. Увести! Сказанул тоже! Да он что твой бычок, только в десять раз сильнее. Он тебе так уведет, что и «мама» сказать не успеешь. Да и зачем уводить? На хрена им медведь? Не на хрена, а для дела, сказал Яшка. Посадим на цепь на заимке и будем на нем собак испытывать, которые по медведю потом пойдут. Знаешь сколько в деревнях таких собак? Тьма-тьмущая. А как узнать, какая из них будет брать медведя, а какая нет? Лучше всего на живом звере испробовать. А где ты живого возьмешь? Их только цыгане держат и дерут за травлю втридорога. А мы по дешевке пустим. Нам много не надо — по бутылке в день будет капать, и то хорошо.

Костю Яшкина задумка привела в полный восторг, но он не представлял, как они вдвоем справятся с медведем. Пускай и с молодым. Справимся, успокоил его Яшка. Ему большого хода нет, раз на цепи, а мы еще и путо с собой захватим. Опутаем так, что и не пошевельнется. Но это на крайний случай. А самый верный — мед. За мед любой медведь плясать перед тобой будет. Понял, голова еловая?

Все получилось почти что так, как и представлял себе Яшка, с одной лишь разницей — увести Белуна оказалось не под силу. Увидев перед собой чужих, медведь повел себя так агрессивно, что нечего было и думать о том, чтобы подойти к нему. Не помог и мед, который Яшка протягивал медведю на конце палки. Он слизывал его, но добрее не становился. Оставалось одно — накинуть на него путо, что они и сделали. С горем пополам скрутили Белуна, но это ничего не решало. Медведь весил, как хороший кабан, и они не могли унести его даже в спеленутом виде. Здесь без лошади нечего было делать, но и в этом судьба шла им навстречу — за домом, на луговине, пасся мерин, а возле сарая стояла телега, на которой можно было увезти хоть слона. В самом же сарае нашлась упряжь, и они, вооружившись уздечкой, пошли ловить мерина. Но тут везение кончилось. Мерин оказался строптивее медведя и не подпускал их к себе — бил задом, кидался с оскаленными зубами, а когда чувствовал, что эти угрозы не помогают, убегал.

Измучившись ловить его, они посидели возле изнемогшего в борьбе с путом Белуна, покурили. Пользуясь моментом, Костя предложил застрелить медведя, говорил, что зря теряют время, не дай бог, нагрянет Денисов, и тогда придется брать ноги в руки и драпать не солоно хлебавши. А застрелим, так хоть с мясом будем. Пудов пять унесем, и то хорошо.

Но Яшка ни на какие уговоры не поддался. Велел Косте: ты карауль здесь, а я смотаюсь к цыганам за лошадью. Если объявится егерь — бросай все и смывайся в лес.

Идти за лошадью, когда до ближайшей деревни километров пятнадцать, не меньше, было не с руки — пока ходишь, глядишь, и хозяин вернется, — но другого выхода не было. В конце концов могло и повезти, Денисов мог запоздниться, так что это была та ситуация, когда говорят: риск — дело благородное. Правда, нам известно, что никакого риска тут не было, а было лишь счастливое для воров стечение обстоятельств, поскольку Денисов ушел в Ярышкино с ночевкой, но Яшка об этом не знал и, стало быть, рисковал.

Через два с лишним часа он прискакал к кордону на взмыленной лошади, не надеясь уже застать там Костю, но, к его удивлению, тот был на месте. Оказалось, что Денисов так и не появился, но это не успокоило Яшку, а, наоборот, заставило спешить. Не появился — так появится, дело идет к вечеру. С горем пополам запрягли лошадь — упряжь мерина была для нее велика, взвалили Белуна на телегу и погнали ее через луговину в лес. Ехать по большаку остерегались — на нем, неровен час, и сойдешься с егерем нос к носу, а в лесу, какой бы он ни был, всегда отыщутся нужные стежки-дорожки…

И вот пошел седьмой месяц, как Белун жил на заимке у Яшки. Попадись он сейчас на глаза Денисову, тот вряд ли узнал бы в нем того сильного и жизнерадостного зверя, которого когда-то кормил из своих рук. Привязанный толстой цепью за дерево, он был похож не на медведя, а на какое-то странное, не известное науке существо с взъерошенной шерстью, сквозь которую выпирали ребра, с горбатой, уродливой спиной и с глубоко запавшими, потерявшими живой блеск глазами, в которых перемешались первобытная злоба, страх и тоска.

Яшка оказался прав. Окрестные деревни быстро узнали о Белуне, и на заимку толпами повалили охотники с собаками. За полгода Белун перевидал их видимо-невидимо, и все они испробовали на нем свою злость и свирепость и свои клыки. Науськиваемые хозяевами, они бросались на привязанного медведя и, побуждаемые вековечным инстинктом, старались вцепиться Белуну непременно в зад, а он, при криках людей и собачьем рычании, метался на короткой цепи и изо всех сил отбивался от собак, ненавидя и боясь их.

Через месяц на нем не было живого места, но на это никто не обращал внимания. Собак все вели и вели, и они, лаем поддерживая в себе отвагу, кидались на него вновь и вновь. Ими тоже владел страх, но, выросшие в неволе, они подчинялись людским командам и окрикам, терпя боль от медвежьих когтей и не обращая внимания на кровь. Белун чувствовал этот скрываемый страх, и это давало ему силы для сопротивления, но иногда среди собак встречались такие, которым страх, казалось, был неведом. Их не останавливали ни боль, ни раны, они нападали молча и держались до конца, и он боялся таких больше всего. Безрассудная ярость, с какой они кидались в схватку, устрашала даже его, дикого зверя, ибо эта ярость шла не от природы, а была привита им искусственно веками жизни среди людей.

Как и всякий зверь, он жаждал покоя, а покоя не было. С утра и до ночи он находился на виду и с утра и до ночи подвергался боли и оскорблениям. Боль доставляли собаки, а когда не было травли, над ним глумился вечно пьяный Яшка. Словно испытывая наслаждение от своей жестокости, он не упускал случая пнуть медведя, запустить в него пустой бутылкой или обругать омерзительными матерными словами. Яшке казалось, что медведь не понимает этих слов, но он понимал все, и у него день ото дня копилась ненависть к этому дурно пахнущему, злому человеку. Выплескивая ее, он рвался с цепи и старался дотянуться до Яшки когтистой лапой, но тот, даже пьяный, был всегда начеку и лишь смеялся над попытками Белуна, дыша на него табаком и водочным перегаром. Замахивался:

— У-у, черная немочь! Я те покажу! — И озирался, ища, чем бы запустить в медведя.

Животные не чувствуют течения времени. Им понятна смена дня и ночи, зимы и лета, но не дано физически ощутить протяженность чего-либо во времени. Понятия «долго» и «быстро» для животных не существует, и это как раз и спасает их от опасности чрезмерных напряжений, которые грозят болезнями, смертью, безумием. Наделив животных столь нужным для них качеством, природа словно бы предвидела те неисчислимые страдания, которые предстоит вынести ее бессловесным детям в земной жизни и которые возможно перенести, лишь когда не чувствуешь длительность боли, унижений, издевательств.

Только это и спасало Белуна в его новой жизни. Но как долго могла действовать такая невосприимчивость? Ведь даже природа вряд ли могла предположить, что никакой иммунитет не спасет животное, если на него распространит свою ненависть человек. Здесь природа была бессильна, и рано или поздно Белуна ожидало только одно — безвременная и позорная гибель на цепи. Здесь мог помочь лишь случай.