Потеряв всякую надежду найти Белуна, Денисов постепенно сузил круг поисков, а с началом зимы и вовсе отказался от них. Уж если не нашел по горячим следам, то теперь не найдешь и подавно. Да, может, и нечего искать-то, может, и косточек уже не осталось… И когда за неделю до Нового года на кордон неожиданно заявился Федотыч, Денисов не мог и подумать, что его приход имеет какое-нибудь отношение к Белуну.

— Ну, парень, — сказал Федотыч, едва успев войти, — кажись, нашел твово ведмедя. Он хоть и похож сейчас на черта с рожками, но точно говорю — твой.

— Ей-богу? — спросил Денисов взволнованно. — Где же нашел-то?

— Дак где ж ишшо — у Яшки.

— Как же так — у Яшки? Ведь был же я у него, два раза заходил, и оба раза замок на дверях. Ты сам тогда сказал, что, наверное, калымит где-то.

— Мало што сказал! Сам до вчерашнего дня так думал, а вчера все своими глазами увидел. Вот случай так случай! Встречаю на той неделе знакомого, тоже охотника. Здорово, говорит, Иван Федотыч. Как жизнь, как дела? Ну я возьми да и скажи: собаку, мол, пора натаскивать, а окромя как у цыган, не у кого. А те, сам знаешь, скоко дерут. А он мне: а зачем у цыган? Горелую Падь, чай, знаешь? Там два мужика на заимке, а у них ведмедь. Дай на бутылку и трави, скоко хошь. Я, говорит, со своей Пестрей ходил уже. Какая, спрашиваю, заимка? Сроду никакой заимки там не было. А ты, чем спорить, Иван, лучше сходи, тогда все и узнаешь. Ну я и пошел. Прихожу в эту самую Падь — и верно, заимка. В стороне сосна, а к ней ведмедь привязан. Я как глянул — мать чесная, твой! Худющий, ободранный. Ну я Разгона привязал к кустику, а сам, значит, за хозяином. Токо в дверь, а он мне навстречу. У меня, веришь, шапка чуток с головы не свалилась — Яшка! Вот уж чего не ждал, дак не ждал. Да и он поначалу опешил. А опосля набычился, што бык мирской. Иди ты, говорит, отсюдова вместе со своей собакой.

— Чего это он? Всем можно, а тебе нельзя?

— Нельзя, стал быть. Ты не в курсе, а ведь Яшка во с каких лет меня не любит. Просился ко мне в помощники, а я отказал. Нельзя было брать его, а он, видать, подумал, што я не хочу. Ну и затаил зло. И ведь до чего злопамятный — до сих пор, как увидит, так сразу морду и отвернет. А уж нынче-то потешил сердце. Как же — самого Федотыча прогнал!..

— Горелая Падь — это где? — спросил Денисов. — Что-то у себя не припомню такой.

— Потому и не припомнишь, што не у тебя. Дурак, што ли, Яшка-то, штоб у тебя заимку ставить? Другое место нашел.

— Далеко?

— Отсюдова-то? Верст двадцать точно будет. По ту сторону Ярышкина.

— Ну спасибо тебе, Иван Федотыч! — с чувством сказал Денисов. Похититель обнаружился, и то, что им оказался Яшка Наконечный, еще больше усугубляло его вину перед Денисовым, который сразу же и бесповоротно решил рассчитаться с Яшкой за все. Он по-прежнему не знал, что он с ним сделает, но в данный момент это было неважно. Главное — встретиться с Яшкой.

— Ты мне растолкуй, как мне до Пади добраться.

— Растолковать-то недолго, да токо не сердись, Лексей, одного я тебя не пущу. Ты не знаешь, што за человек Яшка, а я знаю. Да и не один он на заимке. Врать не буду, второго не видел, но двое их. Небось и второй — жиган вроде Яшки, так што делай што хошь, а одного не пущу. Да ежели и отдадут тебе твово ведмедя — рази ты один с ним справишься? Он за полгода-то озверел от такой жизни.

Этот довод больше всего подействовал на Денисова, да и вообще его трогала забота о нем Федотыча, который готов был рисковать ради него, и он не стал спорить с охотником.

Неожиданное известие взбудоражило Денисова, и он готов был хоть сейчас отправиться в дорогу, но Федотыч охладил его, сказав, куда же идти на ночь глядя. Охотник ни словом не обмолвился о том, что уже отмахал двадцать верст, но тут Денисов и сам спохватился, что выглядит нахал нахалом, и прикусил язык.

Утром вышли налегке, лишь Денисов нес литровую банку с медом, которую посоветовал захватить Федотыч.

Яшка и на этот раз оказался на заимке один. Где находился его сообщник, Денисов не знал, зато догадывался, что это за птица — конечно, тот, цыганистого вида парень, который в тот раз уговаривал Яшку пристрелить Денисова.

Яшка, увидев незваных гостей, как припадочный, закосил глазами. Денисов еле сдержал яростное желание немедленно ударить промеж этих косящих, с красноватыми белками глаз. Успеется, сказал он сам себе. Обойдя, как столб, Яшку, он подошел к сосне, под которой на короткой цепи с маниакальной устремленностью взад-вперед ходило существо, лишь отдаленно напоминавшее медведя. Отощавшее, с выдранной шерстью, покрытое засохшими струпьями, оно вызывало брезгливость и жалость.

Подготовленный рассказом Федотыча к худшему, Денисов тем не менее не мог вообразить подобного.

— Что ж ты, сволочь, с ним сделал? — страдальчески спросил он, поворачиваясь к Яшке.

— А ты думал, я ему курорт устрою? — ответил тот, с ненавистью глядя на Денисова. Чувствовалось, что он на грани срыва, бурной, как вспышка, истерики, когда типы вроде него бьют чем ни попадя об пол и рвут на груди рубахи.

Денисов был не в лучшем состоянии, но по-прежнему сдерживал себя. Сначала нужно было освободить Белуна, а уж потом думать, как поступить с Яшкой.

— Белун, Белуша! — позвал он.

Но медведь не обратил внимания на зов, продолжая ходить как заведенный. Ритм этой странной, словно кем-то или чем-то управляемой, ходьбы все убыстрялся, но короткая цепь не давала разгона и, натягиваясь, едва не опрокидывала Белуна.

Забыв про наказы Федотыча, который по дороге наставлял не лезть сразу к медведю, Денисов безбоязненно пошел к нему, но Федотыч ухватил его сзади за полушубок.

— Сдурел, ей-богу! Он тебя причешет, так причешет. С подходом надо. Про мед-то забыл, што ли?

Конечно, забыл. С этой сволочью Яшкой о чем хочешь забудешь.

— На-ка, — сказал сзади Федотыч. Оказывается, он уже обмакнул конец длинной палки в мед и теперь протягивал ее Денисову. Тот взял палку и в свою очередь протянул ее Белуну.

— Белуша, Белуша! — снова позвал он.

Палка находилась в слишком соблазнительной близости от медведя, чтобы не учуять запах меда. Будто наткнувшись на что-то, Белун с ходу остановился. Его влажные черные ноздри с силой втянули воздух, в котором вдруг разлился такой соблазнительный и знакомый запах, и тут же медведь обнаружил, что этот запах исходит от папки, подсунутой под самый нос. Он лизнул ее и обнаружил, что никакого обмана нет, палка и в самом деле обмазана медом. Тогда он обхватил ее передними лапами и стал жадно лизать.

— Белун, Белуша! — приговаривал Денисов, вновь и вновь подсовывая палку медведю.

Было не совсем понятно, вспомнил ли медведь свое имя, но постепенно угрюмость и одичалость исчезали из его маленьких близко посаженных глаз, он нетерпеливо тянулся к палке, и наконец Денисов, выбрав удобный момент, погладил Белуна по голове. Тот не проявил никакой враждебности, и тогда Денисов решился — намазал медом палец и протянул его медведю вместо палки. Белун не сделал никакой разницы, дочиста облизал палец и потянулся к Денисову за новой порцией.

— Ну умник, ну молодец! — похваливал его Денисов и, макая палец в подставленную Федотычем банку, щедро потчевал Белуна медом.

— Ты не все скармливай-то, — предупредил Федотыч, — на дорогу оставь.

Самое трудное было достигнуто, Белун не проявлял никакой агрессивности, и теперь можно было попробовать отвязать его. Но прежде Денисову хотелось закруглить все дела с Яшкой, который, как ни в чем не бывало, стоял в стороне и наблюдал за действиями Денисова. Такая откровенная наглость наконец-то взяла того за живое. Ну, сволочь, даже не ушел от греха подальше, как будто и не виноватый!

— А ты не стой тут, — сказал Денисов, чувствуя, как в нем закипает злость. — Сначала ружье мне верни, а потом дальше поговорим.

У Федотыча удивленно поднялись брови. Он думал, что Денисов знает Яшку издалека, а, оказывается, все не так. Раз требует отдать какое-то ружье, значит, близко знались.

Охотник и представить не мог, что сказанная фраза имеет отношение к драме, в последнем акте которой он принимал непосредственное участие и которая лишь поэтому не перешла в трагедию.

— Эва, схватился! — насмешливо сказал Яшка. — Ружье! Было да сплыло! Кто ж знал, что ты такой живучий!

Несколько мгновений Денисов пристально смотрел на Яшку, словно раздумывая, не броситься ли на него, потом повернулся и быстро пошел к заимке.

Яшка, не понимая, чего надумал Денисов, спокойно наблюдал за ним, но, когда тот взялся за дверную ручку, спокойствие покинуло его.

— Только войди! — закричал он и кинулся вслед за Денисовым. Но тот уже толкнул дверь и вошел в заимку. Федотыч, чувствуя накал страстей, поспешил на помощь Денисову.

Что снаружи, что внутри заимка имела одинаково убогий вид. Неумело сложенная, растрескавшаяся печка, кое-как сколоченный стол и двое деревянных нар вдоль стен. Охапка дров в одном углу, куча пустых бутылок в другом. Единственным, что скрашивало внутренность этого пропахшего кислыми овчинами притона, было ружье с прикрепленной к ложу медной пластинкой, которое висело над одними из нар.

Это ружье и привлекло внимание Денисова. Опередив вбежавшего следом за ним Яшку, он сорвал ружье с гвоздя.

— Повесь!! — не своим голосом закричал Яшка, судорожно дергая щекой.

— А ты сильней ори, может, дружок твой услышит, — посоветовал ему Денисов.

— Повесь, говорю! — хрипло повторил Яшка. — Повесь, сука Чахоточная! Эх, не послушал я тогда Костю! Гнил бы ты сейчас, как волчья сыть, козел дешевый!

Холодное бешенство захлестнуло Денисова. Выпустив из рук ружье, он изо всех сил ударил Яшку в ощеренный рот. Удар получился плотным, Яшка, плюясь кровью, полетел под стол. Но тотчас вскочил и схватил лежавший на столе нож.

— Давай, — сказал Денисов, не делая попыток поднять упавшее ружье и использовать его для защиты. — Давай, шпана! Посмотрим, кто кого! — Никакого страха он не испытывал, и ему хотелось схватиться с Яшкой именно голыми руками, чтобы ими и разорвать его.

Но драке помешал Федотыч. С проворством, которого Денисов никак не ожидал от грузной фигуры охотника, он шагнул к Яшке и перехватил его руку с ножом. Яшка задергался, пытаясь вырваться, но вдруг вскрикнул и выронил нож. Федотыч наступил на него ногой, оттолкнув от себя Яшку.

— Я тебя, пащенок, за Лексея по стенке размажу. Понял? Отдай ты ему это ружье, парень, — обратился он к Денисову. — Пускай подавится. Ты погляди на него — ну какой это человек? Сопли красные распустил, смотреть противно…

Ружье Яшке оставили, но отобрали все патроны, чтобы не получить пулю в спину. Потом отвязали Белуна и пошли прочь от заимки.

Не доходя до Ярышкина, распрощались. Федотыч вызывался проводить Денисова до самого кордона, но тот не согласился ни на какие уговоры. Федотыч и так помог ему во всем, и нечего было тащить его в такую даль.

— Ну гляди, — сказал Федотыч. — Кажись, признал тебя ведмедь-то, так што дойдете потихоньку. Ты токо смотри, штоб меда на всю дорогу хватило, не больно-то пичкай его. — Потом укорил: — Чего ж не сказал, что это Яшка тебя тогда? А ведь я спрашивал.

— Не хотел впутывать тебя. Мое это дело, и ничье больше.

— Ишь ты какой — не хотел впутывать! А жизнь-то взяла да и сама впутала. И тебя не спросила. Жизнь, Лексей, не омманешь. Вот ты не заявил на Яшку, а зря. Убил бы он тебя в тот раз, а у тебя дети малые, жена. Им-то каково? Яшке-то все равно, он человек пропащий. Да и дружка его я тоже знаю. Костя-цыган, такой же жиган, што и Яшка. По им по обоим веревка давно плачет. А тебе опять же неудобство будет. Яшка тебе сегодняшний день не простит. Так што мой тебе совет — остерегайся. Бояться не бойся, но по сторонам поглядывай. А лучше всего — заяви куда следует. Вон Филиппу мигни токо, он их враз за одно место возьмет. Им за все их дела припаяют как миленьким.

— Там посмотрим, — уклонился от прямого ответа Денисов.

Федотыч оказался прав — до кордона Денисов с Белу ном добрались благополучно. По дороге медведь почти не артачился, а если иногда какая блажь и накатывала, Денисов тотчас протягивал Белуну обмазанный медом палец. И медведь успокаивался.

Над тайгой уже синели сумерки, когда они подошли к кордону. Почуя их приближение, за домом залаяла Найда, выскочила из-за угла и стремглав бросилась к калитке. Просунула острую морду в щель, и лай сменился радостным поскуливанием.

— Смотри-ка, узнала! — удивился Денисов. — Полгода в глаза не видела, а узнала!

Он отодвинул щеколду и открыл калитку. Найда, взлаивая от охватившего ее возбуждения, вприпрыжку кинулась к стоявшему позади Денисова Белуну.

— Ну поцелуйтесь, поцелуйтесь! — сказал Денисов, проходя в калитку, уверенный, что медведь и собака последуют за ним. Но то, что произошло в следующую же секунду, заставило его остановиться как вкопанного. Увидев Найду, Белун вдруг осел назад и молниеносно взмахнул передними лапами. Найда с визгом подлетела в воздух, тяжело упала на снег и забилась на нем, окрашивая сумеречный синий снег темно-красной кровью.

Денисов стоял пораженный. Найда по-прежнему билась, но уже не визжала, а хрипела. Белун злобно рычал и сидел в прежней позе, словно ожидал нападения.

Наконец до Денисова дошла суть случившегося, он подбежал к Найде и присел над ней. И сразу понял, что она умирает — левый бок и живот собаки были разорваны медвежьими когтями, виднелись разбитые ребра и внутренности.

— Э-эх, ма…

Все объяснялось проще простого. Полгода каждодневной жестокой травли выработали у Белуна лишь одну реакцию на собак — мгновенную реакцию защиты. Медведи и в дикой природе частенько отбиваются от врагов именно так — сидя и орудуя при этом только передними лапами. Опытная собака-медвежатница знает, как уходить от таких ударов; Найда за всю свою жизнь охотилась только на белок и, кидаясь к Белуну в радостном материнском порыве, не знала, что вызовет этим у озлобленного и затравленного медведя лишь испуг и инстинктивное желание защищаться.

Стоя над умирающей собакой, Денисов думал о том, как быстро начинают сбываться слова Федотыча, сказавшего два часа назад, что от Яшки ничего, кроме неудобств, ждать не придется. И вот они, эти самые неудобства. Ведь не кто иной, как Яшка, превратил Белуна в дикого и злобного зверя, каким он никогда не был. И кто мог сказать, какие неожиданности еще поджидают Денисова и Белуна?..

С трудом успокоив взбудораженного медведя, Денисов привел его на двор и привязал на старое место под березой. Потом взял лопату и в наступивших сумерках пошел хоронить Найду.