Кроме как к Косте, идти было некуда — бумажку с адресом, который дал отец, Яшка выбросил. Не собирался ни у кого жить из милости. Как и где устроится — пока не знал, но надеялся что-нибудь придумать. К Косте же надо было зайти обязательно: чтобы укоротить язык собаке брехливой и чтобы забрать берданку, потому что без ружья Яшка не мыслил дальнейшей жизни. Будет ружье — будет и все остальное.

На рассвете Яшка добрался до Костиной деревни. Постучал в окошко, Костя вышел на крыльцо заспанный, измятый, как тряпка. От него так и несло перегаром, и это еще больше озлило Яшку: продал, тварь такая, а сам пьет как ни в чем не бывало.

Увидев Яшку, Костя позвал его в дом, но Яшка отказался от приглашения. Вместо этого увел Костю подальше от посторонних глаз и там в кровь избил его. Костя, догадавшийся, за что с ним так расправляются, не сопротивлялся, только кричал, что не хотел продавать Яшку, а проговорился случайно, по пьяному делу. Яшке это было все равно, и он, распалясь, как и всегда, при виде крови, бил Костю до тех пор, пока не ободрал об него все кулаки.

Потом они сидели возле какой-то канавы, и Костя, всхлипывая от боли и обиды, смывал с лица кровь, а Яшка хмуро курил и думал о своем.

Отведя душу, он уже не испытывал к сообщнику прежней злости, тем более что его нельзя было вычеркнуть из дальнейших планов, как это Яшка намеревался сделать сгоряча. Костя был нужен. Во-первых, у него можно было пожить какое-то время, пока не подвернется что-нибудь подходящее, а во-вторых, несмотря ни на что, Яшка не собирался бросать дело, к которому прикипел и в котором нельзя было обойтись без помощника. Правда, в отместку за избиение Костя мог отказать как в первом, так и во втором, однако, рассудив трезво, Яшка отбросил это опасение. Без Яшки у Кости не было никакой дороги, разве что опять за решетку.

Конечно, в настоящий момент и у Яшки положение было аховое, но он рассчитывал быстро поправить его. Для этого требовалось только одно — деньги, чтобы купить хорошее ружье. У Яшки денег не было, зато он знал, как добыть их — завалить парочку лосей, и вся недолга. Для него это дело нетрудное, а мясо продаст Костя, у которого всяких покупателей хоть пруд пруди.

Тут, верно, кое-что смущало Яшку: лоси-то лоси, да не нарваться бы в лесу на своих. Кто их знает, что на уме держат, долдоны здоровущие? Отец-то вон как орал: убьют. Может, не зря орал? И все же, вспоминая знакомые лица охотников, Яшка не верил такой угрозе. Да хоть бы и поверил, выхода все равно не было. Деньги требовались позарез, и надо было взять их, пусть даже с риском. Это только разжигало Яшку, поднимало в нем злость. Пусть только сунутся, думал он. Застрелю любого.

Костя, виноватый кругом, во всем согласился с Яшкой, а когда тот сказал, что поживет у него, — не то что согласился, а прямо-таки ликовал и тут же потащил милого друга в дом. Там, к радости Яшки, нашлась выпивка, и они отметили «новоселье».

Костина мать совсем не обрадовалась нежданному постояльцу, но Яшка успокоил ее, заявив, что поживет недолго и не надо о нем заботиться. Было бы где спать, а прокормиться Яшка и сам прокормится. Еще и в дом будет приносить, так что не задарма жить станет.

Сказав так, Яшка через минуту забыл обо всем, но, пожив у Кости несколько дней, увидел, что с едой в доме и в самом деле туго. Корову Костина мать не держала, и в хозяйстве были лишь три овцы да куры. Тут хочешь не хочешь, а вспомнишь про обещанное, и в один из дней Яшка приволок из лесу целую связку тетеревов. Их можно было бы приносить и дальше, но дело упиралось в патроны, которых оставалось раз-два и обчелся. Тратить последний запас на каких-то тетеревов мог только дурак, и Яшка велел Косте раздобыть проволоки — наделают петель и будут ими ловить кого угодно. За Костей дело не стало, он принес целый моток проволоки, и они, наготовив петель, ни дня не сидели без мяса.

Обучив Костю ставить петли, Яшка с чистой совестью устранился от забот о пропитании, взявшись за главное — за поиск и отстрел лосей. Время для этого стояло подходящее, сентябрь, у лосей начинался гон, и теперь их можно было выследить по реву, а не бегать по лесу наудачу. Конечно, требовалось знать лосиные места, но уж здесь-то Яшка был как рыба в воде, не зря столько лет мотался по тайге, чтобы не заприметить, где чаще всего собираются лоси.

Щучье озеро, что лежало километрах в двенадцати от деревни, было как раз таким местом. К озеру с одной стороны выходила большая марь — отложистое угорье с редким лесом, где чаще всего держались лоси во время гона, и Яшка наладился туда в первую очередь. Велел собираться и Косте — если повезет, вдвоем можно было притащить пудов пять мяса.

На озеро добрались к половине дня. Оставив Костю с амуницией на берегу, Яшка пошел на разведку и сразу же убедился, что лоси не покинули насиженного места: везде были следы, помет и лосиные погрызы — объеденные кусты малины и осинника. А скоро Яшка наткнулся на токовище — большой вытоптанный клин среди мелколесья, где быки обхаживали коров. И хотя ни одного лося Яшка так и не увидел, причин для уныния не было — любовные игры у зверей начинались обычно с вечера, так что и ждать их следовало на вечерней зорьке.

Вернувшись назад, Яшка наказал Косте дожидаться его на берегу, а сам, наскоро поев хлеба с мясом, ушел тем же ходом на марь.

Бабье лето уже вызолотило тайгу, испещрило все вокруг осиновым багрянцем, и лучи садящегося солнца ярко высвечивали эту позолоту и красноту, слепили глаза и мешали смотреть. Впрочем, сейчас Яшка полагался больше на слух, напряженно ожидая, не раздастся ли в лесной тиши призывный бычий рев. И когда из глубин мари наконец-то донесся так хорошо знакомый ему звук, он осторожно двинулся в ту сторону, где в страстном нетерпении маялся забывший о всякой опасности бык. Сам он меньше всего интересовал Яшку — бычье мясо во время гона никуда не годно, поскольку пахнет непонятно чем, но бык мог вывести на корову, чье мясо хорошо всегда, и Яшка крался, побуждаемый надеждой, что лосиха откликнется на зов. Охотничий азарт целиком завладел им, однако он ни на секунду не забывал о главном — подходить к зверю с подветренной стороны и шел к быку по широкой дуге, постепенно выводя его на ветер и опасаясь, как бы не переменилась тяга.

Рев раздавался совсем рядом. Это был даже не рев, а громкие отрывистые звуки, как будто какой-то великан кричал в пустую бочку.

Яшка остановился. Идти дальше было опасно, можно было выскочить прямо на зверя, и Яшка, встав за дерево, решил подождать. По его расчетам выходило, что бык вот-вот покажется, но тот как запропастился, хотя и не переставал реветь. Но теперь рев сделался тише и наконец перешел в протяжное и как бы ласковое мычание. Корова пришла, догадался Яшка. Впереди виднелся прогал, и он прокрался к нему и выглянул. Шагах в тридцати, на небольшой лужайке, паслась лосиха, за которой по пятам ходил бородатый бык, норовивший, едва лосиха останавливалась, лизнуть ее.

Прислонившись для упора к дереву, Яшка поднял берданку. Кого стрелять первым — здесь не было никаких колебаний. Корову. Этому Яшку наставлял еще Фрол Ненашев. Бык и так никуда не денется, говорил он. Сначала-то, с испуга, убежит, конечно, а потом все равно вернется. Надо только спрятаться, и тогда уж стреляй и его. А повалишь первым — корова убежит и не вернется, не жди.

Все это Яшка помнил, но пока что не торопился, решая, куда лучше целить, чтобы положить лосиху сразу. Берданка — не ружье, у нее калибр не тот, и если с первого выстрела не попадешь в убойное место — считай, зря потратил патрон. Вернее всего было целить в сердце, но лосиха стояла к Яшке правым боком, да и бык, как назло, мельтешил перед глазами, загораживал корову, и Яшка решил: садану в голову. Тщательно выцелив у лосихи место между ухом и глазом, он нажал курок. В тишине наступавшего вечера выстрел хлопнул особенно звонко, было слышно, как сочно ударила пуля; лоси шарахнулись и кинулись в разные стороны, но лосиха тут же упала на передние ноги, потом завалилась на бок и затихла.

Передернув затвор, Яшка пошел к добыче, готовый, если что, выстрелить, но, подойдя поближе, понял: без надобности. Лосиха лежала неловко и грузно, как лежат только мертвые, и красный закатный свет переливался в ее открытых, помутневших глазах.

Прятаться и поджидать быка Яшка не стал. В эту пору его мясо никто не взял бы и задаром, и нечего было попусту тратить время. Его и так было в обрез, а работы хватало: лосиха тянула пудов на десять — двенадцать, они же могли унести, дай бог, половину, и надо было подвесить остальное повыше, чтобы прийти за ним в следующий раз.

Удачное начало — половина дела в любом предприятии. Первый успех прибавляет силы и вселяет уверенность, которой так не хватало Яшке и Косте, оказавшимся у разбитого корыта. Теперь же они обрели эту уверенность, и, продав мясо по дешевке — лишь бы поскорее сбыть его с рук, компаньоны в конце недели снова отправились на озеро.

Но счастье всегда ходит в обнимку с бедой, и удачливые добытчики, подгоняемые нетерпением как можно быстрее покончить с делом, даже отдаленно не предполагали, что с некоторых пор за ними следят внимательные глаза, что их присутствие на озере, из которого они делали тайну, уже открыто, ибо некто, оказавшийся там в тот самый день, когда была застрелена лосиха, видел и Яшку, и его сообщника. Не будем удивляться этому совпадению и отнесем его к случайностям. Но чем тогда объяснить другую странность — что этим невольным свидетелем был не кто иной, как один из Маркеловых охотников? Ведь окажись на его месте любой посторонний, он не придал бы никакого значения раздавшемуся выстрелу, в то время как именно он и послужил зацепкой для умозаключений охотника.

Услышав выстрел, он машинально отметил, что стреляли из берданки. Факт, как будто малозначащий, однако смотря для кого. Для простого деревенского обывателя — да, но только не для записного промысловика, знавшего, кто из чего стреляет. Берданки в округе давно перевелись, таким оружием мог пользоваться лишь какой-нибудь допотопный дед, но, перебрав в уме всех ближних и дальних знакомых, наш охотник не обнаружил среди них ни одного владельца берданки. Кто же тогда стрелял? Любопытство перешло в интерес, и, все больше загораясь им, охотник вдруг вспомнил: застолье у Маркела и Фрол Ненашев, говоривший, что хватит, мол, Яшке таскаться с берданкой. Яшка?! Такое очень могло быть, тем более что Яшка пропал неизвестно куда. А может, и не пропал?

Дальнейшее выглядело просто. Привычный скрадывать зверя, охотник без труда скрал и Яшку с Костей и видел, как они разрубали тушу и подвешивали мясо на дерево.

Вернувшись в деревню, охотник прямиком пошел к Фролу Ненашеву и рассказал ему обо всем.

— Объявился, значит, змееныш, — сказал Фрол, имея в виду Яшку. — Отец каку неделю хворает из-за него, а он как пакостил, так и пакостит. А второй, говоришь, чернявый?

— Как есть цыган, — подтвердил охотник.

— Ну, стал быть, тот, которого по лету ловили. Яшка-то, видать, у него притулился.

— Дак что делать-то будем, Фрол? Так и спустим Яшке похабство?

— Знамо, что нет. Пужнем из тайги, чтоб и духу его не было. Завтра соберем наших да покалякаем.

Чтобы не пошли ненужные слухи, собрались за деревней, в лесу. Узнав новость, охотники загалдели, перебивая друг друга и требуя наказать Яшку по всей строгости. Фрол, ставший в отсутствие заболевшего Маркела вроде как главным, утихомирил мужиков.

— Чего орете-то? Для того и собрались, чтоб сообча решить все. Припугнем Яшку, не сумлевайтесь.

— Как припугнем-то?

— Дак просто — ружье отымем и выгоним из тайги, пускай куды хошь идет.

Но горячие головы не согласились с таким решением, кричали, что с Яшкой надо поступить по дедовским законам — пристрелить, как бешеную собаку.

— Да вы что, мужики, — урезонивал Фрол особо ретивых, — чай, не в старое время живем. Яшка, само собой, паршивая овца, дак сосунок ишшо.

— Охо-хо, сосунок! Такому сосунку палец в рот не клади, всю руку отхватит!

Но Фрол настоял на своем, сказав несогласным: кричите невесть что, а о Маркеле-то подумали? Хотите совсем доконать человека?

Это подействовало сильнее всяких уговоров. Слишком сильно было уважение к Маркелу, и никто не решился что-либо возразить Фролу. А потому постановили: Яшку разоружить и прогнать из тайги, а будет противиться — накостылять по шее. Тут же назначили и надежных исполнителей, руководить которыми вызвался Фрол. Вызвался не без дальнего прицела: хорошо зная Яшку, опасался, что тот просто так не дастся, и тогда охотники тоже не будут цацкаться. Возглавив же дело, Фрол рассчитывал обойтись без крови.

Словом, ловушка для Яшки и Кости была приготовлена, и они шли в нее, как идет по знакомой тропе зверь, не чуящий, что на пути его ждет ловко замаскированная яма, в которую он скоро свалится.

…Расположившись на старом месте, Яшка с Костей сели перекурить. Обоих мучило похмелье, появившиеся деньги не давали им покоя, и они пили каждый день, всякий раз давая себе слово, что сегодняшняя бутылка — последняя. Утром они поправились остатками, но разве это спасение — полстакана на двоих, голова трещала, и Яшка решил немного поспать, благо до вечера было еще далеко. Повесив берданку на сук, он кинул под голову мешок и лег. Костя, давно мечтавший об этом же, но боявшийся своим признанием разозлить Яшку, с удовольствием приткнулся ему под бок, и скоро оба засопели, пригретые неярким осенним солнцем.

Грохот внезапного выстрела сорвал их с мест. Ничего не соображая, но нутром осознав опасность, Яшка кинулся к берданке и не поверил глазам: цевье винтовки было расщеплено, а спусковой крючок свернулся на сторону, словно по нему изо всех сил ударили молотком. Яшка все понял: неизвестный стрелок с намерением бил по спусковой скобе, рассчитывая заклинить курок. И бил не простой пулей, а распиленной вдоль, которая дает сильный удар, — цевье-то на волоске держится.

И все же Яшка схватил винтовку, надеясь, что она как-нибудь да сработает, но выстрел был точным, и курок не нажимался. Матерясь, Яшка отшвырнул винтовку и поднял лежавший рядом с мешком топор, но в тот же момент грохнул еще один выстрел, и пуля чуть не вышибла топор из рук. Сопротивляться было бесполезно. Стрелявший не шутил, но пока только предупреждал, и это показывало, что он не намерен убивать Яшку. Впрочем, тот и сам уже догадался обо всем, в том числе и о главном — кому понадобилось заводить с ним эту опасную игру. И когда из-за деревьев вышли четверо, Яшка узнал всех.

Охотники шли цепью, как загонщики на облаве, держа ружья свободно и расслабленно, словно и не готовые к выстрелу, но когда перетрусивший Костя вдруг кинулся в кусты, грохнул третий выстрел, срезавший ветку перед самым носом у Кости и заставивший его замереть на месте.

Яшке Костина выходка была смешна. Нашел от кого бегать, дурак. Пускай спасибо скажет, что пожалели, а всадили бы заряд в задницу — тогда бы и отбегался. Сам Яшка никакого страха не ощущал, все перебивала душившая его злость и сознание полнейшего бессилия перед этими ненавистными ему людьми. А они подходили все ближе и ближе и наконец остановились. Один, отделившись, приблизился к столбом стоявшему Косте, взял его за шиворот, развернул и, поддав коленкой в зад, погнал перед собой. Поставил рядом с Яшкой и снова отошел к своим.

— Ну что, Яков, достукался? — сказал Фрол Ненашев. — Думал, ежели убег, дак и не найдем? А мы — вот они! Шельму-то, Яков, бог метит. А ты шельма и есть, истинно говорю. Пошто людям в душу-то нагадил? Мы ведь к тебе завсегда со всем расположением, а ты? Ну, не хотел жить по-нашему, дак и сказал бы. Не-ет! Хитрил, как уж крутился, все ружье зарабатывал. Нельзя тебе ружье доверять, Яков. И в тайге тебе делать нечего, так что уходи ты из нее подобру-поздорову.

— Тебе надо, ты и уходи, — дерзко ответил Яшка. — Твоя, что ли, тайга-то?

— Моя! Я в ней всю жизнь прожил, а тебя занесло злым ветром. Вредный ты для тайги человек, Яков.

— Да что ты с ним чикаешься, Фрол! — не выдержал один из охотников. — Привязать жердь — и дело с концом. И дружку заодно.

Яшка облизнул вдруг пересохшие губы. Он знал, что означают слова «привязать жердь» — таким способом в здешних местах издавна расправлялись с конокрадами, ворами и всяким жульем, и способ этот заключался в следующем. Виновного уводили подальше в лес, срубали там длинную, метра в три, а то и больше, жердь и, просунув ее вору в рукава, накрепко привязывали жердь к рукам. Опустить их после этого было невозможно, и наказуемый становился похож на огородное пугало — жердь торчала, как перекладина креста. В таком виде человека и оставляли в лесу, что было равносильно медленной смерти — концы жерди, цепляясь за деревья, не давали никакого ходу. Идти можно было только боком, а боком по глухой тайге много не пройдешь.

Теперь такая участь грозила Яшке, и он напряженно ждал, что ответит Фрол, недавний Яшкин наставник, а ныне судья.

А Фрол колебался. После всех обид, нанесенных Яшкой охотникам, он вместо прежнего расположения испытывал к нему одну лишь враждебность. Но в то же время не мог пойти на крайнюю меру, которую требовали от него более молодые и скорые на руку товарищи. Виной тому был возраст Яшки — семнадцать лет, пащенок, если разобраться — и опасение, что столь крутая расправа с ним худшим образом подействует на больного Маркела, как только он обо всем узнает. Скрыть же такое дело от отца, пусть даже и не родного, никто не имел права, и Фрол рассудил, что лучше не брать грех на душу, чем после замаливать его. Поэтому он не стал ничего отвечать охотнику, а Яшке сказал:

— Не доводи до беды, Яков. Уходи по-хорошему. Сам знаешь, где живем — в тайге. А в ней всяко может случиться. Так что заруби: встренем ишшо раз — кобылки повыдергиваем. И тебе тоже, харя цыганская, — добавил Фрол, недобро взглянув на Костю. Наконец-то столкнувшись с ним, он сразу определил, что Маркел ошибался, утверждая, будто этот парень сбивает Яшку с пути. Нет, Маркел Игнатьич, не так все. Такой Яшку не собьет, потому как видно: сам шестерка. Трусоват. Больше исподтишка норовит — глаза-то что у козла — блудливые. И это Яшка крутит им, а не он Яшкой.

Мирный исход встречи не отвечал настроению молодых помощников Фрола. Они отыгрались на том, что отобрали у своих противников все снаряжение вплоть до ножей, и все закинули в озеро. Туда же бросили и Яшкину берданку, а Косте влепили мимоходом такого леща, что у того клацнули зубы. Фрол сделал вид, будто ничего не заметил. Подумал, усмехаясь в бороду: оно на пользу…

Крах был полным, и ничего не оставалось, как только топить горе в вине, чем Яшка с Костей и занимались, пока были деньги. Потом они кончились, а заодно кончилась и еда, пришлось снова взяться за петли. Но скоро это занятие настолько обрыдло Яшке, что он категорически отказался от него и теперь целыми днями валялся на койке в своем углу, переложив все заботы на Костю. Тот безропотно тянул воз, но Костина мать в конце концов не выдержала и заявила Яшке, что не собирается держать в доме нахлебника. Костя, не желавший расставаться с ролью гостеприимного хозяина, взъелся на мать. Они долго ругались между собой, а Яшка, отвернувшись к стене и не обращая внимания на ругань, пытался придумать какой-нибудь ход, который позволил бы в корне изменить сложившееся положение.

Жить в чужом доме на птичьих правах было нельзя, но в том расположении духа, в каком находился Яшка, всякая полезная деятельность вызывала у него отвращение, и он не мог, да и не хотел перебарывать себя. Легче было плюнуть на все и куда-нибудь податься, но куда? Никакой работы Яшка не знал, только и делал, что охотился, и никто нигде не ждал его с распростертыми объятиями, как ждут любого мастерового человека.

А между тем все проблемы можно было решить единым духом, стоило только вернуться домой. Как ни злы были на Яшку охотники, он не сомневался, что авторитет отца окажется сильнее всяких неприязней и все пойдет по-старому. То, что отец обошелся с ним так сурово, Яшка расценивал как состояние момента. Под горячую руку кто хочешь начнет кричать и бросаться с кулаками, а остынет — забудет обо всем. Так что, если вернуться, отец и не вспомнит про обиду.

Но этой мыслью Яшка как бы тешился, на самом деле он не вернулся бы домой, хотя бы его об этом просили. Жизнь там ничего, кроме раздражения, у Яшки не вызывала: живи, да оглядывайся — это можно, а это нельзя, и он согласился бы жить где угодно, лишь бы по-своему.

Но по-своему нигде не получалось, ни у себя дома, ни у Кости. И тут, и там от Яшки требовали выполнения разных обязанностей — там потому, что их выполняли все, здесь — в уплату за то, что приютили. Правда, Костя, как мог, защищал Яшку от нападок матери, не упускавшей случая попрекнуть постояльца каждым съеденным куском. Дело потихоньку-полегоньку шло к скандалу, и потому Яшка с радостью ухватился за Костино предложение устроиться на работу в лесхоз. На сезон — бить кедровую шишку. Оказывается, Костя уже побывал в лесхозе и обо всем разнюхал. На работу брали — год на шишку выдался урожайный, а работников, как всегда, не хватало, и Косте сказали: приходи хоть завтра.

Бить шишку ничуть не легче, чем валить лес, но за такую работу хорошо и платили, и это больше всего манило Яшку и Костю — безденежье замучило их окончательно.

В лесхозе им выделили участки, показали разбросанные по тайге приемные пункты, куда нужно было сдавать шишку, и выдали инвентарь — корзины, мешки и колоты. Дали и лошаденку — на своем горбу мешки с шишкой не потащишь.

Для Яшки работа была не внове. Когда жил у отца, каждую осень бил шишку для себя; Костя же, все свои восемнадцать лет проживший, как птичка — где что перепадет, смотрел на колот, как баран на новые ворота. Но сноровки Косте было не занимать, и уже через день он так орудовал колотом, что иной раз обставлял Яшку.

Работали от зари до зари. С наймом они сильно запозднились, устраиваться в лесхоз надо было в начале сезона, в августе, но тогда они даже не помышляли об этом и теперь наверстывали упущенное.

Сбор шишек, как и всякая сезонная работа, зависел от многого, не в последнюю очередь и от удачи. Попадется хороший участок — внакладе не останешься, не повезет — прогоришь подчистую. Но в этом году шишки хватало везде, а вот времени оставалось в обрез — три, от силы четыре недели. Тут не до сна, не до отдыха. Будешь много спать, и шишка начнет падать, у нее свое время висеть. А падалица кому нужна? Могли испортить дело и кедровки. Собираясь в огромные стаи, они, как саранча на поле, наваливались на кедрачи и дочиста вылущивали шишку. Ты ее бьешь, сил не жалеешь, а она уже пустая.

Но пока им везло. Участки достались хорошие, кедровки разбойничали где-то на стороне, и они мотались по тайге, забывая об усталости. А уставали сильно. Попробуй-ка постучи целый день колотом, который хоть и похож на обыкновенный молоток, да только больше самого тебя и весит чуть ли не пуд. Упрешь этакую дуру ручкой в землю, а лбищем начинаешь молотить по стволу — только гул идет. Молоти, да посматривай, как бы какая шишка на голову не свалилась. Она ведь с хороший кулак, шишка-то, ударит — в глазах потемнеет. А кончил одно дерево отряхивать — берись за другое. Некогда отдыхать, время — деньги. Так и идет работа, колесом катится. Весь день таким манером поработаешь — к вечеру руки отваливаются. А шишку собрать надо да на приемный пункт отвезти. К ночи только-только и управишься.

Но Яшка с Костей не щадили себя. Только так можно было вырваться из нищеты, которая поедом ела их, и они работали до изнурения. Такой каторжный труд не мог пройти впустую — килограммы наработанной продукции складывались в центнеры, центнеры — в тонны, и они, справляясь у бывалых сезонников о заработках, прикидывали, сколько получат сами и что можно будет сделать на эти деньги. Выходило — многое. Но Яшка сразу же наметил три основные статьи расхода — купить ружье, одежду на зиму для себя и дать денег Костиной матери, чтобы больше не приставала с попреками.

Это была, так сказать, программа-максимум, о большем нельзя было и мечтать, однако действительность превзошла все ожидания. Законы производства действовали как часы, и когда лесхозовские бухгалтеры свели все дебеты и кредиты, оказалось, что та нещадность в работе, которую проявили Яшка с Костей и которую по-научному именуют интенсификацией труда, принесла им самую настоящую сверхприбыль. За три с половиной недели новички заработали столько, сколько иным не причиталось и за весь сезон. Конечно, в это никто не поверил, и бухгалтеры вновь защелкали на счетах, пытаясь найти ошибку.

Но никакой ошибки не было, Яшка с Костей вышли из конторы богатыми, как американские миллионеры. Это потребовало немедленного пересмотра ранее намеченной программы, и она была пересмотрена — решили купить сразу два ружья, чтобы раз и навсегда покончить с больным вопросом. Правда, слово «решили» здесь не совсем подходит: Костя, помнивший угрозу Фрола, не хотел и слышать ни о какой охоте, но Яшка сказал, что ему наплевать на всех Фролов. Волков бояться — в лес не ходить. Тайга большая, и, если все делать по-умному, можно обскакать любого Фрола.

Домой вернулись с полными руками — накупили в лесхозовском ларьке консервов, пряников с конфетами и, конечно, водки. О ней думалось все три с половиной недели, и вот пост кончился и можно было оскоромиться. Тем более после бани, которую истопили, как только пришли.

Пока смывали с себя трехнедельную грязь, Костина мать собрала на стол. Деньги, врученные ей, смягчили ее, и она даже выпила за компанию, но долго не засиделась, ушла спать, и Яшка с Костей, никем не надзираемые, сидели и пили до самой ночи. Жизнь переменилась как в волшебной сказке, напряжение спало, и будущее казалось безоблачным и беспечальным. С такими деньгами можно было всю зиму поплевывать в потолок, а дальше они и не хотели смотреть.

Тяжело зарабатывается, да легко тратится — преисполненные сознания, что, хорошо поработав, надо хорошо и отдохнуть, Яшка с Костей предались этому отдыху со всей силой своих необузданных натур. Дни и ночи перемешались, водка текла рекой, деньги тратились напропалую. В постоянном пьяном угаре им казалось, что денег хватит до конца жизни, и они еще десять раз успеют купить и одежду, и ружья, и все, что захотят.

Костина мать пыталась урезонивать гуляк, но ей тут же затыкали рот. Тебе денег дали? Дали. Вот и считай их, а мы свои сосчитаем.

Похмелье — в прямом и переносном смысле — наступило, как всегда, нежданно и негаданно. Еще вчера денег была полная мошна, а сегодня еле-еле наскребли на бутылку. Это ошеломило обоих. Как же так, куда делись деньги?! Рассчитывали прожить без забот до весны, а капитала хватило только на месяц! Бросились перетряхивать и выворачивать карманы — может, спьяну-то засунули деньги не туда, куда нужно, но, кроме горсти мелочи, ничего не нашлось.

У Яшки, как у припадочного, дергалось лицо. Да что же это такое?! Ну пили, чего теперь отнекиваться, но ведь не могли же пропить все! Нет, тут что-то не так, тут кроме них кто-то приложил руку.

И в Яшкином мозгу, отуманенном парами беспрерывной месячной попойки, родилось тяжелое подозрение: деньги взяла Костина мать. Выгребла у пьяных и припрятала.

Костя, услышав такое, полез на Яшку с кулаками. Даже его, вора и человека абсолютно аморального, Яшкин поклеп оскорбил, и он кричал, что Яшка падла и, если не заткнется, пусть собирает манатки и катится на все четыре стороны.

Костя вообще перенес очередное крушение гораздо легче Яшки. Закаленный жизненными передрягами, он в отличие от Яшки, выросшего в хорошем доме и не привыкшего к резким переменам, быстро приноравливался к любому новому положению и после полной чаши мог вполне обходиться малым. А кроме того, сложившаяся ситуация его даже устраивала. Нет денег — нет и ружей, и хорошо, что нет. Вкуса к охоте у Кости никогда не было, он давно лелеял другую мечту, о которой сказал Яшке в день их знакомства, — уехать на золотые прииски. Но все это время Яшка крепко держал его под своей властью, и вот теперь можно было попробовать переманить его на свою сторону. Другого выхода Костя не видел. То есть он был — устраиваться на работу и жить, как все, но ни Костя, ни Яшка этого не хотели. Здесь их труд — людей, не умеющих как следует держать ни топора, ни долота, — ценился дешево, а им были нужны большие деньги. Костя рассчитывал соблазнить Яшку картинами жизни на золотых приисках. Тем более что там они наверняка пришлись бы ко двору — орудовать киркой и лопатой дело нехитрое.

Но Яшка отнесся к предложению как к делу совершенно безнадежному.

— Дурак, зима на носу, а он — на прииски!

— Подумаешь, зима! — возразил Костя. — Зимой, что ли, не работают? Там теперь драги везде, а им что зима, что лето.

— А на какие шиши ехать? А жрать что?

Возражений у Яшки был целый воз, но Костя на все находил ответы, доказывая, что лучше попробовать, чем сидеть тут сиднем и выпрашивать у матери каждую копейку.

И Яшка стал поддаваться. Конечно, то, что предлагал Костя, было самой настоящей авантюрой — без денег и еды ехать зимой через всю Сибирь мог только полоумный, но еще хуже было торчать всю зиму в доме, где хоть шаром покати, и слушать каждодневные упреки Костиной матери. От такой жизни можно было повеситься, и Яшка решил: семь бед — один ответ, двинем на прииски.

Определенность воодушевила обоих, и они начали собираться. Требовалось срочно решить две задачи — запастись хоть какой-нибудь едой и одеть Яшку, который как был в ватнике да в сапогах, так в них и оставался.

Самый лучший запас на дорогу — консервы, но купить их было не на что и приходилось рассчитывать только на мясо. Добыть его взялся Яшка, Костина мать сушила сухари, а сам Костя пообещал раздобыть для Яшки одежду. И выполнил обещание — принес откуда-то почти новый тулуп. Раскроив его, сшили полушубок, а из остатков — шапку. Нашлись и валенки, так что теперь Яшке был не страшен никакой мороз, и он по целым дням не бывал дома — ставил и проверял петли.

Коптили мясо в бане. Это была ответственнейшая часть всей работы. Яшка тщательно обрабатывал каждый кусок, не слушая поторапливаний Кости, которому казалось, что дело движется слишком медленно. Яшке самому был противен всякий труд, когда приходится ждать да по десять раз ко всему приглядываться, но сегодня и он смирял свое нетерпение — поспешность могла встать дорого. Не докоптишь — мясо загниет, и тогда выбрасывай его, а сам проси христа ради. В том, что рано или поздно дойдет и до этого, Яшка не сомневался — на такую дорогу и быка не хватит, но надо было обеспечить себя хотя бы на первое время, и он, как только Костя начинал надоедать своим брюзжанием, выгонял его из бани и без помех доканчивал работу.

Из деревни уходили ранним ноябрьским утром. До приисков, где, по словам Кости, золото валялось под ногами, было три с лишним тысячи километров, но это их не пугало. Они верили в свой фарт, и мы не будем описывать их путь и дорожные мытарства, а перенесемся сразу на полгода вперед — к завязке целой череды событий, которые окончательно дорисуют нам портрет каждого.

Столовая помещалась в просторном бревенчатом бараке. Облупившийся пол, табуретки, самодельные столы, накрытые клеенкой и украшенные розетками из бумажных цветов, окно раздачи, за которым хлопотали две поварихи, готовые по первому зову налить любому миску супа и положить каши. Чай каждый брал сам — из большого самовара, стоявшего на столе рядом с раздачей.

Яшка с Костей сидели в столовой уже с полчаса. На сегодня у них была назначена важная встреча, от которой могла зависеть вся последующая жизнь, и они заметно нервничали, то и дело оборачиваясь на хлопанье двери и разглядывая заходивших в столовую. Но того, кого они ждали, все еще не было.

А ждали они деда Николая, известного на прииске старателя, в чью артель Яшка с Костей хотели непременно попасть. Нет, они не были безработными — как и уверял Костя, им сразу же нашлось место на прииске, но однообразная, расписанная по часам работа у драги была не в характере обоих, привыкших свободно распоряжаться своим временем. Но дело заключалось даже не в этом. Теперь, когда забылось прежнее бедственное положение, их уже не устраивали деньги, которые платили на драге: хотелось большего, а больше можно было получить лишь в артели. Костя спал и видел себя артельщиком и в конце концов заразил своим настроением и Яшку.

Однако попасть в артель, да еще в такую, как у деда Николая, было не просто. Желающих хватало, и принимали с большим разбором. Но Костя и здесь проявил свое умение втираться в доверие. Верткий и ухватистый, он крутился возле деда Николая, всеми силами располагая его к себе. А сделать это удавалось немногим — дед Николай появлялся везде лишь в сопровождении двух сыновей, тридцатилетних ражих мужиков, которые, как телохранители, охраняли отца от надоедливых челобитчиков.

Наверное, и Косте не удалось бы завоевать расположение сурового старателя, но помогло неожиданное обстоятельство: из приисковых разговоров Костя узнал, что дед Николай, может, и взял бы кого в артель, но лишь с условием — чтобы новый артельщик умел охотиться. Старатели уходили в тайгу в мае и сидели там безвылазно до октября, питаясь все это время консервами да концентратами. Свежатина была роскошью, а охотиться самим артельщикам было недосуг.

Костя, сразу смекнувший, что все поворачивается к его пользе, не стал терять время, а быстренько пошел в барак, где жил дед Николай с сыновьями, и там во всех красках расписал Яшку как охотника. Не последнюю роль, видно, сыграла и белозубая Костина улыбка, потому что старатель согласился встретиться и поговорить с Яшкой. И вот теперь они ждали его, переживая и надеясь.

Дед Николай пролез в дверь пригнувшись. Высокий и костистый, степенно подошел к столу, за которым сидели Яшка с Костей. Один из сыновей тотчас подставил табуретку, и старатель тяжело опустился на нее.

— Здорово, Коська! — поздоровался он с Костей, как со старым знакомым. Повернулся к Яшке: — Ты, что ль, охотник?

— Ну я, — ответил Яшка.

— А ты не нукай, не запрягал, — добродушно сказал дед Николай. — Раз охотник, так и говори. Правда ль, что хорошо стреляешь?

— А чего ж не правда? Дело знаю.

— Молодец, коли знаешь. Ну, а ко мне пойдешь?

— Коль возьмешь, не откажусь.

— Во! Тут ты в точку попал, охотник, «коль возьму»! Но и от тебя будет зависеть. Покажешь себя — почему не взять!

— Это как же — покажешь?

— Дак проще некуда — ты постреляешь, а мы посмотрим.

— Давай ружье, тогда и постреляю.

— Эва! Охотник, а ружья нету?

— Продали ружье, дед Николай, — не моргнув глазом соврал Костя. — Когда сюда ехали. Жрать было нечего.

— Ладноть, не мое это дело, как да почему. Ванька, — велел дед Николай одному из сыновей, — дуй-ка за ружьем. Да приходи на отвал, мы там будем.

Яшка, осмотрев принесенное ружье, сказал, что сначала надо попробовать просто так, а уж потом для дела — ружье-то чужое, кто его знает, как бьет.

— Давай пробуй, — согласился дед Николай, и Яшка, выстрелив раз и другой, сказал: теперь можно.

Вместо мишеней наставили бутылок, и Яшка вдребезги разнес их одну за другой. Дед Николай смотрел довольно, однако напоследок выдал задание посложнее.

— А если в лёт?

— Какая разница, — хмыкнул Яшка.

— А ну-кось, Ваньк! — оживленно сказал дед Николай, и сын, поняв его, подкинул бутылку в воздух. Яшка мгновенно повел ружьем, и бутылка разлетелась. Бросали еще и еще, и Яшка ни разу не подкачал, усеяв все вокруг битым стеклом.

Как после хорошей работы, сели перекурить.

— Ладно, робята, стал быть, беру вас, — помолчав, сказал дед Николай. — Копачи из вас, как гляжу, никудышные, ну да ничего, поднатаскаем. Пай, само собой, положим, а как же? Чтоб все по закону и без обиды. Но только уговор: не самовольничать, делать, как скажу. Понравилось ружье? — спросил он у Яшки. — Ну и забирай, я с Петром сам расплачусь. А мне отдашь, когда заработаешь. Денег-то, поди, нету? Профукали небось все? Ладно, молчи, сам молодым был, знаю.

Так все и решилось, и через неделю артель ушла в тайгу. С Яшкой и Костей в ней было семь человек да три лошади. На двух везли поклажу: продукты, постели и палатки, кирки с лопатами, лотки и бутары, то есть обыкновенные грохоты, через которые предстояло просеивать землю, а на третьей ехал дед Николай.

Как выяснилось, он был не такой уж и старый — только-только перевалило за шестьдесят, но за долгую работу в сырых и холодных забоях к нему привязался ревматизм, и дед Николай не мог долго ходить пешком. Себя и других артельщиков он никогда не называл старателями, а только копачами, вкладывая в это слово непонятную Яшке и Косте гордость.

— Старатель! — говорил дед Николай презрительно. — Кой черт — старатель! Мы — копачи! Всю жизнь в земле, всю ее, кормилицу, своими руками перебираем. Попробуй-ка найди золотишко-то! Оно знаешь как прячется? Ходить по нему будешь, а не увидишь. А копач — он и скрозь землю глядит. Как ни прячется жилушка-то, а мы ее нет-нет да и подденем! Потому как копачи, землю знаем!..

Пока добирались до места, все шло хорошо, но в первый же вечер случился скандал.

Развели костер, сварили еду и сели ужинать. Яшка, не думая ни о чем плохом, достал из своего мешка две бутылки водки и выставил на общий стол — за доброе начало не грех и выпить. Но дед Николай, увидев бутылки, весь взбеленился.

— Ванька! Дай-кось их сюда! — И когда сын подал ему бутылки, он хрустнул их о валявшуюся рядом кирку.

— Дак ты что? — возмутился Яшка.

— А то: хочешь пить — катись обратно на прииск и там хоть до раскорячки! А здесь чтоб и духа не было!

Такой оборот поверг Яшку в полное уныние. Это что же: сидеть здесь пять месяцев и ни разу не выпить? Но возражать не приходилось, и Яшка успокаивал себя тем, что в мешке оставались еще три бутылки — запаслись с Костей на последние деньги. Правда, после сцены за ужином Яшка из предосторожности — как бы не проверили — в тот же вечер перепрятал водку в надежное место. Хоть и капля в море — три бутылки, но на худой конец можно повеселить душу.

На следующий день с раннего утра впряглись в работу. Она была не тяжелее шишкования, но зато намного противнее и, уж конечно, вреднее. Пока срывали верхние пласты, было еще туда-сюда, но, как только закопались поглубже, выступила вода. Смешиваясь с землей, она превращалась в ледяную жижу, в которой пришлось стоять весь день. Правда, сквозь резину сапог вода не просачивалась, но от холода казалось, будто ноги мокрые. Пальцы немели, и, чтобы не замерзнуть окончательно, надо было все время переступать с места на место, с трудом выдирая ноги из липучей, как смола, жижи.

Дед Николай, сам не работавший и спускавшийся в забой лишь в нужных случаях, наблюдал за новичками и время от времени подсказывал, что надо делать, чтобы не уставать. Да Яшка и сам уже заметил: артельщики работают гораздо спорее, чем он с Костей. Все их движения были точными и рассчитанными, а выражение лиц обычное, словно им было легко и даже радостно вытаскивать из вязкой грязи пудовую лопату, — сказывался многолетний навык. Артельщики и во время отдыха вели себя по-другому. Яшка с Костей как вылезли, так и растянулись на лапнике, думая только об одном — хоть несколько минут полежать без движения, в то время как остальные весело переговаривались, перематывали портянки, курили.

— Что, голуби, ай крылышки намокли? — посмеивался дед Николай. — А вы как думали? Золотишко — оно ох какое тяжелое! Ничего, голуби, привыкнете!

После обеда дед Николай спустился в забой, и все, побросав лопаты, сгрудились возле бутары — подоспело время снимать золото. Этим занимался только дед Николай, и Яшка с Костей впервые в жизни стали свидетелями сцены, от которой испытали неизъяснимое волнение, словно на их глазах совершилось чудо.

Поддевая лотком просеянный на бутаре песок, Дед Николай, опуская край лотка в воду, начинал плавно водить им из стороны в сторону. Постепенно более крупные частицы песка скапливались у края, и дед Николай стряхивал их в воду, не замедляя движения лотка. Наконец, когда на дне оставались лишь мелкие части породы, лоток замирал, и все с напряжением заглядывали в него — есть? И почти каждый раз среди оставшегося песка оказывались беловато-желтые крупинки — золото. Оно ничуть не походило на то, каким представляли его Яшка с Костей, а напоминало жирные блестки топленого молока, но это было золото!

Такие процедуры происходили каждый день, и каждый день все, затаив дыхание, следили за плавным движением рук деда Николая и ждали, когда на дне лотка сверкнут золотые пластинки — власть таинственного металла была сильнее всякой привычки.

Потом пластинки складывали в кружку и сушили возле огня, а высушив, со всей осторожностью дули на них — сдували примеси. И только тогда взвешивали и ссыпали в замшевый мешочек, который дед Николай хранил неизвестно где.

День мелькал за днем, неделя проходила за неделей. Постепенно Яшка с Костей втягивались в работу, а когда втянулись, дед Николай стал обучать их обращению с лотком. Зачерпывая песок, они по очереди пытались повторить кажущиеся простыми движения, а дед Николай внимательно следил за ними и переживал, как маленький.

— Ну что ты его, как баба решето, трясешь! — горячился он. — Держи двумя пальцами! Да не дергай, не дергай, плавно води! Будешь дергать — золото с породой уплывет. Ты лучше пальцами, пальцами подрагивай — вода не должна стоять. Во, правильно! Гальку, гальку отряхни, видишь, собралась у края?

Такие уроки продолжались по часу и больше и требовали терпения, зато скоро Яшка и Костя вполне овладели лотком. И тут же, можно сказать, огорошили деда Николая: повозившись после работы у кучи уже промытого песка, намыли почти пять граммов золота.

— Ты скажи! — изумленно разводил руками дед Николай. — Ну и голуби! И как вам в голову такое пришло?

Пришло Косте. Его смекалистый, воровской ум ни минуты не оставался без движения, и, наблюдая за съемом золота, он однажды подумал: не может быть, чтобы все оставалось в лотке, хоть малая часть, да уходит в отвал.

До простых вещей люди сплошь и рядом додумываются годами. Годами делают привычное дело, не подозревая, что его можно повернуть по-другому. Но рано или поздно находится инакомыслящий, который и открывает всем глаза, и все только диву даются: как просто! Поэтому и дед Николай разводил в удивлении руками и поощрял Яшку и Костю к новому занятию, но, когда те заявили, что все намытое — им, поскольку моют из отвала, старый артельщик усмехнулся:

— Ну, голуби! Низко летаете, а метите вон куда! Да я каждую пылинку сдаю, а они — им! Не-ет, голуби. Хотите — мойте, но чтоб все в общий котел.

После такой отповеди весь энтузиазм у Яшки с Костей пропал. Работать в свободное время для общего котла они не желали, и затея с дополнительным приработком так и засохла на корню.

Вечерами собирались около костра. Пили дочерна заваренный чай и слушали рассказы деда Николая о днях его старательской молодости. Для артельщиков они были не в новинку, и они слушали скорее по привычке, чем из интереса. Яшка же и Костя смотрели рассказчику в рот. Чего только не было в этих рассказах! И разные случаи в тайге, и драки на приисках, и роковые красавицы, и залихватские гуляния в сибирских городах, где за ночь спускалось все золото, заработанное за сезон, и бескорыстная дружба, и злодейские предательства. Но больше всего — золота. Вокруг кипели невиданные страсти и разворачивались еще более невиданные события. Назывались имена старателей, которых немыслимый фарт в один день делал известными от Алдана до самого Иркутска, которые в пьяном кураже кормили сторублевыми кредитками свиней и перед которыми расстилали в грязи ковровые дорожки, чтобы гуляка, не дай бог, не запачкал ноги.

— Э-эх, голуби! Было времечко, да прокатилось! — печалился дед Николай. — Вывелось, в Иркутске: только в ресторан, а хозяин уж ждет, так и кинется к тебе, под локотки сразу, пылинки сдувает. А на тебе рубаха атласная, вся, как огонь, переливается, кушак с кистями, штаны плисовые, а сапоги — хоть глядись в них. Публика так и смотрит, а ты гоголем к столу, да и тут же — шимпанского! Да чтоб лучшего, чтоб пробка в потолок била, другого не пьем! И чтоб музыка на всю ночь, потому как сильно соскучал в тайге без музыки. А это наперед получите — и суешь хозяину, не глядя, пачку сотенных. Тот аж вприсядку: не извольте беспокоиться, Миколай Кузьмич!

Дальнейшее, о чем продолжал рассказывать дед Николай, представлялось Яшке и Косте верхом всего, чего может достигнуть человек и чего так хотелось достичь им самим. Мысль о роскошной жизни наподобие той, какую каждый вечер живописал дед Николай, неотступно владела ими, и они с нетерпением дожидались окончания работ, чтобы, вернувшись на прииск, зажить этой самой роскошной жизнью. Ее должны были обеспечить причитающиеся им в скором времени деньги, но тут-то и возникало одно беспокойное обстоятельство: снова, как это уже было в лесхозе, приходилось гадать: а сколько они получат? Здесь вычеты не в пример лесхозовским — мало того, что налог, так еще и за питание платить придется и деду Николаю за ружье. Сюда сотню, туда другую — глядишь, ничего и не останется.

Но это был явный перегиб. Вычесть все не могли, тем более что у них была прямо-таки громадная экономия в продуктах. Ружье сослужило свою службу. Раз в неделю Яшку освобождали от работы, и он уходил охотиться. Дичи вокруг было много, и артельщики каждый день ели свежее мясо, а консервы — самое дорогое из продуктов — так и стояли нетронутыми. Значит, и платить за них не придется. Вот тебе и лишняя тысчонка в кармане. А на нее целый месяц есть-пить можно.

Работа на общий котел — суть всякой артели, а старательской — в особенности. В ней все принадлежит всем и делится в соответствии с паем. Никто не имеет права взять лишнее, присвоить, а уж тем более украсть. Воровство в артели всегда считалось самым тяжким грехом, и с виновными расправлялись без жалости, даже убивали.

Единственно против воровства артель изобрела и свое судилище — круговую поруку, когда с уличенным расправляются все, связывая себя тем самым общей ответственностью и клятвой молчания — никто не выдаст другого, если каждый замешан в самосуде.

За полгода жизни на прииске Яшка с Костей наслушались немало историй о расправе над ворами и хорошо знали, чем это кончается для них, но первый же случай, когда пришлось делать выбор между «воровать — не воровать», заставил обоих забыть о всяком страхе перед расправой.

В тот день, долбя по обыкновению кирками холодоносный пласт, они вместе с другими камнями выковыряли небольшой, со спичечный коробок, глянцевитый камень. Таких им не попадалось ни разу, но они знали, что именно таким бывает золото «в рубашке» — самородки, одетые как бы в темный панцирь. От этой догадки обоим сделалось жарко. Если самородок, то надо немедленно нести его деду Николаю. У того есть кислота, капнет, и рубашку сожжет, и тогда сразу увидишь, золото или нет.

Но эта мысль мелькнула и сразу же испарилась из их голов. Не раздумывая ни секунды, Яшка схватил камень и сунул его в карман. По одной только тяжести этого небольшого камня было понятно: золото. Делая вид, что разминает затекшую спину, Яшка выпрямился и зыркнул взглядом по сторонам — не заметил ли кто. Но все находились на своих местах, работали, и Яшка, успокоившись, снова взялся за кирку. При каждом взмахе камень бил его по бедру, и эти постукивания доставляли Яшке неизъяснимое наслаждение. Никакая сила на свете не могла бы заставить его отдать камень, и он боялся только одного — как бы внутреннее ликование не прорвалось наружу и не выдало бы его проницательному взгляду деда Николая.

Носить камень при себе было опасно, он мог ненароком вывалиться, его могли случайно обнаружить артельщики, и Яшка спрятал его в тайник, где до этого хранил водку. Несмотря на все предупреждения, они ее давно выпили и не попались, и уж тем более не собирались попадаться с самородком.

В том, что это самородок, а не простой камень, Яшка не сомневался, но проверить все-таки было надо. Верное средство — кислота — хранилось у деда Николая, но можно было обойтись и без кислоты, обычным ножом, что Яшка и сделал, уйдя на очередную охоту. Стоило только поскоблить камень, и сквозь «рубашку» выступили блестящие желтые полосы. Золото!

Теперь Яшка с Костей ждали только одного — чтобы быстрее закончилась работа. Их даже перестала терзать мысль о заработке. Не получи они под расчет ничего — деньги от продажи самородка с лихвой окупили бы все потери. Конечно, сбыть самородок было нелегко, но это казалось уже второстепенной задачей. Скупщики, как ни охотилась за ними милиция, имелись на любом прииске, и продажа самородка зависела только от ловкости покупателя и продавца. А тут Яшка вполне полагался на Костю — верный друг и сообщник мог облапошить кого угодно. Лишь бы поскорее закруглиться с делами.

Впрочем, все уже и так шло к этому. Кончался сентябрь, с хребтов задул ледяной ветер, и земля с каждым днем становилась все тверже и тверже. Чтобы отогреть ее, приходилось жечь костры, поэтому артельщики обрадовались, когда однажды дед Николай сказал: шабаш, ребята, собираемся.

И вот прииск, знакомые бараки, любопытные лица первых встречных: ну как, с фартом?

С фартом, да еще с каким! Самородок, завернутый в тряпицу, лежал у Яшки в нагрудном кармане и согревал душу большими надеждами. А там и расчет подошел и совсем оглушил Яшку с Костей. Лесхоз с его пятью тысячами не шел ни в какое сравнение с теперешними деньгами. Здесь этих тысяч было в двадцать раз больше, да семь прибавилось, когда продали самородок, и, хотя Яшка подозревал, что скупщики их надули, мелочиться при такой радости не хотелось.

Сто с лишним тысяч! Даже самое сильное воображение не могло подсказать, куда истратить такую уйму денег. На них можно было купить все, что захочешь, но о чем могли помышлять Яшка и Костя, для которых загулы на манер тех, о которых рассказывал дед Николай, были пределом мечтаний? Поэтому первой мыслью была мысль податься на месяц-другой в Иркутск и размахнуться там вовсю.

Но оказалось, что даже эта, как никогда доступная, мечта неосуществима. Водоворот каждодневных встреч, выпивок и пирушек по поводу удачного сезона захлестнул Яшку с Костей, и некогда было не только строить какие-то планы, но просто оглянуться. Множество друзей, появившихся как из-под земли, требовали выпивки, и веселье перекатывалось из барака в барак, пока не выхлестнуло за пределы прииска. На лошадях, с песнями и гармошками гоняли то к одним соседям, то к другим, и везде шла гульба и стоял дым коромыслом. Иркутск исчезал за горизонтом, как призрачная звезда, но о нем уже и не помнили. Просыпались неизвестно где, таращили пьяные глаза и тут же посылали за водкой, не считаясь ни с какими тратами и не требуя никакого отчета.

И все же масштаб трат был не тот, к какому они готовились, когда держали на уме Иркутск. Там к услугам прожигателей жизни издавна существовала целая индустрия по выкачке денег; истратить же сто с лишним тысяч здесь оказалось невозможным. Для этого пришлось бы споить весь прииск, а не ту кучку прихлебателей, которые составляли окружение Яшки и Кости. Чтобы ублажить их, не требовалось никакой фантазии, так что даже трехнедельный сплошной загул не поколебал финансового положения новоявленных купчиков.

Разорение пришло с другой стороны, откуда ни Яшка, ни Костя его не ждали, хотя разорители жили под боком. В пьяной мужской круговерти о них как бы и забыли, но рано или поздно они должны были явиться, и они явились. Имя им было «кыры» — гулящие женщины. Это неистребимое племя во все времена обитало в местах, где сильнее всего пахло деньгами и где можно было легко поживиться. Как во всех портах мира, веселые девицы встречают вернувшихся из рейса моряков, так и «кыры» встречали старателей, завлекали непутевых в свои сети и дочиста обирали.

В эти-то липкие сети и попались в конце концов Яшка с Костей, и то, что не смогла сделать целая компания прихлебателей, сделали «кыры» — выпотрошили гуляк, как кур. А выпотрошив, выставили за дверь, да так ловко, что Яшка с Костей не успели ничего понять. Еще вчера нежились под теплыми ватными одеялами, отпивались по утрам квасом, а сегодня — снова барак, жесткие тюфяки на нарах и свалявшиеся, словно каменные, подушки. Сунулись в карманы — несколько смятых сотенных, и все. Как, почему? А Иркутск? А шикарные рестораны, музыка, которая весь вечер играет только для тебя, — где они? Где все?

Но спрашивать было не с кого. В пьяных головах была полная каша, и, как ни напрягали неповоротливые извилины, ясной картины не получалось. Помнились только квас да теплые одеяла, а вот кто поил этим самым квасом и кто укрывал — убей бог, не знали. Радовались одному — что хоть какие-то деньги остались. Неделю можно было прожить и окончательно отмокнуть, а о дальнейшем и думать не хотелось. Там была одна только работа…

До начала сезона оставались считанные дни. Это был пятый сезон на счету Яшки и Кости, и все это время они так и работали в артели деда Николая. Артельщик старел, но по-прежнему крепко держал артельные дела и ни о каком отдыхе не думал.

Матерели и Яшка с Костей. За пять лет, проведенных на приисках, до тонкостей познали старательскую работу, а знание дедом Николаем добычливых мест обеспечивало хорошие заработки. Но деньги у обоих так и не держались, и жизнь проходила, как зимой у костра — с одного бока пекло, а с другого — стыло. Были деньги — гуляли, не было — сшибали рубли. Однако думку свою заветную исполнили, побывали-таки в Иркутске.

У старателя одно только время отдыхать — зима; зимой, сбив целую компанию таких же, как они, гуляк, отправились в город давней мечты. Ехали на оленях, нанятых у якутов, по сорокаградусному морозу, от одного постоялого двора к другому. На остановках пили и играли в карты, а утром трогались дальше. И за десять дней добрались до места.

Но Иркутск жестоко разочаровал их. Устроиться с божьей помощью не удалось, пришлось дать кому надо денег, но, когда пришли в ресторан, никто не кинулся им навстречу, не взял под локотки, не повел. Усадили, как и всех, за столик, приняли заказ. А дальше — и того хуже. Музыка играла какую-то медленную муру, под которую хотелось спать, а все в ресторане ходили под эту муру в обнимку, закатывая глаза, как засыпавшие куры. Или прыгали, как козлы, когда музыка начинала играть быстрее.

Компании же хотелось плясать и петь, и захмелевший Яшка подошел к музыкантам и, вытащив пачку денег, сказал, чтоб те играли «По диким степям Забайкалья». Музыканты как будто и не отказывались, но тут к Яшке приблизился востроглазый человек с бантиком на шее и попросил его не мешать. Яшка не прислушался, и человек ушел в задние двери, а вместо него оттуда вышел милиционер. В синей шинели, в портупее, с наганом на боку. С ним Яшка не стал спорить, объяснив, чего хочет он и его товарищи, но вот тут-то Яшку и взяли под локотки, компенсировав тем самым невнимание ресторанной администрации, которое так обидело Яшку вначале. Отведя его к столику, милиционер сказал, что хоть они и старатели, но надо вести себя, как все советские люди, иначе он примет меры.

Словом — тоска! Ни в какие рестораны больше не ходили, а прожигали деньги у тех же «кыр», только у иркутских.

Ожидание сезона, как всегда, азартило и вселяло надежды на очередной фарт. Но более всего — на новое воровство. Удачная афера с самородком вовсю разожгла алчность Яшки и Кости, и они каждый раз надеялись, что счастье снова привалит к ним. И, приманивая его, перед работой шепотом наговаривали слышанные от бывалых старателей заклинания, которые должны были навести их на золото. В них по большей части упоминался князь тьмы, поскольку среди старателей было распространено убеждение, что бог копачам не помощник. Золотом заведует нечистый, оттого оно так и прячется, но, если нечистого ублажить, он расщедрится и покажет пласт.

Но никакие заклинания не помогали. Найденный самородок был единственным, и впору было отчаяться, однако и Яшка, и Костя с прежним упорством отстаивали свою надежду и твердили черные заговоры.

Надеялись они и в этот раз, но лукавый забыл и думать о них, вместо самородков выковыривались одни только камни.

А тем временем в мире происходили катаклизмы. За девять тысяч километров от них началась война, но они, затерянные в непроходимой тайге, не знали об этом и продолжали бить шурфы и промывать песок. Узнали лишь в октябре, когда вернулись на прииск, немцы уже стояли под Москвой. Дед Николай воинственно задирал голову и кричал, что немцы опять мутят воду, но им все равно всыпят, потому что Ворошилов и Буденный не допустят до такого позора.

Но радио приносило все более зловещие вести. Немцы были под Химками, и в Москве ввели осадное положение. На подступах к городу шли ожесточенные бои, и казалось, что враг вот-вот переломит, но, когда на Красной площади состоялся октябрьский парад, все поняли: немцев остановят. Дед Николай по такому случаю крепко выпил и, расхаживая в сопровождении сыновей по прииску, пытался петь «Если завтра война…».

Сами же сыновья, как и многие другие старатели, написали заявление об отправке на фронт, но поступил строгий наказ: опытных старателей в армию не брать. На общем митинге председатель приискового совета сказал, что в Красной Армии найдется кому воевать, а их дело — давать золото. И как можно больше, потому что золото — это танки и пушки. Ударный труд — вот что требуется сейчас от каждого.

Яшка с Костей в общем настроении участия не принимали. Ни тому, ни другому в голову не приходило проситься на фронт, хотя оба были в самом соку — одному двадцать три, а другому двадцать четыре года. Аморальность, заложенная в каждом и усугубленная постоянным пьянством, окончательно развратила их и сделала отщепенцами, думающими только о собственном благе. Перспектива оказаться на фронте и подставлять себя под пули нисколько не прельщала их, и потому они с тайной радостью восприняли решение о постановке старательских артелей на бронь.

Война ужесточила порядки, но она же развязала руки всякому отребью, кто до поры до времени таился и отсиживался по щелям, кого в свое время не достала рука правосудия, — самогонщикам, спекулянтам, ворью и самым настоящим бандитам. Штаты правоохранительных органов резко сократились, все пожирал фронт, и на приисках и вокруг них ключом забила уголовная жизнь. Оживились скупщики золота, активизировалось воровское прохвостье, участились случаи бандитских нападений. И наконец, подняло свою змеиную голову то, что было задавлено повсеместно еще в конце двадцатых годов, — опиумокурение. Тайными путями на прииски стали проникать наркотики, в основном опиум.

Когда-то опиумокурение в здешних местах целиком находилось в руках обрусевших китайцев, но их давно выселили с приисков, однако споры заразы, как окуклившиеся личинки, сохранились, и теперь из них вылуплялся сам монстр, укус которого был опаснее укуса любого скорпиона.

Первым был ужален Костя. В один из выходных он куда-то исчез и появился только утром. Яшка, взглянув на него, сначала подумал, что Костя пьян, видать, накачался у какой-нибудь «кыры». Но от Кости не пахло, хотя вид у него был хуже некуда: бледный, с мутными глазами, он едва держался на ногах. Яшка удивился. Они с Костей всегда все делали вместе, и пили тоже, а тут вдруг такой случай — насосался один. Но чего приставать с расспросами к человеку, когда ему и без того тошно?

На работе Костя был как вареный и только вечером, в бараке, отошел. Сказал, что отравился, но Яшка по глазам видел: врет.

В следующий выходной все повторилось в точности, и уж тут Яшка не выдержал, прижучил Костю — говори, где был. Тот долго юлил, отговаривался, но в конце концов признался: пробовал опиум. Есть человек, который за деньги может и тебя принять, и, если Яшка хочет, в следующий раз они пойдут вместе.

Яшка согласился — не столько из желания покурить неведомое зелье, сколько из любопытства. Жуткий вид Кости, когда тот заявлялся по утрам в барак, никаких приятных чувств у Яшки не вызывал, но раз Костя курит, да еще за деньги, значит, все не просто так.

В воскресенье вечером Костя повел Яшку к своему знакомому. Вел осторожно, с оглядкой, хотя на улице было темно и безлюдно. Бараки кончились, за ними начинался пустырь, сплошь застроенный сараями. Они стояли вкривь и вкось, и между ними мог запутаться сам черт. Из-за этой кривизны и запутанности старатели прозвали застройку «Шанхаем». У одного из сараев Костя остановился и, еще раз оглянувшись, постучал. Сарай имел вид совершенно заброшенный, никому не пришло бы и в голову, что в это время в нем могут находиться люди, но на Костин стук дверь отворилась, и Яшку с Костей впустили внутрь. Там было хоть глаз выколи, но Костя держался уверенно и вел Яшку за собой.

Они спустились по ступенькам, прошли еще через одну дверь и только тогда очутились в небольшом помещении, а вернее в подвале, тускло освещенном керосиновой лампой, привешенной к потолку. Пришедший с ними человек, лица его невозможно было разглядеть при таком свете, о чем-то вполголоса поговорил с Костей и лишь после этого раздвинул ситцевую занавеску, которую Яшка сначала не заметил.

За занавеской лежали на полу тюфяки, и они сели на них. Яшка почувствовал, как по полу тянет воздухом: видно, где-то была отдушина, иначе в подвале можно было бы задохнуться от керосинового чада, выдыхаемого лампой.

Таинственный человек куда-то исчез, но скоро вернулся и дал каждому по горящей трубке, из чашек которых струился дымок, пахнущий маком. Занавеска задернулась, и Яшка с Костей остались одни.

Из дальнейшего Яшка помнил немногое. С каждой затяжкой голову все сильнее и сильнее кружило, и скоро наступило состояние, похожее на то, что Яшка испытал, когда выпил чудодейственного напитка, поднесенного отцом во время медвежьей присяги. Как и тогда, Яшка снова оказался неизвестно где: то ли на земле, то ли на небе. Снова его взору представлялись какие-то странные картины, которых он никогда не видел, но от которых веяло непонятным ужасом и которые одновременно притягивали к себе, как притягивают пропасть и неведомая опасность. Но эти картины сменялись другими, манящими к себе, призывающими остаться с опасностью и испытать ее. Они, словно обитатели бесконечного лабиринта, где за каждым углом их поджидали все новые и новые маски и химеры, бродили по его запутанным коридорам, отыскивая дверь, которая вывела бы их в привычный мир. Эти возвращения были ужасны. Разбитые до основания, еле-еле передвигая ноги, Яшка с Костей буквально доползали до барака и потом полдня приходили в себя. За одну ночь они старели на сто лет. Но, как и алкоголики к пивной, дождавшись очередного воскресенья, Яшка с Костей со всеми предосторожностями снова пробирались к дверям притона.

Новая страсть требовала и новых расходов — каждое посещение притона обходилось Яшке и Косте втридорога, а они в эту зиму, как, впрочем, и во все остальные, сидели, что называется, на бобах. Единственным спасением была сговорчивость содержателя притона, который, зная, что его клиенты каждый сезон бывают при фарте, соглашался подождать с деньгами. Правда, за определенные проценты, что Яшка с Костей и обещали.

Такая жизнь длилась уже несколько месяцев, и ничто не предвещало близкой катастрофы, но как-то раз Костя ворвался в барак сам не свой.

— Легавые! Пузыря замели!

Пузырь было прозвище служителя эдема, бывшего уголовника, окопавшегося на прииске, и его арест грозил опасностью и Яшке с Костей, но Яшка даже не подумал о ней. Гораздо больше его взволновала вдруг открывшаяся перспектива раз и навсегда лишиться опьянения, сильнее которого он не испытывал никогда в жизни.

А Костя, растерянный и напуганный, шептал, опасливо косясь на соседские нары:

— С собаками, падлы! Весь Шанхай оцепили! Поголовный шмон устроили, падлы!

— Ну и пусть ищут, нам-то что?

— Дак с собаками! Хрен с ним, с Пузырем, ему так и так вышка, а до нас доберутся — меньше червонца не дадут. За сокрытие.

— Не доберутся. А то ты не знаешь, сколько людей мимо Шанхая ходит. Давно все затоптали.

Эти слова Костю нисколько не успокоили, и он еще несколько дней оглядывался на каждый стук двери, ожидая, что за ними придут. Но Яшка оказался прав, все обошлось. Пузыря увезли на санях под конвоем, а Шанхай снесли тракторами, успокоив народ обещанием построить на этом месте новые сараи. Общественные и правильно спланированные, а не какие-нибудь курятники.

Клин вышибают клином — угроза тюрьмы так повлияла на Костю, что он довольно быстро забыл о пагубной привычке; Яшка же переживал последствия наркотического воздействия долго и мучительно.

Внешняя живость еще не отражает глубину чувствований. Костя при всей своей эмоциональности был человеком в общем-то поверхностным, легким. Он больше увлекался, чем привязывался, и при надобности мог свободно переменить предмет увлеченности или вовсе отказаться от него.

У Яшки все было наоборот. Необщительный и даже угрюмый, он тем не менее на все реагировал сильнее Кости и глубже проникал в любую страсть. А проникнув, был верен ей до конца и всякую внезапную перемену переносил болезненно и бурно. Это ко всему прочему было связано и с физиологической нестойкостью Яшкиной натуры, на которую все сильно возбуждающие средства действовали особенно разрушительно. Водка, выпитая наравне с Костей, приносила ему не только удовлетворение, но и сильные страдания, которые можно было заглушить лишь очередной сильной дозой; опиум же подействовал на него еще более губительно. Яшкина нервная система сдала окончательно, он все чаще срывался и в такие минуты становился опасен. Любое неосторожное слово вызывало в нем ярость, он хватался за ружье, и Косте стоило большого труда успокоить его. В бараке Яшку так и прозвали — припадочный.

Третий год шла страшная война. На ее полях поседевшие от смертных усилий ровесники Яшки и Кости ложились под танки, шли на таран и закрывали собой пулеметы; они же, равнодушные ко всему, что не касалось их, седели от водки и думали лишь об одном — как бы урвать. Побольше, побыстрее, чтобы снова пропить, проиграть, заплатить «кырам» за продажные утехи и ласки…

В самом конце войны, в апреле, умер дед Николай. Делами в артели стал заправлять старший сын, и Яшка понял, что теперь ему с Костей в ней не удержаться. Они и раньше-то не ладили с отпрысками умершего. Те, словно чуя, что за люди Яшка и Костя, так и норовили наступить им на хвост, но дед Николай не давал в обиду сноровистых и ухватистых работников; сейчас же руки у всех были развязаны, и отношения стали накаляться с каждым днем. Надо было искать другое место, уходить из артели.

Эта мысль пришла Яшке в голову не впервые. Он еще в прошлом году почувствовал какую-то перемену в себе. Раньше все было просто, ни над чем не нужно было ломать голову, чуть что — пропустишь стакан, и море по колено. А в последнее время даже водка не веселила, а лишь приносила тяжелую, как мокрая одежда, усталость. Почему-то все чаще стало думаться о доме и даже о том, что, случись с ним какое горе-беда, никто сильно не пожалеет об этом и не заплачет, потому что нет у него на всей земле родного человека. Старею, что ли, думал Яшка. Хотя какая старость — двадцать седьмой всего. Башка седая, верно, так ведь это не от старости.

Кто знает, как поступил бы Яшка, иди все своим чередом, но в самый последний момент, когда собрались уже в тайгу, новый хозяин артели придрался к Яшке по мелочи, и тот, не выдержав, обложил его по матушке и на этом закруглил все дела. А Косте сказал: ты как хочешь, можешь подыхать над своим золотом и дальше, а с меня хватит. Домой поеду.

Говорил, рассчитывая, что Костя не отстанет от него, и тот не отстал — куда он без Яшки? А Яшке одному куда? Вместе приехали, вместе и уедут.

Но снова тащиться три тысячи верст без денег — этого ни Яшка, ни Костя не хотели. Помнили, как ехали сюда, — хуже и не бывает. Правда, нынешнее положение было не в пример легче: прииск — не деревня, здесь деньги когда хочешь можно заработать, тем более что на дорогу не так уж и много надо.

Работы на прииске и в самом деле хватало, и они устроились по старой памяти на драгу — очищать ковши. В них вместе с грунтом набивалось полно пней, которые и надо было вытаскивать, чтобы не заело машину. Работа была не для слабых, зато и платили, и можно было за месяц решить финансовую проблему. Дальше Яшка ни за что не хотел оставаться — так ему опротивело все на прииске. Вспоминая Ярышкино и тайгу, он не мог дождаться того дня, когда они получат расчет. Даже охотников вспоминал без всякой злости. Да и живы ли прежние друзья-приятели? Десять лет, считай, прошло, война прокатилась. Может, ухлопали всех. А отец с матерью? Отца-то на фронт могли взять, с девяносто первого отец-то, а его годков сплошь да рядом брали.

Ответ на все вопросы можно было получить совсем скоро, но, как и всегда, оставшееся время тянулось особенно долго, и Яшка весь издергался, пока дождался расчета.

Ничего не изменилось в деревне за десять лет, ничего. Разве что избы потемнели да вытянулись молоденькие березки вдоль заборов. Но, подойдя к отцовскому дому, Яшка почувствовал, как заколотилось сердце: на дверях дома висел замок, а окна были заколочены. Ничего не понимая, Яшка снял с плеч мешок и ружье и обошел вокруг дома. Нигде никого, одно запустение.

Яшка вернулся к крыльцу. Уехали, что ли? Но куда и зачем уезжать из своего дома? Разве к Василисиной родне? Но опять же зачем? Чего ради срываться с насиженного места?

Надо было у кого-то узнать, куда подевались отец с матерью. А у кого? Только у Фрола Ненашева. Несмотря ни на что, Яшка сохранил к нему прежнее расположение. Помнил тот день на Щучьем озере: если б не Фрол, плохо пришлось бы Яшке с Костей. А Фрол настоял на своем, не допустил до расправы. Да и жил он ближе всех, через три дома, так что не было надобности идти к кому-то другому.

Фрола Яшка застал на дворе. Тот сидел на сосновой колоде и плел из прутьев корзину. Увидев Яшку, прислонил к глазам ладонь, загораживаясь от солнца. Не узнавал.

— Здорово, Фрол! — сказал Яшка, подходя.

В синих глазах Фрола мелькнуло удивление.

— Яшк, ты?

— А кто ж еще? — сказал Яшка, улыбаясь.

— Не признал, ей-богу! Седой весь. Чего ж седой-то?

— Дак жизнь такая. Ты-то вон — тоже не черный.

— Я-то! Мне уж на пятый десяток полезло, дед уже… Вернулся, значит?

— Вернулся.

— Где ж носило?

— На приисках был, золото кайлой ворочал.

— Вона! А у нас слух прошел, будто посадили тебя…

— У нас наговорят! — криво усмехнулся Яшка.

— Да ты не обижайся! Это я к слову… На приисках, значит… Выходит, не был на войне-то?

— Какая уж война! Золото, как проклятые, рыли.

— Ну тогда мы вроде как по одной линии — нас ведь тоже на войну не пустили. Ты золото искал, а мы, стал быть, соболюшек да белку. Четыре года, считай, из тайги не вылезали. Пообморозились все, разными болячками переболели, а Серегу Баулина да Андрюху Кузьмина и вовсе похоронили.

— Это как же? — удивился Яшка.

— Дак просто — как же? Серегу лесиной убило, а Андрюха, тот в болоте утоп.

Прикоснувшись к больному, Фрол начал было рассказывать о том, как пережили в деревне войну, сколько мужиков призвали и сколько вернулось, но сейчас Яшке было не до этого, и он перебил Фрола:

— Ты мне лучше скажи, мои-то где? Пришел вот, а окна — крест-накрест. Вот так штука, думаю, — уехали! А куда — Фрол, думаю, знает, надо зайти.

Фрол, явно озадаченный Яшкиными словами, удивленно смотрел на него.

— Дак ты што — ничего и не знаешь? Померли ведь Маркел-то с Василисой. До войны еще. Ты как пропал тогда, Маркел вскорости и захворал, рука отнялась. Мы-то все думали, отойдет, полегчает, а ему что ни день, хуже. На ногу перекинулось, а опосля и всего разбило. До весны пролежал, а там и убрался. А за ним и Василиса. Месяца три токо и пожила, а потом вся на глазах истаяла. Так рядком и положили обоих…

Яшка ошеломленно молчал. Мысль о том, что за десять лет отец с матерью могли умереть, даже не приходила ему в голову, все эти годы он числил их живыми, а они, оказывается, умерли еще до войны. И это нельзя было принять сразу. Как не очерствело Яшкино сердце в себялюбии и корысти, в нем еще оставался крохотный уголок, где хранились воспоминания о людях, которые выкормили и вырастили его. Пускай и редко, но все же он вспоминал о них, а они уже давным-давно лежали на деревенском кладбище. Рядком, как сказал Фрол…

Яшка сел рядом с Фролом на колоду. Достал папиросы, купленные в поезде, закурил. Спохватившись, протянул пачку Фролу, но тот отмахнулся, свернул махорочную цигарку. Молча покурили, потом Яшка встал.

— Ладно, пойду. Ты заходи вечером, Фрол, помянем отца с матерью.

— Погоди, — сказал Фрол. — Куда пойдешь-то, когда ключ у меня.

Он сходил в дом и вернулся с ключом.

— На… Все на месте в доме-то, как стояло, так и стоит. Я в первое-то время заходил, смотрел. Думал, может, ты объявишься. А потом перестал заходить. Так что иди, живи с богом…