Вот и сбылась заветная мечта — наконец-то ружье было в руках у Яшки. Ничего, что старое, шестнадцатого года, зато сохранное. Отец-то стрелял из него только для вида, чтоб не заржавело, а на охоту ходил с другим. А это так и висело в горнице.

Главное, таким образом, решилось, и теперь можно было взяться за выполнение давно задуманных планов. Несмотря ни на что, ни на какие побратимства и клятвы, Яшка и не думал причислять медведя к своим родственникам. Мало ли что отцу взбредет в голову? Не хочет охотиться на медведей — и пусть не охотится, его дело, а Яшка тут ни при чем. Ружье — вот оно, и нечего больше чикаться с разными «дедушками». Их в тайге тьма-тьмущая, до конца жизни не перестреляешь.

Так думал Яшка, и первое, что сделал, едва утихли разговоры вокруг его «усыновления», — встретился с Костей. Тот как работал на лесопилке, так и работал, но Яшка сразу понял: дела у Кости хреновые. Не нравится, что ли, спросил Яшка. Костя махнул рукой: обрыдло. Все за что-то борются, ударников каких-то выдумали. А какой из Кости ударник, когда его дело — поднять и бросить? Подсобник, он и есть подсобник, падла.

Вот тогда-то Яшка и предложил дружку: рассчитывайся к такой-то матери и будем охотиться. Костя пренебрежительно поморщился: на белок, чай? Дурак, сказал Яшка, на медведей. Ты сколько получаешь на своей лесопилке? То-то! Да мы за одного медведя в десять раз больше возьмем. Шкура и мясо само собой, но главное — сало и желчь. За них знаешь какие деньги дают? Особенно за желчь. С руками отрывают.

Яшка не врал. Если желающих купить шкуру и мясо было достаточно, то сало и желчь шли нарасхват. Салом лечили многие болезни у самих себя, а кроме того, им пользовали и скотину, особенно лошадей, заживляя салом всякие потертости. Но больше всего ценилась желчь. При любом недомогании пили ее, и все как рукой снимало. Наиболее сильным действием, как уверяли знатоки, обладала желчь от медведиц, за которую платили не торгуясь.

Этим Яшка и соблазнял теперь Костю, зная, что тот никогда не откажется от денег. Обещал вооружить его, отдать свою берданку и научить стрелять.

Костя отнекивался недолго. Хмель Яшкиных радужных планов ударил ему в голову, и он сказал, что ладно, в этом же месяце и уволится. Отработает две недели — и баста.

Но, как говорится, гладко вписано в бумаги, да забыли про овраги — на деле все оказалось значительно сложнее. Медведя надо было найти, выследить и убить, а Костя вел себя в лесу как на лесопилке — орал во все горло, курил и гремел чем только можно, и Яшка лез на своего помощника с кулаками, приучая его к порядку. Слава богу, дело скоро пошло, и Костя со своим умением все видеть и замечать оказался настоящей находкой. Он даже Яшке подсказывал такие вещи, которые тот упускал из виду, несмотря на свой опыт. Опыт вообще, то есть знания лесной жизни, был, но что касается медвежьей охоты — тут Яшка тоже был новичком. Нетрудно было застрелить медведя, в чем он уже убедился, а вот как его выследить? Сколько раз новоиспеченные медвежатники ходили по медвежьим следам, но ни разу так и не встретились со зверем. Дни тратились бесполезно, в погоне за тем, чего не видели и глаза, но если на Яшке, которого кормили дома, это никак не отражалось, то Костя, живший буквально на подножном корму, стал все чаще ворчать и предлагать Яшке свои варианты быстрого обогащения. Заткнись, обрезал его Яшка, у тебя один вариант — воровать. Ты лучше гляди в оба.

Настойчивость — великое дело: в один прекрасный день они вышли-таки на медведя, который ловил на перекате рыбу. Забыв про все, бегал по берегу, с шумом кидался в воду, стараясь поддеть когтистой лапой рыбину. Тут Яшка не мог сплоховать. Вспомнил какой-никакой опыт, зашел медведю против ветра, а уж насчет застрелить — об этом и говорить нечего, повалил с одного раза.

Медведь оказался не крупным, но и не мелким, пудов на восемь, и, когда Костя, взявшийся сбыть шкуру и мясо, принес деньги, обоим досталось изрядно. Яшка отнесся к этому более или менее сдержанно, алчность еще дремала в нем, зато Костя был на седьмом небе — за один день заработал столько, сколько на лесопилке платили за месяц.

На радостях выпили. Это была первая выпивка Яшки за два последних месяца, и он захмелел и вернулся домой качаясь.

Маркел, увидев сына пьяным, весь потемнел. Он уже поверил, что Яшка перестал думать о водке, что весенний загул был всего лишь случайным эпизодом в жизни неоперившегося подростка, а оказалось вон как — опять в зюзю. Опять, чай, с цыганом схлестнулся, пропади он пропадом!

Как видим, здесь Маркел угадал точно, но разве он мог догадаться об остальном? Узнай он истину — и Яшкиным делам пришел бы конец, но полное неведение уводило Маркела в сторону от главного вопроса. Им он считал Яшкино пьянство, но и тут во всем обвинял Костю, сбивавшего, как ему казалось, сына с пути, а потому Маркел не стал набрасываться на Яшку, подумав: пусть проспится, утром поговорю.

Но утром Яшка лишь хмуро молчал и думал только об одном: чтобы отец побыстрее отвязался. На послеобеда была назначена встреча с Костей, и Яшка знал, что тот явится, как всегда, с бутылкой и можно будет опохмелиться. Маркел, видя полное равнодушие сына к его словам, отступился от него, и Яшка тут же ушел. Даже не сказал, куда, что больше всего обидело Маркела, который чуть не плюнул Яшке вслед. Никаких надежд исправить сына не оставалось, говори не говори, он знай свое делает; единственное, за что еще хватался Маркел, была мысль о зиме. Зимой начнется охота, и, может быть, в лесу Яшка снова станет человеком. Там некому сбивать с пути, все при деле. Это сейчас гуляй сколько хочешь, вот он и поддался своему пропойце цыгану. А не будет его, и Яшка выправится.

Маркел торопил дни и утешал себя извечным мужицким утешением: бог даст, пронесет, авось повернет в другую сторону. И точно — повернуло.

Несмотря на полную внутреннюю схожесть, Яшка и Костя в обыденной жизни были людьми абсолютно разными. Яшка был вспыльчив, хотя с первого взгляда и не казался таким, тяготел к угрюмству и необщительности. Все держал в себе, не пускаясь ни в длинные разговоры, ни в объяснения, к деревенским слухам и пересудам не прислушивался, узнавая обо всем в последнюю очередь.

Костя, наоборот, принадлежал к той породе людей, которые встревают всюду и не пропускают ни одной маломальской новости. Он-то и принес весть, сразу взбудоражившую Яшку.

Околачиваясь в один из дней около райцентровского магазина, Костя услышал разговор, заставивший его тотчас навострить уши. Незнакомый мужик рассказывал столпившимся вокруг него любопытным, что к ним на овсы повадился ходить медведь. Эва, удивил, сказали мужику слушатели. Какой же медведь откажется пососать сладкие метелки? Они сейчас в самом соку — август. Оно, конечно, ответил мужик, если б медведь был как медведь, а ежели меченый? Тут слушатели вроде как не поверили. Это как же — меченый? Чернилами, что ли, как петух? Сами вы петухи, сказал мужик, а у медведя на шее то ли ошейник, то ли еще что. Сам видел? Чего нет, того нет, сосед рассказывал. Ну, тогда ясно! Сосед у тебя — соврет, недорого возьмет. Как же это он ошейник-то разглядел? Аль за уши медведя держал? На этот вопрос мужик ответить не мог, сказал: что слышал, то и слышал, а как сосед разглядел ошейник — это вы у него спросите.

Весь разговор Костя передал в лицах, и Яшка не хотел, да рассмеялся. А сам думал: неужели тот? Выходит, жив родственничек? Чего ж тогда в гости не заглядывает, к чужим наладился? Обида, что ли, берет, что прогнали?

А Костя, выложив новость, тут же предложил:

— Надо брать, Яшк, этого меченого, пока другие не взяли.

— Другие! — передразнил Яшка. — Ты хоть узнал, откуда мужик?

— Не дурнее тебя, не бойся.

Сообщники думали одинаково. Мысль подкараулить медведя на овсах пришла в голову и Яшке, но если Костя видел во всем лишь денежную выгоду, то Яшка помимо этого переживал и еще одно чувство, которое не мог объяснить сам себе.

Давно забыв о так называемом брате, он, едва Костя обмолвился о меченом медведе, испытал мгновенное мстительное влечение к прошлому, к тому дню, когда он узнал, что у него есть какой-то брат, и к тому брезгливо-трепетному состоянию, в котором пребывал, когда думал, что этот брат — урод. С ним невидимыми, но прочными узами было связано и все остальное, что подспудно мучило и раздражало его, — и невозможность охотиться на медведей, когда только к этому тебя и тянет, и отказ Федотыча взять Яшку в помощники, и вынужденное положение играть роль послушного сына, чтобы заполучить ружье, и клятва в лесу, которую он дал так же вынужденно. За всеми этими запретами, отказами и принуждениями стояли люди, и против них Яшка был бессилен; но одновременно с ними существовал медведь — живое напоминание об этом унизительном бессилии, и, убив его, можно было хотя бы частично утолить ту мстительность, которая, вспыхнув внезапно, разгоралась и все сильнее жгла Яшку.

Итак, меченый был приговорен, и теперь надо было думать о том, как его подкараулить. Само собой — сначала сходить в деревню, возле которой пасся медведь, и все обмозговать на месте. Так и сделали, а когда обошли вокруг овсов, Яшка сказал:

— Лабаз надо строить. Вон на тех деревьях. Медведь мимо ходит, тут его и стукнем.

— С лабазом еще возиться, — возразил Костя. — Спрячемся в кустах, да и все.

— Не знаешь, дак не суйся. В кустах он тебя за версту унюхает, а на лабазе весь запах поверху пойдет.

Яшка говорил с чужих слов, но говорил правильно. Медведь и в самом деле настолько невосприимчив к верховым запахам, что, бывает, проходит прямо под лаба зом, на котором сидит охотник. В чем тут дело, точно никто не знает, но большинство сходятся на том, что медведю, мол, трудно задирать голову. Он, как и кабан, больше в землю смотрит.

Лабаз устроили в развилке большой березы, шагах в десяти от натоптанной медведем тропы, и ближе к вечеру засели. Яшка предупредил: сидеть придется долго, а главное, тихо, и если Костя пикнет — пусть потом на себя пеняет.

Обзор с березы был хороший, вроде бы все сделали правильно, но все же Яшка сидел как на иголках, терзаясь мыслью, что у них, считай, одно ружье на двоих. Костя на сегодняшней охоте был все равно что пришей кобыле хвост — из берданки, да по медведю — смех, так что приходилось рассчитывать только на себя. Но и тут одолевали сомнения. Как стрелять-то, когда медведь наверняка придёт ночью? Мушку-то не разглядишь в темноте. Одно и остается — на слух бить. Это Яшка умел и на это свое умение надеялся. Косте же сказал: вперед не лезь, твое дело второе, а станешь стрелять — цель в голову.

Августовская ночь спускалась медленно. Давно отпели петухи в деревне, замолкли дневные птицы, а тягучие, как патока, сумерки и не думали переходить в ночь. От нагретой за день земли шло тепло, и в нос ударяло соломенным запахом созревших овсов.

Над полем стремительно носились козодои, резко сворачивали, падали вниз, взмывали — охотились за ночными мотыльками и мошкой. Яшка подумал: слава богу, что кончился комариный сезон, зажрали бы. Правда, отдельные комары полетывали и сейчас, но разве это комары? Июнь — июль — вот когда настоящий комар.

К полуночи все же стемнело, и теперь приходилось вовсю напрягать глаза, чтобы не прокараулить медведя. Но неожиданно повезло: из-за стены деревьев выкатилось «медвежье солнышко» — луна, и все поле засеребрилось под ее тусклым и холодным светом. Яшка повеселел. При такой «лампе» можно не то что стрелять — читать. Часа два провисит, а больше и не надо — рассветать начнет.

Костя, должно быть помня Яшкино предупреждение, сидел тихо, как мышь, и Яшке иногда казалось: уснул. Ладно, пусть чуток покемарит, дойдет до дела — куда и сон денется.

Давно улетели козодои, луна сместилась к самому краю поля, а медведя все не было. Неужели учуял? Не должно бы. Видать, перерыв сделал, и так целый клин вон вытоптал, обожрался, поди. А мужикам хоть бы что: медведь ходит, мнет овес, а они и не чешутся. Охотников, что ли, нету? Быть такого не может, какая ж деревня без охотников?

Ответить на этот вопрос Яшка не успел: из кустов на край поля бесшумно, как привидение, вышел медведь. Освещенный луной, он был как на ладони. Подойдя чуть не под самый лабаз, остановился. Можно было стрелять, но Яшка не торопился, ждал, когда медведь успокоится и двинется дальше. А то и ружье поднять не успеешь — как раз и услышит.

Не заметив ничего подозрительного, медведь стронулся с места. Ну ловкач, подумал Яшка. Как кошка идет, ни один сучок не хрустнет, хоть и здоровущий. В обманчивом свете луны медведь и впрямь казался огромным, и Яшка даже засомневался: тот ли? Но раздумывать было некогда, и он, затаив дыхание, начал поднимать ружье. Краем глаза увидел, как поднялся и ствол Костиной берданки. Гляди-ка, не спал, машинально отметил Яшка и, тщательно прицелившись, выстрелил. И тут же звонко хлопнула берданка.

Медведь шарахнулся, с непостижимой быстротой повернулся и бросился в кусты. Яшка выстрелил вслед из второго ствола, но медведь добежал до кустов и с треском вломился в них. Промазал? Яшка не верил в это. Не мог промазать, попал, да, видно, не в самую точку. А может, сгоряча убежал? Может, уже сковырнулся?

В кустах и в самом деле затихло, но это еще ничего не доказывало. Медведь мог просто затаиться, и Яшка понимал: идти искать его — дело рисковое. В темноте нарвешься как миленький.

Теперь хорониться было незачем, и Яшка с Костей всласть покурили, а как только рассвело, пошли по медвежьим следам. И сразу же увидели: попали. Везде была кровь, много крови. Значит, точно: сгоряча кинулся. Да только кидайся не кидайся, а далеко с такой раной не уйдешь.

И верно: не прошли и двадцати шагов, как увидели лежащего медведя. Для верности Яшка всадил в него еще одну пулю, но медведь даже не шевельнулся.

— Спекся! — сказал Костя.

Яшка видел это и сам, но сейчас его волновало только одно: тот или не тот? Подойдя к медведю, Яшка запустил пальцы в густую шерсть у него на шее. И быстро нащупал то, о чем все время думал, — цепочку. Когда ее надевали, она висела свободно, но за год с лишним медведь повзрослел, и теперь цепочка была в самый раз. Яшка сильно дернул, и она разорвалась, блеснув потускневшим синим камешком.

— Ты гляди! — изумился Костя. — С брыльянтом, падла!

Но Яшка не слышал, что ему говорят. Он смотрел на цепочку и усмехался с довольным злорадством, представляя, как бы взвился отец, если б увидел сейчас Яшку. Сам же он испытывал нечто вроде облегчения, словно что-то отпустило в груди, перестало давить, свободно пропуская каждый вдох и выдох…

Шкуру и мясо, от которого отрезали кусок для себя, сбыли в деревне. Там же разжились хлебом и выпивкой и, уйдя в лес, устроили пирушку. Стаканов не было, и пили по очереди из горлышка, закусывая поджаренной на прутьях медвежатиной. И когда водка ударила в голову и все стало простым и доступным, Яшке захотелось удивить Костю, и он, пьяно ухмыляясь, сказал:

— Ты, Цыган! Ты хоть знаешь, кого жрешь?

— Медведя, кого ж еще, — ответил Костя, снимая с прута очередной кусок.

— Медведя! — передразнил Яшка. — Брата моего жрешь, морда твоя людоедская!

— Ну, пошел молоть, теперь не остановишь, — отмахнулся Костя, подумавший, что Яшка с пьяных глаз несет невесть что.

— Не веришь? — прищурился Яшка. — А это тогда как? — Он распахнул ворот и снял с шеи свою цепочку, которая была у него вроде нательного креста. Потом достал из мешка медвежью. — На, гляди!

Костя, забыв про еду, с удивлением уставился на цепочки. Они были похожи как две капли воды, обе с голубыми камешками, только одна потолще, а другая потоньше. Костя не представлял, каким образом две одинаковые цепочки могли оказаться у Яшки и у медведя.

— Что, съел? — сказал Яшка, наслаждаясь глупым видом приятеля.

— А ну тебя! Заморочил башку, падла!

И тогда Яшка, решивший окончательно поразить Костю, рассказал ему обо всем. А закончив, пригрозил:

— Смотри, Цыган, протреплешься кому про сегодняшнее — голову оторву.

Потом они снова пили и наконец упились, и Яшка, опрокинувшись на спину и дрыгая в воздухе ногами, орал:

— Брат! Ой, не могу, ой, держите меня! Брат!

И Костя вторил ему, смеясь пьяным, бессмысленным смехом.

Тут же, у прогоревшего костра, и уснули, не чувствуя, как мертвые, ничего, всхлипывая и скрипя зубами в своем первобытном, животном сне.

Два медведя за месяц — не так уж и плохо. Правда, смотря по тому, какими мерками мерить. Яшка с Костей мерили своими, а потому вырученных денег хватило ровно на неделю, и если бы не Костя, по-прежнему приносивший водку, то хоть кричи караул. Конечно, Яшка знал, откуда у Кости берутся деньги, но это его ни капельки не смущало. Ну ворует, ну и что теперь? Руки отрубать, что ли?

Но Костин источник тоже не был бездонным, и как-то раз Яшка подумал: а чего они уперлись в этих самых медведей? Как будто стрелять больше некого. Мясо, оно и есть мясо, и деньги платят за любое. И нечего гоняться за одними медведями. Подвернется какой, не упустим, а пока можно других пошерстить.

И они завалили лося и жили безбедно еще неделю.

Маркел больше не приставал к Яшке. Понял: бесполезно. С лысинкой родился, с лысинкой и помрет. Он догадывался, на какие деньги пьет Яшка, — постреливает, сукин сын. Пару-тройку глухарей сшибет — вот тебе и выпивка.

Пара-тройка глухарей… Уж если многоопытный Маркел думал так, то что же говорить о других? Никому и в голову не приходило, чем в действительности занимаются Яшка с Костей. Об этом знали только они да тайга-матушка.

Но вечно так длиться не может, тому тьма примеров, и есть даже миф на эту тему — о царе Мидасе, у которого были ослиные уши. Само собой понятно, что царь тщательно скрывал свою тайну. О ней знал лишь царский брадобрей, да и то под страшным условием: проговоришься — ответишь головой. Казалось бы, о чем тут думать, молчи как рыба. Но человек устроен так, что не может носить тайны в себе. И несчастный цирюльник оказался между двумя огнями. С одной стороны, его терзал страх лишиться головы за одно неосторожное слово, а с другой — он не мог жить дальше без того, чтобы не поделиться с кем-нибудь своим знанием. И он нашел выход — выкопал ямку и выговорился в нее.

В таком приблизительно положении оказался и Костя. Услышанное от Яшки не давало ему покоя, вертелось на языке, и он в конце концов разболтал обо всем по пьяной лавочке. Опомнился, да было поздно. Слух, как спущенный с горы камень, катился от одного к другому, от деревни к деревне, и в скором времени докатился до Ярышкина.

Яшка был дома, когда в избу, сбив по дороге стоявшее возле двери ведро, ворвался отец.

— Каин!!! — закричал он, наступая на Яшку. — Креста на тебе нет, Каин! Мать! Иди-ка сюда, послушай, что наш натворил!

Из своей каморки выскочила Василиса, уставилась испуганными глазами на мужа.

— Наш-то, наш-то! — кричал Маркел. — Ведь до чего додумался, Каин, — дедушку убил! Варнак окаянный! Дьявол! Нечистая сила принесла тебя на нашу голову! Да что же это? Мать, я тебя спрашиваю! Хоть ты скажи этому Каину, что ответит за грехи! Ох, ответит! Ведь убьют его наши, мать! Убьют!

Яшка не испугался грозного вида и криков отца, хотя и побледнел слегка, как всегда бледнел перед дракой. Сознание того, что он раскрыт, его не угнетало. Рано или поздно это должно было случиться, и он давно приготовился к такому, но его глодала бешеная мысль: откуда отец узнал обо всем? Неужели эта сука, Костя?! А кто еще? Никто больше и не знал. Ну, волчья сыть, попомнишь меня!..

А Маркел продолжал на чем свет стоит крыть Яшку, и неизвестно, сколько бы крыл еще, если б на улице не раздались голоса. Маркел подскочил к окошку и выглянул.

— Дождался, убивец!

Яшка тоже посмотрел и увидел идущую к дому толпу охотников. Он не успел ни о чем подумать, а уж Маркел заталкивал его в Василисину каморку.

— Сиди тут!

Хлопнула дверь, и отец грузно протопал по крыльцу. До этого Яшка не верил, что с ним могут расправиться, однако поведение отца, его поспешные действия показывали обратное. Но это вызвало у Яшки не страх, а злость. Ах, падлы! Еще посмотрим, кто кого!

Ударом ноги Яшка распахнул дверь каморки и метнулся было к ружью, но его на месте не оказалось.

Спрятали!

На лавке возле окна сидела Василиса.

— Ты, что ли, постаралась? — спросил Яшка, но Василиса не ответила, словно и не слышала вопроса и приговаривала что-то вполголоса. Увидев, что Яшка пошел к двери, сказала строго и печально:

— Не ходи, Яша. Отец ведь не шуткует — и вправду убить тебя могут. Пускай он сам поговорит с ними.

— Да пошли вы все! Куда ружье дела, спрашиваю?

Василиса молчала. Поняв, что от нее все равно ничего не добьешься, Яшка толкнул дверь и чуть не сшибся с отцом.

— Чего вылез? — сказал тот, отпихивая Яшку назад. — На глаза попасться хочешь?

— А что мне в каморке-то сидеть? Чай, не заарестованный, — ответил Яшка, сопротивляясь отцовскому нажиму.

— Цыть! — оборвал его Маркел. — «Не заарестованный»! Да тебя и надо упечь за твои дела! — Захлопнув дверь, Маркел тяжело опустился на лавку рядом с Василисой. Помолчав, велел:

— Собирай, мать, харчи на дорогу.

Василиса, даже не спросив, кому харчи и на какую дорогу, ушла в клеть, а Маркел, отчужденно глядя на Яшку, сказал:

— Грех нынче взял на душу, соврал. Сказал мужикам, что нету тебя дома. Кажись, поверили, а там как бог даст. А тебе надо уходить, Яков. Озлобил ты мужиков. Не тут, так в лесу подстерегут. Уходи подобру-поздорову. Адрес я тебе один дам, там примут на первое время. А здесь нельзя больше. Перевернулось мое сердце к тебе. Стемнеет — уйдешь задами…

Сумерки глядели в окно, когда Яшка собрался. Он сразу принял отцовское веление, потому что и сам не хотел больше оставаться в деревне. Сознание этого давно зрело в нем, и случившееся лишь все ускорило.

Вскинув на плечо мешок, собранный Василисой, Яшка намеренно замешкался, ожидая, что в последнюю минуту отец все-таки смягчится и отдаст ему ружье. Но Маркел, поняв, о чем он думает, сказал как о бесповоротном:

— А ружье я тебе не отдам. Опоганил ты его. Иди с богом.

Василиса сморкалась и вытирала концами платка глаза, но Яшка даже не взглянул в ее сторону. Ничего, кроме раздражения, эта женщина у него не вызывала.

В небе проглядывали звезды. Никем не провожаемый, Яшка все дальше уходил от дома. Он прожил в нем почти пятнадцать лет и в эти минуты не знал, что вновь вернется в него лишь через десять — двадцатисемилетним, познавшим самое дно жизни и сделавшим его законы своими. Исповедуя только их, он много раз нарушал другие, по которым жили миллионы людей, но — ирония судьбы — тюрьма, которая никак не должна была обойти Яшку, все же миновала его. И потому не прав был Федотыч, когда говорил Денисову, будто Яшка всю войну просидел в тюрьме. В других местах подвизался он — весьма отдаленных от войны, безопасных и вполне сытых. И в то самое время, когда Денисов ходил в атаки и лежал в госпиталях, — в это самое время Яшка воровал золото у старателей и курил опиум в тайных алданских притонах.

Путь к этому будет длинным, но Яшка уже вступил на него. И если б Федотыч случайно вышел сейчас из дома, он наверняка заметил бы Яшку, задами пробирающегося к околице.

Но Федотыч спит.

Устав от работы, спит в своей деревне и двадцатилетний Денисов, глубоко дыша здоровыми, еще не простреленными легкими и обнимая прижавшуюся к нему беременную жену, которая весной родит ему белобрысых, смешных двойняшек.

Пусть спят.