До следующего года было как до неба, но после всенародного обещания отца подарить ружье Яшка уже не торопил события. Рассуждал просто: ладно, так и быть, подождем, посмотрим, какого еще рожна хочет отец. А подарит ружье — тут мы и скажем, что думаем.

Как видим, типичные рассуждения человека, построившего некий план, а заодно решившего извлечь определенную выгоду из складывающейся ситуации. Но вот что интересно: относя эти самые рассуждения лишь на свой счет, Яшка почему-то использовал множественное число — подождем, посмотрим, тут мы и скажем. Он словно бы предчувствовал, что ему недолго остается быть одному в своих желаниях; что скоро на сцену явится еще один человек, близкий по мысли и духу, с которым он и пройдет весь длинный путь ожидавших его падений, преступных страстей и пагуб.

Редко, но бывает: встречаешь незнакомого человека, а кажется, будто знаешь его всю жизнь. Знаешь жесты, манеру держаться, особенности речи. С таким человеком сходишься сразу, ибо ясно без слов: родственная душа.

Нечто подобное испытал и Яшка, когда в первый раз увидел Костю Цыгана. Лицо этого черноволосого, смуглого парня показалось Яшке таким знакомым, что он, сам того не ожидая, улыбнулся ему. Парень ответил тем же, блеснув белыми, ровными зубами.

Через минуту они уже разговаривали, дымя самокрутками.

— Коська, — сказал парень. — Цыган.

— Сам вижу, что цыган, — ответил Яшка.

Парень снисходительно усмехнулся.

— Да никакой не цыган, кликуха такая.

— Прозвище, что ли?

— Прозвище — это по-вашему, а по-нашему — кликуха. Ты, знать, не битый?

— Не битый, — подтвердил Яшка. — Пробовали, да зубы обломали.

Что правда, то правда — бить Яшку пробовали, но безрезультатно. В драках Яшка был лют, а главное — ничего не боялся, ни ножа, ни кола, ни тем более кулака. Мог затеять свалку хоть с троими, хоть с пятерыми и всегда выходил победителем. Бесстрашие Яшки наводило на противников панику, и они бесславно отступали, вытирая разбитые носы и губы. Даже парни намного взрослее Яшки не решались связываться с ним. А тут какой-то чумазый говорит, что, дескать, не битый.

Разговор новых знакомых происходил в райцентре, куда Яшка приехал, чтобы купить пороху. Зима была на носу, в лесах дозревали до спелости белка и соболь, и Маркел с охотниками готовились к сезону. Купив, что надо, Яшка уже собирался назад, когда и увидел слонявшегося возле магазина Костю.

Как началось знакомство, мы уже знаем, дальнейшее же выглядело так.

— Нездешний, гляжу? — поинтересовался Костя.

— Из Ярышкина. Знаешь?

— А то! Считай, суседи — пятнадцать верст не крюк. — И Костя назвал деревню, о которой Яшка слышал, но в которой никогда не бывал.

— Сюда-то чего?

— А-а! — махнул рукой Костя и неожиданно спросил: — У тебя на шкалик не найдется? Падла буду, отдам!

Деньги у Яшки оставались, но они были отцовские. Дать этому цыгану-мыгану — потом перед отцом выкручиваться, тот каждой копейке счет знает. Однако вновь испеченный знакомый пришелся Яшке по душе, и он подумал: дам. Рубль не деньги, а от отца как-нибудь отговорюсь.

Он достал смятую бумажку.

— Айда в чайную, — сказал оживившийся Костя. — По полстакана — и то хлеб.

— Не пью, — ответил Яшка.

— Чё?! — изумился Костя.

— Чё слышишь. Бери, пока даю, а то хрен получишь.

Уговаривать Костю не пришлось. Выхватив у Яшки деньги, он чуть не бегом припустился к чайной.

— Я счас! — крикнул он, оборачиваясь, видно уверенный, что Яшка подождет его. Но тот не собирался торчать столбом на улице, пока Костя будет распивать свой шкалик. Времени хватало, и Яшка решил тоже зайти в чайную.

Народу в ней было немного, садись за любой стол. Яшка устроился у окна и не успел оглянуться, как к нему подсел Костя с полным стаканом «рыковки»[2] в горсти, накрытым куском хлеба. Круто посолив его, он выцедил стакан, занюхал хлебом и, отломив от него корку, стал с удовольствием жевать.

— Давай щей возьму, — предложил Яшка.

— Сойдет. И так выручил, а то хоть подыхай. Народ — рубля не дадут!

— Не работаешь, что ли?

— Когда рабо: ать-то? Только пришел.

— Откуда? — не понял Яшка.

— Все оттуда же — из тюряги.

И Костя рассказал, что отсидел год — забрался в сельмаг. Взял-то ничего, пару бутылок водки, а залепили год, падлы.

Как заметил Яшка, слово «падла» было любимым словечком Кости, которое он перекатывал у себя в горле, как соловей, который, если верить народным рассказам, перекатывает серебряную горошинку.

— Дак устраивайся, — сказал Яшка. — Работы, что ли, мало?

— Где, здесь? Нашел дурака! Здесь разве деньга? Не-е, на прииски подамся. Там — житуха, мне один фартовый рассказывал. А еще лучше — к старателям. Дак к ним разве попадешь? Не берут, падла.

— Почему?

— Боятся. Они места золотые знают. Сами-то роют, а чужим — удавятся, а не покажут. — Костя закурил, пустил дым в окно. — Сам-то чё делаешь?

— Охочусь. Артель у нас.

— Чай, белку лущите?

— Когда как, когда и соболя.

— Говори — соболя! За соболем набегаешься. А за белкой чё бегать, ее навалом. Только прибыток с этой векши — нищему на опохмел.

— У тебя и на опохмел-то нету! — сказал Яшка, задетый пренебрежительным тоном Кости, хотя тот был не так уж далек от истины. Заработки у охотников и впрямь мизерные. Раньше-то, говорил отец, лучше были. Раньше шкурки сдавали прямо в заготконтору, а теперь — в колхоз. А там такой налог лупят, что не до жиру.

Расстались друзьями. Костя побожился, что скоро разыщет Яшку и отдаст долг. Не надо, сказал Яшка. Подумаешь — рупь. Ты лучше погоди со своими приисками, здесь чего-нибудь придумаем.

Обнадеживая Костю, Яшка метил далеко. Он сразу понял: из этого урки может получиться неплохой помощник в деле, о котором он давно думает. Парень хват, а Яшке такой и нужен. Не охотился? Эка невидаль. За месяц-другой так поднатаскаю, что эту самую белку в глаз бить будет. Отец не зря сказал про ружье, рано или поздно отдаст, вот тогда Костя и понадобится.

Зима выдалась удачной. План выполнили с излишком, хотя и пришлось поуродоваться. Неделями жили в тайге, в охотничьих избушках, поставленных еще дедами. Спали, не раздеваясь, на нарах, оставляя на ночь дежурного, чтобы подтапливал печку. По-другому было и нельзя. Как ни топи с вечера, а к половине ночи избушка на сорокаградусном морозе выстывала, и в ней делалось, как в погребе. Какой уж тут сон. А не выспишься — ружье дрожит в руках, будто выпил с вечера. В деревню, конечно, выбирались — помыться в бане, отоспаться по-человечески, но такие праздники были редки.

Этой зимой всех удивил Федотыч. Разыскав в тайге берлогу, выгнал из нее медведя и застрелил, да не успел и опомниться, как выскочил второй[3]. Собаку так поддел, что отлетела, и на Федотыча. Тот за ружье. Щелк — осечка! И нож уже не вытащишь — вот он, медведь-то. Ну и схватились, как говорится, в охапку, сила на силу. Федотыч-то половчее оказался — подсек медведя «подножкой» и не дал встать, распорол ножом брюхо.

Яшка как раз был в деревне, когда Федотыч с мужиками привез медведей. Оказалось — медведица с пестуном. Яловая, не огулял никто, вот и легла вдвоем, чтоб не скучно было, смеялись деревенские, приходившие посмотреть на добычу. Яшка не ходил. После того разговора летом переменился к Федотычу: всерьез считал медвежатника трусом, и даже такой случай, как борьба с медведем врукопашную, никак не повлияла на Яшкино умонастроение. Подумаешь — пестун. Ему и всего-то год, с таким чего не сладить.

Рассуждая так, Яшка понимал, что лукавит, но отступиться от своего не хотел. Он испытывал к Федотычу одну только неприязнь и больше не рассчитывал на него, отныне связывая все свои надежды с Костей. Тот послушался Яшку и никуда не уехал, ни на какие прииски, тем более что Яшка еще раз напомнил ему о своей просьбе. Он даже попробовал пристроить дружка в артель к охотникам, но Костя не понравился Маркелу. Ишь глазами-то зырит, чисто жиган, сказал тот. Сам того не подозревая, отец смотрел в точку, и Яшке пришлось отказаться от своей затеи.

Да и наплевать-то, сказал беззаботно Костя. Устроюсь на лесопилку, падла. Подсобником. Яшка не возражал против такого варианта, поскольку был озабочен тем, что праздная жизнь снова толкнет Костю на воровской путь, и тогда Яшка рано или поздно лишится столь необходимой ему поддержки — как бы долго Костя ни воровал, все равно накроют и засадят.

Но трудоустройство ничуть не исправило Костю. Бациллы воровства поразили его неизлечимо, и все, что плохо лежало, притягивало Костю как магнитом. Он тащил с лесопилки топоры и пилы, доски и брус, а кроме того, находил время шастать по окрестным деревням, где крал мешки из амбаров, косы и грабли из сараев, хомуты и упряжь из конюшен.

Попадешься, дурак, увещевал его Яшка. Пусть поймают, смеялся Костя в ответ, и был по-своему прав. Поймать такого прохиндея мог разве что прохиндей почище. Изворотливый, как вьюн, Костя был к тому же находчив и дерзок, а главное — все видел и замечал. Любой пустяк оказывался в поле его зрения, пробуждая в нем новую инициативу и подвигая к очередным кражам. Ворованное Костя где-то сбывал по дешевке, и был всегда пусть и не при больших, но деньгах.

Отношения между ним и Яшкой определились сразу и навсегда — несмотря на старшинство в два года, Костя безоговорочно признал Яшкино главенство. Сам он играть первые роли не мог, для этого у него недоставало собранности; темперамент опережал в нем мысль, и он постоянно разбрасывался и хватался за все сразу. И от многого отказывался, если оно требовало длительных усилий, а не давалось сразу. Костю надо было вести, направлять, и тогда он мог сотворить чудеса.

Жил Костя с матерью и меньшой сестренкой, по-своему любил их, но особой привязанности к ним не испытывал. На вопрос об отце ответил жестом, означавшим: был, да сплыл. Куда — об этом Яшка не стал допытываться.

Пока держались холода, Яшка и Костя встречались редко, но с приходом весны свидания участились. И стали началом тех перемен, которые в недалеком будущем определят течение Яшкиной жизни и поставят его по ту сторону всяческого добра и зла.

Эти перемены определялись тремя словами: Яшка начал пить. Что здесь оказалось определяющим, природная ли предрасположенность к спиртному, которая до поры до времени не проявляла себя, или ее вызвали к действию сложившиеся обстоятельства — об этом мы не беремся судить. Скорее всего, то и другое, что тем более похоже на правду, если вспомнить, какое чувство испытал Яшка от первой в своей жизни рюмки. Чувство необыкновенной легкости, сопутствуемое желанием совершить что-то из ряда вон выходящее. Но, как мы видели, дальше желания дело не пошло. Молчаливый оговор отца подействовал на Яшку как грозный окрик, подавив в нем всякую свободу выбора и напомнив, что ограничения и запреты действительной жизни бывают сильнее стремления к этой свободе.

Но к счастью, равно как и к несчастью, все зависит от величия выбранной цели — свободу выбора нельзя задушить в человеке никакими, даже самыми жестокими запретами. Гений и преступник одинаково пользуются ею, осознав ее необходимость и невозможность отказа от нее.

Похожее произошло и с Яшкой. Маркел, с первого взгляда невзлюбивший Костю, не допускал его в свой дом, и Яшка встречался с приятелем где придется — на речке, на сеновале, а чаще всего в лесу. Костя, любивший, как он выражался, «принять по шестнадцать капель на каждый зуб», не мыслил встречи с кем бы то ни было без выпивки и приходил всегда с бутылкой, но Яшка поначалу не проявлял к водке никакого интереса и не поддавался на уговоры Кости, хотя здесь никто не надзирал над ними и при желании Яшка мог пить сколько душе угодно. Но этого желания у него не было, то есть он, сам того не зная, поступал так именно в силу свободного выбора, который, собственно, и диктовал ему его поведение. Однако и свободный выбор может зависеть от настроения, и в одну из встреч Яшка подумал: а почему и не выпить? И это было также свободное волеизъявление, а не вынужденное действие.

Словом, Яшка, что называется, приложился. И, вновь ощутив уже знакомый вкус сладостной отравы, постепенно втянулся в ее обман и не отказывался, когда Костя предлагал выпить. Более того — стал давать ему деньги на водку и раздражался, если Костя почему-либо являлся без бутылки. Сказывались некоторые черты Яшкиного характера, импульсивного и взрывного, требовавшего после каждой вспышки сильного успокоительного. Им и стала для Яшки водка, которая со временем обострит его неуемность во всем, что касалось удовлетворения желаний, и прорвет в этой неистовой душе все преграды и шлюзы, освобождая путь страстям столь же сильным, сколь и порочным.

Пройдет много лет, и на алданских приисках, куда в конце концов судьба забросит Яшку и Костю, оба они изведают вкус еще более пагубной, чем водка, отравы, которая навсегда оставит печать на их душах и лицах. Но это случится не скоро, а пока Яшка все чаще приходил домой пьяным, и Маркел, глядя на сына, хмурился и тяжело вздыхал. Дожили до деньков — пить начал. А какой из пьяницы охотник? Он спьяна-то белку от вороны не отличит. А все этот нехристь, морда цыганская. Покуда его не было, Яшка был как Яшка, и в рот не брал этой заразы, а теперь что ни день — пьяный.

Резкая перемена в сыне переворачивала Маркелу душу, но он не знал, как помочь горю. Яшка слов не понимал, и хотя не огрызался, когда Маркел пробовал его стыдить, но и не прислушивался ни к каким убеждениям. Взять ремень да ремнем? На это Маркел не решался, помнил, как молитву: Яшка — не родной. Своего отхлестал бы, не посмотрел ни на что, а сироту, найденыша, — как бить? Рука не поднимается.

Маркел пробовал подсылать к Яшке мать, Василису, но у той и вовсе ничего не выходило. Яшка с детства относился к приемной матери настороженно. Глядел исподлобья и старался держаться отца. В чем тут дело, Маркел так и не разобрался, но грешил на то, что Василиса вогулка. Как ей говорить сыну, чтоб не пил, когда сама курит? Не расстается со своей трубкой, как соску сосет. Он так и не отучил ее от этого, а потом привык и махнул рукой.

Маркел был прав лишь отчасти. Яшке действительно казалось странным, что мать курит, но к этому он, как и Маркел, со временем привык, а вот что мать называли в деревне колдуньей — тут никакая привычка не помогала. Маленьким Яшка боялся мать, а повзрослев, стал относиться к ней как к чужой, которая хотя и живет с ним в одном доме, но никаких прав на него не имеет. Василиса чувствовала такое отношение, но ни задобрить Яшку, ни найти к нему другого подхода так и не смогла.

И теперь, когда Яшка, приходя с улицы, плюхался, пьяный, на кровать, Василиса не знала, что делать, как подступиться к сыну. Бестолково суетилась возле, спрашивала, не хочет ли чего Яшка, но он ничего не хотел и в конце концов засыпал. Василиса стаскивала с него сапоги, расстегивала ворот рубахи, укрывала Яшку и уходила в свою каморку за печкой, где принималась переворачивать и перетряхивать разложенные повсюду травы и коренья. Маркел провожал жену тоскливым взглядом и начинал взад-вперед расхаживать по избе.

Как быть, как втемяшить Яшке, что губит себя парень, губит?! Ведь золотая голова, а пристрастился к зелью. Сопьется, все прахом пойдет.

Выход, как казалось Маркелу, был только один — отвадить от сына этого распроклятого цыгана, как угодно отвадить.

И Маркел не стал долго раздумывать. Сходил к охотникам, пошептался, и те устроили засаду на Костю. Без ружей, конечно, с кольями. Смотрите не убейте, предупредил Маркел. Ребра только посчитайте, чтоб дорогу забыл, ирод царя кромешного.

Но Яшка не зря ценил Костю за изворотливость. Как ни хоронились охотники в своей засаде, Костя узрел их своими стрекозиными глазами и, смекнув, что к чему, дал такого деру, что выронил из кармана бутылку с водкой, которая и досталась охотникам в качестве трофея.

Яшка, узнав о происшествии, бегал по деревне в поисках злоумышленников, но кто они? Никто ничего не знал, а кто знал, те помалкивали, боясь, что Маркел спустит с них шкуру, если они начнут болтать языками. Все было подозрительно, но Яшка не мог и подумать, что засада — дело рук отца. Ничего нельзя было добиться и от Кости — спасая грешную душу, он мчался без оглядки и не разглядел никого из караульщиков.

Акция устрашения, таким образом, не удалась, и Маркел, видя озлобление Яшки, не рискнул повторить попытку. Понял: узнай сын о его роли во всем, чего доброго, закусит удила и понесет. А так — пусть думает, что кто-то из своих интересов захотел посчитаться с его дружком.

И все же Яшку нужно было приструнить, и средство для этого у Маркела имелось — ружье. То самое, которое он прошлым летом пообещал подарить Яшке. Хорошо зная страсть сына к оружию, Маркел не сомневался, что своим обещанием глубоко задел Яшкину душу, что тот спит и видит себя владельцем ружья. Этим и надо было воспользоваться теперь, но провернуть дело хитро, чтобы Яшка не заметил игры. Задумка удалась вполне.

Как-то в один из дней, когда Маркел, Василиса и Яшка обедали, в дверь постучали.

— Эва, несет кого-то, — пробурчал Маркел, вставая из-за стола.

В избу вошел незнакомый Яшке мужик, увидев которого отец развел руками:

— Никак, Федор! Скоко лет, скоко зим!

— Дак уж и не помню. Годов пять, чай, не виделись, — ответил пришедший.

— Ну проходи, проходи, — пригласил его Маркел. — Как говорится, пошли бог гостей и хозяин будет сытей! Так пожаловал аль по делу?

— По делу, Игнатьич. Разговор у меня к тебе, да не знаю, как посмотришь.

— Ну, коли разговор, значит, и поговорим посля обеда. За столом-то чего лясы точить, чай, не нехристи.

Что это был за мужик и какого шута ему понадобилось от отца — это Яшку не волновало. Как оказалось — зря.

На другой день его остановил на улице Фрол Ненашев, тот самый охотник, который летом сказал Маркелу, что пора, мол, купить Яшке хорошее ружье. Отведя Яшку в сторону, Фрол сказал:

— Не мое, конешно, дело, Яшк, а токо зря ты.

— Что зря? — не понял Яшка.

— Ну пьешь, говорю, зря.

Яшка раздул ноздри и чуть было не ответил, что такому указчику соленый огурец за щеку, но сдержался. Фрол всегда относился к нему хорошо, и не стоило обижать человека.

— Уж и выпить нельзя?

— Дак можно, никто и не говорит, што нельзя, дак в меру. Маркел-то знаешь што вчерась сказал?

— Что?

— Хотел, сказал, ружье Яшке подарить, а теперь раздумал. Какой из него охотник, когда пьет? Продам, сказал, ружье. Федор Соломатин просит. У него сын женится, дак Федор хочет подарок ему сделать. А отдам Яшке, сказал, он его пропьет со своим цыганом.

У Яшки екнуло сердце. Вот зачем, значит, мужик-то приходил! А отец? Неужели продаст?!

Случайный, как думал Яшка, разговор сильно подействовал на него. Он и предположить не мог, что отец и не собирается продавать ружье, что все разговоры вокруг этого — лишь ширма, а Федор Соломатин и Фрол — лишь подставные куклы. С тревогой он думал о том, как теперь быть, как поправить положение. Без хорошего ружья нечего и думать о медведях, а оно вон чем обернулось — продать. Ну уж нет! Раз такое дело — хрен с ней, с выпивкой. Завяжу на время. Пока отец не успокоится. А отдаст ружье — тогда и разговор другой будет…

В июле, после Петрова дня, Яшка заметил, что отец чего-то придумал. Зачастил к охотникам, а те в свою очередь зачастили к нему и подолгу о чем-то говорили с ним в горнице. Яшка догадывался: эта подозрительная возня имеет какое-то отношение к нему, но не лез к отцу ни с какими расспросами. А тот пока помалкивал, радуясь успеху своей хитрости с ружьем, после которой все неурядицы в доме кончились. Яшка больше не пил, и Маркел, наблюдавший исподволь за сыном, думал: смотри какой молодец — бросил. Значит, будет охотником. Коли пересилил себя — будет.

А Яшка, помышляя только о ружье, строго выдерживал взятую линию и забыл думать о водке. Косте сказал: сиди у себя и не высовывайся, когда понадобишься — скажу. В том, что понадобится, Яшка не сомневался. Отступление было временным, ибо для себя он твердо решил: правдой или неправдой, а завладеет ружьем. Хватит мыкаться с берданкой, намыкался.

А тем временем Маркел сильно удивил Яшку. Принес откуда-то невиданное ружье, да и не ружье даже, а скорее винтовку. Но какую! Длиннющую, с восьмигранным стволом, а самое главное — с кремнем, зажатым в курке. Как стрелять из такой винтовки — Яшка понятия не имел, но отец, довольно улыбаясь, сказал: просто. Из этой «большухи»[4] наши деды стреляли, а мы что, дурнее их? И стал учить Яшку обращению с винтовкой.

Начали с заряжания. Патронов никаких не было, «большуха» заряжалась с дула, куда насыпался порох и вкладывалась круглая пуля. То и другое запыживалось клочками войлока. А чтобы выстрелить — для этого в казенной части винтовки имелась щель с припаянной ниже ее полкой, которая закрывалась крышкой. Она, как объяснил отец, «берегла» до выстрела насыпанный на полку порох. Перед выстрелом ее поднимали, и об нее ударялся при спуске курка кремень, высекая искру и зажигая порох. И тогда «большуха» бабахала.

Новая забава увлекла Яшку, любившего возиться с оружием, но было непонятно, для чего отцу вздумалось обучать его стрельбе из допотопной винтовки. Ты знай учись, отвечал тот, потом скажу, для чего.

Убедившись, что Яшка вполне освоился с винтовкой, Маркел перешел к самой стрельбе. Уводил Яшку в лес и заставлял выстрелами сшибать консервные банки, которые ставил на пни, с каждым разом увеличивая расстояние. Здесь самым трудным было не ссыпать резким движением порох с полки. Ссыпишь — никакого выстрела не будет, сколько ни щелкай курком. Винтовку надо было поднимать плавно и в то же время быстро, и Яшка замучился, пока научился делать, как надо. Да и стрельба из «большухи» отличалась от обычной стрельбы — отдача была такая, что после каждого выстрела Яшке казалось, будто в плечо изо всех сил бьют кулаком. Даже синяки выступали.

Но вот все кончилось, и Яшка наконец-то узнал, к чему готовил его отец. Оказалось, охотники сговорились принять его в свой род, и принять не просто так, а по своему обычаю. Яшка спросил: как по обычаю? Дедушку пригласим в гости, ответил Маркел, а ты ему присягу дашь.

Отец по обыкновению говорил на своем языке, но Яшка давно знал, что означают слова «пригласить дедушку в гости» — убить медведя, и ничего больше. Такое охотникам из медвежьего рода позволялось редко — лишь для охотничьих праздников, которые так и назывались — медвежьими. Яшка был на одном из них, но все увиденное там казалось ему смешным и нелепым — и глупые извинения перед медведем за то, что его убили, и попытки свалить убийство на кого-то другого, и уверения в том, будто это не охотники едят медведя, а птицы.

Скажи отец о таком празднике, Яшка не проявил бы к нему интереса, но речь шла о другом — о принятии в род и о какой-то присяге, и ото сразу возбудило его любопытство. А отец, будто нарочно, подлил масла в огонь — сказал, что звать дедушку в гости будет Яшка. Тот так и опешил, да и было от чего — ему, а никому другому охотники доверяют убить медведя!

Даже побледнев от волнения, Яшка хотел было спросить, когда будет охота, но его остановила неожиданная мысль: а дедушку-то никак хотят хлопнуть из «большухи»?! Конечно, из нее. Для какого тогда хрена отец столько дней возился с ним?! Но почему из нее, из ружья, что ли, нельзя?

Нельзя, разъяснил отец. Обычай такой. Раньше-то в таких случаях и вовсе без ружья обходились. Стрелой доставали дедушку-то, да не какой-нибудь, а с каменным наконечником. Дедушка камень любит. Это уж потом, когда поизвелись настоящие-то охотники, «большуху» для дела приспособили. У нее в курке-то, видишь, кремень, камень, стало быть. Значит, и обычай соблюден.

Тут, кстати, выяснилось и другое: охотники доверили застрелить медведя Яшке не из признания его заслуг, как он подумал, а тоже по обычаю. Принятие в род было своеобразным посвящением, и только посвящаемый должен был добыть ритуального медведя.

Эта простодушная откровенность отца задела Яшкино самолюбие, но пыл все равно не охладила. Он был готов идти на охоту с чем угодно, пусть даже с этой тяжеленной дурой — «большухой». Вопрос заключался в другом: чего раньше времени делить шкуру, когда сначала надо найти медведя. За ним можно неделю пробегать.

Нашли, не бойся, успокоил Яшку отец. Твое дело — не оплошать. Брать зверя придется с подхода — заходить, значит, против ветра и скрадывать. А здесь самое главное не спешить, не выдать себя раньше времени. Дедушка, он ведь какой? Увидит человека — и хоть ты не дыши, все равно узнает. Кто другой, хоть кабан, к примеру, может и не узнать, если не шевелиться, а дедушку не обманешь. Рявкнет — и только его и видели. Так что пусть Яшка не обижается: без помощников ему дедушку не скрасть. Заазартится и все дело испортит. Поэтому Маркел и дает ему помощников, а Яшка должен прислушиваться к ним. Мужики опытные, зря с подсказкой не полезут Но коли что скажут — так и делай…

В назначенный день пришли разведчики и сказали: медведь на месте, пасется на том же увале, где и пасся. Место открытое, но много камней и валунов, за которые можно схорониться. Тогда с богом, сказал Маркел, и все двинулись вслед за разведчиками.

Через час были на месте. Залегли за камнями и скоро увидели медведя, неторопливо бродящего по увалу. До него было далеко, но даже отсюда угадывались матерость зверя и та сила, с какой он переворачивал камни, отыскивая под ними червей и личинок.

Маркел махнул рукой, и Яшка и еще двое охотников стали подкрадываться к медведю. Мигом пригибались и прятались за камни, едва зверь поднимал голову. Помня слова отца, Яшка сдерживал себя и каждый раз выжидал сколько нужно, хотя его так и подмывало побыстрее добраться до цели.

Медведь пока не чуял опасности, и охотники наконец приблизились к нему на выстрел. Правда, Яшке казалось, что можно подойти и поближе, но помощники строго показали глазами: хватит. И сделали знак: давай, мол.

Со всей предосторожностью положив ствол винтовки на камень, Яшка открыл крышку над полкой и проверил, не просыпался ли порох. Затем взвел курок и замер, дожидаясь, когда медведь повернется к нему левым боком. И когда тот повернулся, Яшка, выцелив звериную лопатку, плавно спустил курок. Чиркнул по полке кремень, вспыхнул порох. «Большуха» грянула, эхо заметалось среди камней, и медведь, словно споткнувшись, сунулся носом в землю и медленно повалился набок.

Немного выждав, охотники подошли к медведю. Пуля попала ему точно в сердце — Яшка подтвердил свою репутацию меткого стрелка.

Пока разглядывали медведя и обсуждали выстрел, подошли остальные и тоже похвалили Яшку. Кое-кто закурил, но Маркел сказал, что некогда раскуривать, дел впереди невпроворот. Готовьте носилки, да двинем.

Погрузив тушу на носилки, которые несли сразу шестеро, спустились с увала и пошли в глубь тайги. Куда — Яшка не представлял. Не мог и сказать, сколько шли, попеременно таща носилки, и, только когда выбрались на берег незнакомого озера, понял: оно и есть цель похода.

Крутой узкий мыс вдавался в озеро, и на мысу, на большой поляне, окруженной вековыми соснами и лиственницами, остановились. Положили на землю носилки с медведем, сняли с плеч ружья и мешки и сели отдохнуть с дороги.

Яшка не разделял общего настроя, обходя поляну и с интересом разглядывая ее. Поляна была не простая. Посередке виднелся большой черный круг от кострища, а на деревьях повсюду висели медвежьи черепа, по цвету которых можно было догадаться, как долго они висят здесь. Самые старые, посеревшие от дождей и ветров, висели, наверное, уже не один десяток лет; другие были побелее, а несколько черепов выглядели совсем свежими. Яшка никогда не слышал слова «капище», но догадывался, что поляна является для охотников каким-то особым местом, куда другим вход запрещен. И с нетерпением дожидался, когда начнется то, ради чего они и собрались здесь.

А охотники, отдохнув и покурив, принялись за дело. Одни пошли собирать дрова, другие, развязав артельный мешок, вынули из него большой чугунный котел с дужкой и закопченные железные рогули, а трое стали разделывать медведя. Яшка хотел присоединиться к ним, но Маркел остановил его, сказав, что сегодня ему не положено ничего делать. Сиди и жди, придет и твое время.

Ждать так ждать. Яшка сел под дерево и стал смотреть, как разделывают медведя. Сначала подумал, что как и обычно, но оказалось по-другому — шкуру сняли только с туловища, которое тут же разрубили и положили в котел, а голову и лапы не тронули. Свернули шкуру так, что казалось: медведь цел, лежит отдыхает.

В тайге вечерело, под кустами сгущались тени, но тут запалили костер, и на поляне снова стало светло. Вбили рогули и привесили на них котел с медвежьим мясом. Скоро от него пошел такой запах, что у Яшки потекли слюнки и засосало в пустом желудке — с утра ведь ни росинки во рту. Охотники тоже нет-нет да и посматривали на котел, и только Маркел не проявлял к нему никакого интереса. Достав из мешка медную закопченную плошку, он стал ножом крошить в нее чагу — то ли гриб, то ли что другое, что чаще всего растет на березах. Зачем отец крошит чагу — это Яшка знал. Накрошит, а потом подожжет, и будет чага тлеть и своим дымом отгонять злых духов. Так было и на том медвежьем празднике, который Яшка видел.

А тем временем в руках у Маркела оказались железные бляшки, похожие на серьги, в которые были вставлены уже знакомые Яшке голубые камешки. Обтерев их рукавом, Маркел прицепил бляшки к медвежьим ушам, да так ловко, будто они сроду висели там.

Но вот все приготовления кончились, а мясо сварилось. Подбросили в костер, и Маркел достал из своего бездонного мешка флягу и два деревянных ковша: один большой, а другой — вполовину. Налил в них из фляжки. Ковш поменьше поставил перед медвежьей головой, большой — на широкий, вроде стола, пень рядом с костром. Посмотрел на окруживших его охотников, и те, как один, сняли с себя рубахи, обнажив сильные тела, и достали ножи.

— Подойди, — велел отец Яшке, и, когда тот подошел, Маркел, взяв Яшку за руку, слегка чиркнул ему ножом по большому пальцу. Надавил, и капелька крови, рубиново горя в свете костра, скатилась в ковш. Один за другим охотники стали подходить к Маркелу и, надрезая пальцы, стряхивали в ковш свою кровь. Стряхнул и Маркел и протянул ковш Яшке.

— Отпей.

Яшка отпил. Думал, что водка, но в ковше было что-то другое, тоже горькое, но без всякого запаха. Отпили и охотники и, положив руки на плечи друг другу, образовали большой круг, в центре которого горел костер, освещавший «медведя» и Маркела с Яшкой. Сначала медленно, а затем все быстрее охотники стали раскачиваться вправо и влево, словно набирая разгон и входя в ритм, и вот круг сдвинулся и завращался, и Яшка вздрогнул от неожиданности, услышав низкий и грозный звук, раздавшийся неизвестно откуда и набиравший силу. Казалось, ожил и зарычал медведь. Но нет — то запели охотники, если можно было назвать песней напев без слов, грубое мужское многоголосие, вызвавшее у Яшки смутную тревогу своим запредельным для слуха колебанием. Один человек не мог воспроизвести его, но двадцать без усилий слагали эту мощную звуковую волну, упиваясь ее первобытной, тяжелой стройностью.

Внезапно волна затихла, и в наступившей тишине стал слышен посвист ветра и мерный, глухой топот множества ног, от которого мелко тряслись и голубовато посверкивали «серьги» в медвежьих ушах, — одновременно ударяя ногами в землю, охотники словно бы отсчитывали такты этой, как видно, заранее условленной паузы. И когда она кончилась, Яшкин слух снова поразил немыслимо низкий зачин напева. Не верилось, что человеческий голос может упасть до таких глубоких низов.

И другое удивляло Яшку — неутомимость, с какой охотники кружились в своем бесконечном хороводе. Среди них не было его ровесников, все были намного старше, иные чуть ли не втрое, и тем не менее ни у одного из них не замечалось никакой усталости, хотя все были с раннего утра на ногах.

Впрочем, Яшка чувствовал, что и с ним происходит что-то непонятное. Шестнадцать лет — не возраст, в такие годы трудно утомить человека, но такой необыкновенной легкости в теле Яшка не ощущал никогда. Казалось, что тело потеряло вес, а за плечами выросли крылья, и он готов был взмахнуть ими и подняться над поляной. Но самое странное творилось с головой. Четкость мыслей пугала, а вдруг обретенная способность видеть все насквозь бросала в озноб. Словно перед ясновидящим, перед Яшкой проплывали невероятные картины какой-то никогда не виданной им жизни, в которой он, однако, все узнавал и принимал как должное. Но эти картины мелькали с такой быстротой, что Яшка помнил о них, пока они стояли у него перед глазами, но тут же забывал обо всем, едва видения исчезали.

Такого с Яшкой никогда не случалось, и он подумал, что, наверное, перегрелся у костра. Жарища — спасу нет, вот голова и гудит. Но это объяснение не совсем устраивало Яшку. Жарища жарищей, но было подозрение, что дело не в ней. Похожее состояние Яшка испытывал в тот день, когда первый раз выпил. Тогда голова тоже была не своя, правда, это ощущалось не так сильно, как сегодня, к тому же было понятно, от чего все — от водки. А нынче? Водку-то ведь не пил, из ковша только хлебнул. Но что же такое налил туда отец? Сначапа-то ничего и не чувствовал, а теперь как пьяный.

Пока Яшка недоумевал, хоровод распался, и охотники обступили костер. Мясо в котле, все это время стоявшем с краю на угольях, упрело, и все принялись за еду — ножами подцепляли куски и, дуя на них, с жадностью жевали.

Отец протянул Яшке кусок.

— Ешь, но только не ломай кости.

Яшка удивился: как же не ломать, когда кости — самое вкусное? Один мозг чего стоит.

Но сегодня все было не так, как обычно, и Яшка подчинился отцовскому требованию, тем более что заметил: охотники тоже не грызут кости, не разбивают их и не достают мозг. Просто обгладывают мясо, а кости кладут в одну кучку.

Ели много, насыщаясь за весь день. Никто из охотников не оделся, сильные, мускулистые тела их блестели от пота, и хотя время стояло самое комариное, ветер с озера продувал весь мыс, и комаров на поляне не было и в помине.

Приглядываясь к охотникам, Яшка по-прежнему не видел в них никаких признаков усталости, и только одно насторожило его и укрепило во мнении, что в ковше было не простое питье: у всех были сильно расширены зрачки, словно каждый испытывал какую-то боль, но терпел ее. Может, переплясали? Целый час крутились как заводные, тут не то что зрачки — глаза на лоб вылезут.

Но это предположение оказалось несостоятельным. Случайно взглянув на отца, Яшка увидел, что и у него зрачки расширены. Значит, не в пляске дело, отец не плясал. Все от одного и того же — от этого непонятного питья. Наверное, мать настояла на своих кореньях, она с ними с утра до ночи возится.

Уже давно стояла ночь, а никто и не думал укладываться, и, когда поели, Маркел взял топор и воткнул его в землю лезвием кверху. Достал нож, какой Яшка не видел не только у отца, а вообще, — с лезвиями на обоих концах и с ручкой посередине, причем ручка была тоже железная.

Яшка с интересом ждал, что будет дальше. А отец, как бы взвешивая, подержал в руке нож и затем положил его серединой на лезвие топора. И самое удивительное — нож не соскользнул, не упал на землю. Так точно угадать равновесие мог только человек, не раз проделывавший подобное или знавший какой-то секрет, который помогал ему, как помогают фокуснику незаметные уловки[5].

Но самое удивительное было впереди. Убедившись, что нож установлен прочно, Маркел плавным движением крутанул его. Нож завращался и, по мнению Яшки, должен был обязательно упасть, однако не падал, будто прилипнув к топориному лезвию. Концы ножа мелькали, как острые птичьи крылья, но постепенно ход замедлялся, и через минуту вращение кончилось. Однако Маркел снова крутанул нож, и лишь после третьего раза, словно в чем-то удостоверившись, прекратил непонятное для Яшки занятие.

Концы ножа, как стрелки, указывали противоположные направления — один упирался в озеро, другой — в лес. В ту сторону Маркел и повернул Яшку лицом. Сказал:

— Вот и вырос ты, Яков. Для нашей, для охотницкой дороги созрел. Принимаем тебя в свой род. Будь нам сыном и живи по нашим законам, и в том наше тебе благословение. А чтоб крепок был уговор, дай клятву, которую я скажу тебе.

И Маркел, сначала громко, а затем понизив голос до шепота, стал говорить клятву:

— Встану я, раб божий, благословясь, умоюсь водою, росою, утруся платком тканым, пойду, перекрестяся, из избы в двери, из ворот в ворота, на восток, во темный лес. Встречу брата моего лесного, одной грудью со мной вскормленного. Низко поклонюсь, не трону, а как нарушу присягу божескую — пусть заманит меня тайга дремучая, и не найти мне дороги назад. И отвратится от меня род мой, и забудется имя мое. Будьте слова мои крепки до веку, нет моим словам переговора и недоговора, будь ты, мой приговор, крепче камня и железа.

Стараясь не сбиваться, Яшка повторял за отцом клятву, после чего Маркел сказал:

— Держи свое слово, Яков, а я свое сдержу: придем нынче домой — отдам ружье.

И все поздравили Яшку и надели рубахи. До утра оставалось всего ничего, и надо было хоть немного поспать.

А утром Яшка узнал последнюю тайну прошедшей ночи — почему отец не велел ломать медвежьи кости. Охотники еще спали, когда Маркел, подняв Яшку, повел его в лес. На плече отец нес мешок, и Яшка даже не догадывался, что в нем. И лишь когда пришли к большому выворотню, где мог бы устроить берлогу любой медведь, отец развязал мешок. Яшка не поверил глазам: в нем были те самые кости, которые охотники вчера складывали в кучки. Заглянув под выворотень, Яшка увидел там целую груду других костей. Видно, их сносили сюда давно. Но зачем? Нельзя, что ли, в озеро выкинуть, рыбам на корм?

Опорожнив мешок, Маркел сказал серьезно:

— Все срастется, сынок, когда-нибудь. Только не надо ломать кости…