Зима пришла в одну ночь. С вечера все было голо, а к утру снега навалило столько, что Денисову пришлось расчищать дорожки к бане и к сараю.

Найда, радуясь снегу, хватала его пастью, валялась в нем, а потом отряхивалась, как от воды. Не отстали от нее и коза с мерином, которых Денисов выпустил подышать свежим воздухом. Белуна теперь не было, никто не мог цапнуть их исподтишка, и они нарезвились вволю, особенно мерин, который, нелепо дрыгая ногами, катался по снегу так, что только екала селезенка.

Эк его разбирает, дуралея старого, посмеивался Денисов, пребывавший этим утром в особенно хорошем настроении.

Зима была для него хотя и трудной, но не такой суматошной порой, как лето. Летом чего стоили одни обходы — жара ли, дождь, ходи смотри, как бы где-нибудь чего-нибудь не случилось. Каждый день верст по двадцать, а то и больше набегало. Теперь же хлопот убавлялось. По целине, пускай и на лыжах, не очень-то находишься. Раз, ну два раза в неделю — вот и все обходы. Перепад между летом и зимой был, что и говорить, большим, но это объяснялось не только трудностью зимних обходов, но и тем, что зимой устранялись причины, по которым летом приходилось почти безвылазно торчать в тайге. Во-первых, зимой не случалось пожаров, а во-вторых, браконьеры и порубщики тоже люди, и снег им такая же помеха, как и всем. Нет, они, конечно, безобразничали и зимой, но реже. Побаивались — следы-то не скроешь. Это летом можно сколько угодно шастать, и никто тебя не разыщет, если за руку не схватит, а зимой все как на ладони видно.

Но заботы были и сейчас, и главная из них — подкормка всякой живности, в основном косуль, кабанов и лосей. Но это по сравнению с обходами было делом пустяковым и даже приятным, тем более что сена и веников Денисов заготовил впрок, а нарубить свежего веточного корма можно было в любой день.

Этим Денисов и занимался теперь, а для своего удовольствия подкармливал еще и птиц. Тут в дело шло все — и картошка, и овес, который он заимствовал у мерина, и даже семечки из росших на огороде подсолнухов. Все это Денисов рассыпал за домом на опушке и с интересом следил, как птицы, словно куры, клевали корм, ссорились и дрались между собой. Их собиралось множество, а больше всего ворон, сорок и кедровок. Прилетали и тетерева, но об этом Денисов узнавал только по следам — тетерева кормились, когда никого не было рядом. Зато всякая пернатая мелюзга дневала и ночевала на опушке и, завидев Денисова, начинала оживленную суету. Скорее всех привыкали синички — они уже на второй-третий день брали корм прямо из рук.

Птичий базар доставлял Денисову большую радость. В одиноком житье на кордоне ее было не так уж и много, и каждое кормление оставалось в памяти, поскольку при каждом случались разные случаи, каких в обычной жизни не вдруг-то и увидишь. Один такой случай Денисова прямо-таки поразил.

Как-то утром его разбудил птичий гвалт на опушке. Орали вороны, да так, будто уже наступил конец света. Денисов выглянул в окошко и увидел на деревьях такое воронье скопище, какого раньше никогда не было. Чем-то возбужденные, птицы буквально бесновались на ветках, стараясь перекричать друг друга. Что там у них происходило, Денисов не мог понять и решил посмотреть на все поближе. Накинув полушубок, он пошел на опушку, думая, что птицы, как всегда, при виде человека разлетятся. Но вороны как будто и не замечали его, и, подойдя поближе, Денисов увидел интереснейшую картину. Шел самый настоящий поединок. Две вороны, слетев на снег, яростно долбили друг дружку клювами, а их товарки на деревьях орали во все горло — то ли подбадривали дерущихся, то ли, наоборот, осуждали.

Остановившись, Денисов стал наблюдать за дракой. Еще несколько минут она шла с обоюдным ожесточением, но в конце концов одна из ворон не выдержала натиска и опрокинулась на спину, задрав кверху лапы. Денисов подумал, что этим дело и кончится, но не тут-то было. Вместо того чтобы удовольствоваться явным успехом и остыть, победительница набросилась на лежачую и принялась клевать ее без всякой пощады. А у той уже не было сил отбиваться, она лишь старалась увернуться от клюва нападающей, загораживаясь лапами.

Вот стерва, ведь заклюет, подумал Денисов.

— Кыш! — закричал он, спеша на выручку, но его как будто и не слышали. Ни одна ворона не испугалась окрика, и избиение как шло, так и продолжалось.

Подбежав, Денисов схватил лежачую, однако ее противница совсем потеряв голову, наскакивала и на него и все старалась клюнуть, пока Денисов не замахнулся на нее подобранной хворостиной.

Принеся спасенную домой, он осмотрел ее. На ней не было живого места, вся грудь и голова были исклеваны до мяса, и Денисов удивлялся, как еще в такой потасовке вороне не выклевали глаза.

Три дня ворона отлеживалась, а потом Денисов выпустил ее, и она как ни в чем не бывало полетела в лес.

В общем скучать не приходилось, а там приспела и настоящая радость — пришел Федотыч. Пришел не один, а с Разгоном, и Денисов не поверил глазам, увидев, каким стал когда-то живший у него щенок. Крупный, уже переросший Найду, с мощной грудью и отважным блеском в карих глазах, он обещал стать истинным медвежатником. Во всяком случае только такой представлял себе Денисов собаку, охотящуюся на медведей. Да и Федотыч, видно, думал о том же, потому что не мог скрыть довольной улыбки, глядя на восхищенного Денисова.

Гость на кордоне, да еще такой — Денисов кинулся собирать на стол. Достал из загашника «белую головку», принес сала, грибов, поставил вариться картошку. Федотыч не остался в долгу — выложил на стол целого жареного гуся, нашпигованного яблоками.

— Это тебе старуха моя прислала, попробуй. Старуха-то у меня мастерица на такие штуки.

Пока варилась картошка, выпили по стопке, стали закусывать.

— Ты гуся, гуся давай, — сказал Федотыч, сам, однако, закусывая салом.

— А ты? Смотри, гусь-то какой, а ты на сало насел.

— Гусь — это тебе. Мне старуха так и сказала: Лексею, мол, а ты, сказала, не наваливайся. А то я тебя знаю — навалишься, и костей не оставишь.

Денисов рассмеялся:

— Строгая у тебя старуха!

— Што есь, то есь. Девок, бывало, в рукавицах держала. Ты, когда у меня был, чай, не разглядел ее. Придешь, когда ишшо раз, разглядишь.

— Приду, — пообещал Денисов, чувствуя себя неловко перед Федотычем, который уж сколько раз приходил на кордон, а он заглянул к старику однажды, да и то впопыхах.

— Здоровье-то как? — спросил Федотыч. — Лечишься?

— Перестал. И так целый месяц твой жир пил.

— Вот и молодец. Ну а дальше сам смотри. Заболит — опять месяц пей. Куришь ты зазря, парень. При твоей болезни да курево — вредность одна.

— А я разве не знаю? А вот присосался — и все тут. На войне привык. Там знаешь как смолили! Бывало, сидишь в окопе, а у тебя не то что брюнетки — сухаря горелого нет. Кухни черт знает где, отстали, ну и сосешь одну цигарку за другой, чтоб кишки совсем не слиплись.

— А это кто ж — брунетка? — спросил Федотыч.

— Да каша! Кашу гречневую мы так называли, из концентратов которая. Ее сваришь, а она все черная, вот и пошло — брюнетка.

— Придумают тоже! — усмехнулся Федотыч. — Я уж подумал, баба, што ли, какая, а это, оказывается, каша.

Выпили еще по одной и стали говорить дальше. Денисов вспомнил про ворону и рассказал, как спас ее. Поинтересовался у Федотыча, что бы это могло быть — те самые галдеж и драка, которые тогда случились.

— Дак што — суд, — ответил охотник.

— Ну ты скажешь! У ворон — и суд?

— А ты как думал? Самый обнаковенный суд. Ежели хошь знать, энти самые вороны — умнющие птицы. Умней их нет в лесу. Другие так, балаболки. Видать, што-то не поделили, ну обчество и решило: разбирайтесь по правде, кто кого. Те, значит, драться, а остальные разную сторону держали, вот и орали. — Федотыч отправил в рот очередной ломоть сала и, поглядывая в окно, спросил: — А ведмедь где ж, не вижу што-то?

— Спит медведь, — ответил Денисов, хитро улыбаясь.

— В сарай, поди, отвел?

— Зачем в сарай — в берлогу.

Федотыч недоверчиво покосился на Денисова: разыгрывает, что ли?

И тогда Денисов, чтобы Федотыч и вправду не подумал, будто его дурачат, рассказал охотнику обо всем.

У того брови полезли наверх.

— Да ну! Неужто спит? В берлоге? В той самой?

— В той, — подтвердил Денисов.

— Ну ты и выдумщик, парень! Скоко живу, а такого ишшо не слыхивал. Это ж надо — в берлогу увел! — Федотыч помолчал, удивленно качая головой, потом сказал: — А вообче-то и правильно, што увел. Покамест маленький, ишшо туды-сюды, а вырастет? Да он тебя за можай загонит одними заботами. Ему через годок уже бабу подавай, а где ж ты ее возьмешь? Он, чай, не бык, ему корову не приведешь. А они, когда им баба-то нужна, страх как лютеют. Такого натворить могут — не расхлебаешь. А на цепи держать — тоже не дело. По мне — уж лучше застрелить, чем на цепи…

Застолье кончилось тем, что решили пойти познакомить Разгона с Найдой. Конечно, «познакомить» не то слово, чего знакомить, когда родные, мать и сын, но ведь времени-то сколько прошло, как разлучились? Девять месяцев! А какая ж собака после стольких-то дней признает родственника?

Пошли.

Найда, увидев Разгона, вся так и вскинулась, да и он запружинил, затанцевал, не сводя с Найды глаз. Подрагивая закрученными в кольца хвостами, собаки обнюхались, но так осторожно, будто боялись обо что-то уколоться. И как бы отвернулись друг от дружки, хотя глазами косили. А когда Разгон опять потянулся носом, Найда стремительно, как змея, сделала выпад, но Разгон так же стремительно отскочил.

— Видал? — сказал Федотыч. — Такого не схватишь!

— Натаскивал уже?

— Рано. Подожду до весны, тогда и начну полегоньку. Он только с виду большой, а ишшо без гармошки. Ты гля, гля, што делает!

А Разгону, видно, захотелось поиграть. Припав на передние лапы, он волчком закрутился вокруг Найды и звонко залаял, ожидая, что Найда примет игру, но та смотрела на него презрительно, а затем и вовсе отвернулась.

— А ты говоришь, натаскивать! — сказал Федотыч. — Ему бы хвост трубой, да носиться. Глупой ишшо.

На этот раз Федотыч остался ночевать на кордоне, и они долго чаевничали и говорили обо всем, уснув только за полночь.

Зима выдалась снежной. Метели зарядили с января, но в январе еще были передыхи, зато февраль полностью оправдал свое название — кривые дороги. Словно сорвавшись с привязи, снегопады день за днем заваливали окрестности, что совсем не радовало Денисова. Метели заносили наезженные дороги к лесным кормушкам, их приходилось пробивать снова и снова, а старый мерин был плохой подмогой в таком деле. По хорошей колее он еще тянул, но, когда заносило, каждая ездка растягивалась на полдня, и Денисов, помогавший мерину тянуть сани, возвращался домой измученным не хуже его.

Глубокий снег осложнил жизнь многим в лесу, в особенности мелкой копытной сошке — кабарге и косулям. Нипочем было лишь длинноногим лосям, а мелочь теперь скопом подалась к лесным закраинам, где и корма имелось в достатке и где не так тревожили волки. Правда, они иной раз не стеснялись выгонять тех же косуль к самому кордону, и тогда Денисов брал ружье и отгонял волков. Косули от выстрелов шарахались, сбивались, как овцы, в стадо, но не убегали, чувствуя в Денисове защитника. А на лай Найды вообще не обращали внимания, да Денисов и не давал ей особенно лаять, уводя собаку в дом. Бывало, что косули оставались возле кордона всю ночь. Свет из окон доходил до забора, и они теснились к нему, зная, что волки не рискнут выйти на свет. В такие ночи Денисов, ложась спать, не гасил лампу. Лишь чуть-чуть подкручивал фитиль, чтобы не так чадило.

Но однажды, уже в мартовскую ночь, не помог и свет. Видно, совсем изголодавшись, волки не посмотрели ни на что и напали на косуль.

Разбуженный бешеным лаем Найды, Денисов вскочил с постели и кинулся к окну. За изгородью шло светопреставление. Косули с меканьем метались из стороны в сторону, но тянущаяся из окна полоска света была слишком узка и слаба, чтобы увидеть всю картину в целом. Однако сомнений не оставалось: волки. И тут же смертным криком закричала одна из косуль, и Денисов увидел, как остальные, ища спасения, стали прыгать через изгородь во двор. Сорвав со стены ружье, Денисов в одной рубахе и в кальсонах выбежал за дверь и с крыльца выстрелил в воздух. От забора прыснули в ночь волчьи тени. Денисов ударил вдогон из второго ствола, но лишь для успокоения совести, чем для результата, — попасть в убегающих волков с такого расстояния было делом немыслимым.

Надев валенки и полушубок, Денисов вышел за калитку. И сразу же наткнулся на мертвую косулю. Волки загрызли ее, но поживиться не успели, и Денисов поволок тушу к дому. Подумал: не было счастья, да несчастье помогло, теперь хватит мяса на месяц.

Спасшиеся косули стояли, как в загоне, в углу двора. Денисов насчитал шесть голов. Ну ночуйте, ночуйте, бедолаги, подумал он, куда ж вам теперь. Разделывать нечаянную добычу ночью он не стал, оттащил тушу в чулан — до утра долежит, ничего не сделается. Найду, которая с наступлением холодов снова стала жить в чулане, пришлось выпроводить оттуда, хотя она и протестовала. Запах свежей крови возбудил ее, и она крутилась возле косули, стараясь лизнуть кровь, но Денисов не допустил ее до этого. Накрыв тушу мешком, он закрыл чулан и лег досыпать, слыша в темноте, как возится, устраиваясь у печки, Найда.

За каждодневной работой некогда было думать о разных разностях, но чем быстрее, шло к теплу, тем чаще Денисов вспоминал про Белуна, пытаясь представить, как перезимовал медведь. Да и перезимовал ли? Федотыч рассказывал, что волки иногда могут выгнать медведя из берлоги и загрызть. Особенно осенью, до снега. Может, и Белуна выгнали? Что волкам те ветки, которыми он прикрыл тогда лаз, — помеха, что ли? Раскидают, как солому, если унюхают.

Но, начиная думать так, Денисов тут же спохватывался и старался отогнать черные мысли. Мало ли что с кем случается, обязательно все к себе примерять? Матка вон его лежала, и ничего, никакие волки не съели. То есть съели, но другие. И то с его помощью.

Старый грех, каковым Денисов считал свое участие в той злополучной охоте, до сих пор терзал его и всякий раз портил настроение, стоило о нем вспомнить. Поэтому он так остро, даже болезненно, переживал все, что касалось безопасности Белуна, и в конце концов дозрел до неожиданной мысли: надо сходить посмотреть на берлогу. Тихонечко. Удостовериться, как там дело, и все.

Денисов был истинно русским типом, медленно запрягал, но быстро ездил, а потому, придя к убеждению, что надо проведать Белуна, он на следующий же день и собрался. Его не смущало, что мартовский наст крепок лишь на открытых местах, а в лесу, где весеннее солнце не успело прокалить снег до нужной твердости, этот наст будет проваливаться и придется тащиться дольше, чем по целине, — загоревшись, он был готов претерпеть любые трудности. Гораздо сильнее его беспокоило другое — по насту к берлоге тихо не подойдешь, трещит, окаянный, что твой хворост. Как бы не поднять Белуна раньше времени. Поднимешь — кто его знает, чем все кончится? Хорошо, если убежит с перепугу, а если полезет? Со сна вряд ли разберет, кто перед ним. Небось заспал уже все, ни о чем и не вспомнит.

Но выбора не было, отступать от принятого решения не хотелось, и Денисов успокаивал себя тем, что постарается подобраться к берлоге тихой сапой, на полусогнутых.

Выйдя из дома с утра, Денисов часа через два, весь взмокнув и исчертыхавшись, добрался до ельников. До берлоги оставалось не больше тридцати — сорока шагов, но их следовало пройти особенно тихо. А как? На лыжах? Так ведь эти проклятущие доски скребут по насту, как по наждаку, на весь лес слышно. Снять лыжи? Еще хуже. Лыжи хоть и проваливаются, да не везде, а шагни без них — сразу выше колен. Да и треску больше. Пока пройдешь эти сорок метров — мертвый проснется, не то что медведь. А может, на брюхе?

Это показалось Денисову самым верным, и он снял лыжи и лег плашмя на снег. Попробовал, выдержит ли. Оказалось, еще как. Тогда и двинем, благословясь, помаслясь и посолясь, подумал Денисов. Где наша не пропадала.

Получилось и в самом деле хорошо, и Денисов без всяких неожиданностей дополз до пня, на котором сидел осенью, когда Белун устраивал берлогу. Отсюда она была видна отчетливо, и, чуть приподнявшись, Денисов облегченно перевел дух: заваленная снегом, берлога стояла нетронутой.

Денисов тихо и радостно засмеялся, как смеялся когда-то, глядя на маленьких спящих сыновей. Они чаще всего спали на боку, положив под щеки кулачки и отклячив попки, и Денисову казалось, что точно так же спит в темноте берлоги и Белун…

Большой снег зимой — большая вода в половодье. До него оставалось всего ничего — кончалась первая десятидневка апреля. Пора было ладить лодку. Она использовалась раз в году, во время разлива речек и ручьев и таяния болот, когда приходилось спасать от воды бедолажных зайцев и другую лесную мелочь; в остальное же время лодка лежала за сараем, покрытая кусками толя. Это была старая, вся разбитая посудина, которую каждую весну приходилось латать, конопатить, смолить. Без этого лодка утонула бы в первом же рейсе, потому что текла, как решето. У нее не было даже весел, да они и не требовались — в разлив, когда приходилось лавировать среди затопленных кустов, весла только мешали. Вместо них Денисов пользовался шестом, и это древнее приспособление было незаменимо на мелководье, среди узкостей и проток.

Разбросав толь, Денисов осмотрел лодку, принес нужные инструменты. Металлической щеткой очистил пазы между досками, ободрал местами пузырившуюся старую смолу, кое-где подконопатил, кое-где подколотил. Тут особо стараться не приходилось, лодка была нужна от силы недели на три, и главным было — залить борта и днище варом, чтоб не текли.

Котел висел на треноге тут же, Денисов развел под ней огонь, набил котел варом и, присев рядом, принялся наматывать на палку ветошь, придавая изделию вид то ли кисти, то ли помазка — безразлично чего, лишь бы можно было смолить. Пока он это делал, котел разогрелся, и вар стал таять и плавиться, как воск. Денисов подбросил под треногу дров, и скоро в Котле закипело и зачавкало. Как следует размешав варево, Денисов облачился в клеенчатый фартук и начал смолить.

День стоял тихий, весеннее солнце припекало спину, сильно пахло вешней сырой водой и дымом. Денисов неторопливо окунал самодельную кисть в котел и старательно размазывал вар по днищу лодки. Он обсмолил уже половину, когда возле дома вдруг зло залаяла Найда. Так она лаяла только на чужих, и Денисов недовольно подумал, что кого-то принесло. Он снял фартук и вытер руки, намереваясь пойти и посмотреть, в чем там дело, но в это время Найда сменила тон и залаяла с радостными привываниями, что бывало лишь в случаях, когда приходили знакомые.

Свои, успокоился Денисов. Никак Федотыч опять завернул?

Это было самым вероятным, потому что жена прийти не могла, если только чего не случилось. Обеспокоенный таким предположением, Денисов вышел из-за сарая на дорожку и обомлел: к калитке, косолапо загребая лапами и мотая влево-вправо головой, приближался медведь. Тощий, с взъерошенной шерстью, он выглядел так, будто его долго и нещадно гоняли.

Шатун, пронеслось в голове у Денисова, и он уже хотел бежать в дом за ружьем, но радостное Найдино завывание, с каким она крутилась возле калитки, заставило Денисова всплеснуть руками.

Батюшки светы! Белун!

Да, это был он, но слишком непривычный для глаз в своей худобе и взъерошенности, а главное, сильно выросший, чтобы сразу признать его.

Растерянный Денисов не знал, что делать, то ли открыть калитку и впустить Белуна, то ли сначала принести какое угощение. Пока он с дурацким видом топтался на месте, Найда и Белун сами подсказали ему, что надо сделать сразу, а что оставить на потом. Просунув в щели калитки носы, они обнюхивались и облизывались, ворча при этом каждый на свой лад.

Ах ты, господи! Да открывай, балда, потом угощать будешь!

Но Белун не вдруг-то вошел во двор. Видно, за время спячки образ человека потускнел в его памяти, и он некоторое время настороженно разглядывал Денисова, словно бы силился припомнить его. Потом все же подошел и стал обнюхивать. И наконец потерся головой о колени Денисова.

— Ну пойдем, пойдем! — говорил тот, почесывая Белуна за ушами. — Отощал-то, страх смотреть! То-то я и не признал тебя. Ей-богу, подумал: шатун! Ну ничего, ничего, сейчас накормим, все в аккурат сделаем!

Однако кормить-то было нечем. То есть все было, но все требовалось приготовить, и Денисов, чтобы Белун не мыкался в ожидании, угостил его для начала медом. Принес целую миску и поставил возле крыльца.

— На-ка, замори червячка, а я пока чего придумаю.

Белун, улегшись, обхватил миску передними лапами и стал с жадностью лизать мед, а Найда, не находя себе занятия, крутилась вокруг и не переставала подвывать от возбуждения.

Через час, накормив всех, Денисов по старой памяти привязал Белуна и Найду под березой и без помех досмолил лодку. Потом ушел в дом отдохнуть и заодно подумать над тем, как устраивать жизнь дальше.

Приход Белуна был для Денисова полнейшей неожиданностью. Он и представить не мог такого. Думал, что, проспав столько месяцев, медведь и не вспомнит о прежней жизни, а начнет новую, лесную, какая назначена ему от природы, а он — вон он, явился, не запылился. И как только дорогу нашел? Ни разу ведь не ходил по этой дороге, а все равно пришел, умник косолапый.

Впрочем, это удивление было недолгим. Вспомнив, как две недели назад ходил к берлоге, Денисов подумал, что сам же и показал Белуну дорогу — наследил будь здоров. Мало того что лыжню оставил, так и валялся, что кабан, на снегу-то, небось все вокруг овчиной пропахло. По таким следам не то что медведь — кто хочешь на кордон вышел бы.

Но какая разница, как пришел Белун? Главное, что пришел, и это могло во многом изменить всю жизнь на кордоне. Теперь только и знай, что гляди, как бы не учинил чего, думал Денисов. Вон он какой здоровущий стал, не уследишь — такого наколбасит, за голову схватишься. И назад не выпроводишь, жалко. Придется опять на цепь сажать. Сам виноват, не захотел в лесу жить, пускай теперь не обижается.

Расписывать чужую жизнь легко, да только мало кто живет по такому расписанию — цепь пришлась Белуну не по вкусу. Ночь он еще просидел на ней, а утром стал недовольно рявкать и рваться, чем вызвал неудовольствие Найды, которая без всякого снисхождения облаяла медведя. Белун на некоторое время притих, а потом снова начал взад-вперед расхаживать под березой, греметь цепью и рявкать. Денисов успокаивал его, задабривал медом, но это действовало лишь на время. Белун съедал мед и опять принимался за свое, так что у Денисова наконец лопнуло всякое терпение.

Чего с ним возиться? Спустить, да и баста, пускай чем хочет, тем и занимается. А начнет разбойничать, ей-богу, ремня хорошего отведает.

Но Белун и не думал бедокурить. Ему хотелось одного — воли, и, когда Денисов отвязал его, медведь, походив туда-сюда по двору, направился к калитке. Толкнул ее лбом, но калитка была заперта, и тогда Белун так рванул ее лапой, что одна из досок с треском сломалась.

— Я вот тебе поломаю! — рассердился Денисов. — В лес хочешь? Так бы и сказал, а ломать нечего. Ишь разломался!

Он открыл калитку и выпустил Белуна, но едва тот оказался вне дома, как Найда подняла такой лай, что хоть затыкай уши.

— Ты-то что? — удивился Денисов. — Пускай идет, он медведь, его место в лесу. А твое возле дома, вот и сиди и не гавкай.

Обычно Найда понимала хозяина с одного слова, но тут ее как прорвало, и она продолжала лаять-заливаться.

Что ты будешь делать, думал Денисов. Придется отвязать, а то ведь глотку надсадит.

— Иди, леший с тобой! — сказал он, отстегивая цепь, и Найда стремглав выскочила за калитку и припустилась за Белуном, который уже подходил к лесу. Догнав медведя, Найда запрыгала вокруг него, и через минуту оба они скрылись в лесу.

Подобралась парочка, баран да ярочка, усмехнулся Денисов.

Он нисколько не беспокоился за Найду, зная, что она рано или поздно вернется домой; еще меньше беспокойств вызывал Белун. Это был уже не тот медвежонок, которого прошлой осенью Денисов отвел в берлогу. За полгода Белун сильно вырос и повзрослел и мог постоять за себя перед кем угодно. Видно, это повзросление и влекло его в лес, и Денисову оставалось только радоваться: проблемы, возникшие было с приходом Белуна, разрешались сами собой.

Вот и ладно, думал Денисов, ушел, и хорошо. Пора к своей жизни привыкать. За весну да за лето еще подрастет, а на будущий год, глядишь, манюню подыщет, и все путем будет. А то действительно: разве ж это дело для медведя — сидеть на цепи? Озвереешь.

Словом, все поворачивалось к общей выгоде, и Денисов, время от времени поглядывая в сторону леса — не видать ли Найды, — потихоньку суетился во дворе. Починил сломанную Белуном калитку, убрал у мерина и козы. День прибавился сильно, можно было переделать сто дел, но Денисов не жадничал. Поправлю поленницу, решил он, и пошабашу. Но тут же выяснилось, что надо не только переложить дрова, но и прокопать от поленницы канавку для стока воды, и Денисов пошел в сарай за лопатой. В это время и залаяла в лесу Найда.

Набегалась, дуреха, подумал Денисов, отвела душу. Сейчас есть запросит, утром-то ничего и не поела.

Но Найда все не показывалась, хотя по-прежнему лаяла, и у Денисова сложилось впечатление, что она лает не просто так, а словно бы кого-то гоняет. Но кого можно было гонять под самым кордоном? Разве что зайца. Небось кормился какой-нибудь у стога, вот Найда его и прихватила.

Денисов дошел до сарая и взял лопату, а когда вышел, остановился в удивлении: от леса к дому вприпрыжку бежал Белун, преследуемый по пятам Найдой. Сразу было видно, что медведь не хотел возвращаться на кордон и делал попытки повернуть к лесу, но, как только он сворачивал с дороги, Найда взлаивала и хватала Белуна за ляжки. Точно так же она когда-то прогоняла медведя с ягодников, и вот, вспомнив старое, теперь гнала Белуна к дому.

Калитка была открыта, и Белун с ходу проскочил в нее, за ним ворвалась взъерошенная Найда. Чуть не сбив Денисова с ног, медведь и собака пробежали мимо него к березе и легли там, вывалив от усталости языки.

— Совсем осатанели! — рассердился Денисов. — На людей бросаются! — Он был в полной озадаченности. Думал, Найда вернется одна, а она вон что выкинула. — На кой шут пригнала-то? — недовольно сказал он, подходя к собаке. — Тебя что, просили?

Найда улавливала осуждающий тон хозяина, но не понимала, чем заслужила это осуждение, и виновато вертела хвостом и заглядывала Денисову в глаза, словно хотела сказать: тебе не потрафишь, старалась-старалась, и все нехорошо.

— Вот и нянчайся с ним сама, — продолжал Денисов, — а у меня и без вас дел по горло. А ты тоже хорош, — обратился он к Белуну. — Какой из тебя медведь, когда тебя собака, как телка, гоняет? Так и будешь всю жизнь?

В отличие от Найды Белун и ухом не повел на упреки Денисова, и тот махнул рукой: нашел кого стыдить — медведя! Да и за что стыдить? Что Найду послушался? А кого ж ему слушать? Найда для него мать, он ведь даже и не знает, что на свете есть медведи. А пока не узнает, Найда так и будет командовать. Придется укоротить ей крылышки, на привязи подержать. Этот-то наверняка в лес запросится, и пускай идет, а Найду ни ногой.

Утром действительно все повторилось в точности. Белун ни за что не хотел сидеть на цепи, и Денисов отвязал его и выпустил за калитку, а на Найду, ожидавшую того же, прикрикнул, показывая, что никаких поблажек больше не будет. Но окрик подействовал лишь на пять минут, пока Белун косолапил к лесу; едва же он скрылся среди деревьев, как Найда заметалась и зашлась лаем.

Леший бы с ней, пускай бесится, подумал Денисов. Надоест — перестанет.

Но лай Найды становился все отчаяннее, в нем слышалось самое настоящее рыдание, и Денисову в конце концов стало жалко собаку. К тому же он подумал: а чего он боится? Что Найда снова пригонит Белуна? Ну пригонит и пригонит. Переночуют, а утром он их опять выпустит. Белун все равно не будет жить на кордоне, по всему видно, а Найда когда-никогда набегается. Да это даже и хорошо, что уходят, забот меньше. Сидели б дома — только и знал бы, что колготился. С одной кормежкой замучаешься, им двоим ведро на день надо.

— Ладно, не блажи, — сказал Денисов, снимая с Найды ошейник. — Догоняй своего ненаглядного.

Найда пулей вылетела за калитку и, разбрасывая в стороны ошметья мокрого снега, припустилась к лесу. Спустя несколько минут оттуда донесся радостный лай, и Денисов понял: догнала.

С того дня и повелось: утром Денисов выпускал Найду с Белуном, и они до вечера пропадали в тайге. Но как-то раз не пришли и вечером, и Денисов всполошился. Выходил на крыльцо, ждал, однако ни медведя, ни собаки не было. Вернулись они только на следующий день, а вскоре такие отлучки вошли у них в правило. Пропадали в лесу по два-три дня, но Денисов постепенно привык к этому и стал спать спокойно. Единственное, что тревожило, — как бы Найда совсем не отбилась от дома, не одичала бы, но пока ничего такого не было заметно. Да и Найда с Белуном время от времени устраивали себе перерыв и оставались на кордоне, отъедаясь и отсыпаясь на весеннем солнышке. И незаметно такой распорядок стал привычным для всех, и оставалось только дожидаться, когда начнется и схлынет паводок, чтобы затем ходить в лес всей компанией.