Разлив, как и ожидалось, был большим, и Денисову пришлось целыми днями мотаться на своей лодке, чтобы поспеть туда, где требовалась помощь. В ней нуждались многие, но не всем можно было помочь. Лисы и барсуки, даже застигнутые водой, не давались в руки, с остервенением кусались, когда Денисов пробовал вылавливать их, и он спас лишь нескольких, совсем обессилевших и потому не так огрызавшихся.

Легче было с зайцами. Догоняя их, Денисов хватал зверьков за уши и втаскивал в лодку, где они сидели смирно, не рискуя выпрыгнуть за борт. Как заправский дед Мазай, Денисов раз за разом отвозил косых на сухой берег и там выпускал их. Даже не отряхнувшись, зайцы давали такого стрекача, что Денисов только смеялся, глядя им вслед.

За две недели, что держался разлив, Денисов в кровь сбил руки шестом, однако не позволил себе никакого перерыва, тем более что половодье заперло дома Белуна и Найду, которые сидели на кордоне, как в крепости, полностью избавив Денисова от присмотра за ними.

Но скоро вода пошла на убыль, и наконец-то настало время исполнить данное Федотычу слово сходить к нему в гости. Хотелось повидаться, поговорить с живым человеком, а кроме всего рассказать про Белуна, удивить видавшего виды охотника медвежьим поступком. И как только подсохло, Денисов собрался.

Идти в гости с пустыми руками — такое у добрых людей не водится, но чем можно было одарить Федотыча за все его заботы? Ничего подходящего, кроме меда, у Денисова не было, и он, нацедив двухлитровый бидон и присовокупив к нему узелок с кедровыми орешками, подумал: чем плох подарок? Федотыч-то небось мед покупает, а тут, пожалуйста, — целый бидон. На все лето хватит, а там и свежим попотчуем.

Чтобы не тащиться двадцать километров одному, Денисов решил взять с собой Найду. И в дороге не так скучно будет, да и с Разгоном повидается. Прошлый-то раз у них не больно складно получилось, может, теперь снюхаются.

Но даже в таком простом деле, как сходить в гости, Денисов не мог обойтись без оглядки, поскольку возникал вопрос — а как быть с Белуном? Здесь имелось три варианта: отпустить на все четыре стороны, взять с собой, оставить на кордоне. Но первый вариант уже изжил себя, потому что Денисов не хотел пользоваться удобным моментом, чтобы выставить Белуна из дома. Уйди медведь тогда, три недели назад, и все бы обошлось как нельзя лучше, но все перепутала Найда, и теперь Денисов не брался сказать, уйдет Белун или нет, если даже и выпустить его. Может и так получиться: уйдет, а через час вернется и таких дров наломает, что за голову схватишься. Наверняка доберется до козы или до мерина, и уж тут без крови не кончится. Брать с собой? Только этого и не хватало — в чужую деревню с медведем. Приведешь, а дальше что? Караулить, как бы не учудил чего? Оставалось третье — оставить Белуна дома, к чему Денисов в конце концов и склонился. Посидит денек один, не полиняет. Заодно и дом посторожит вместо Найды. Медведь во дворе — никто и не сунется.

— Ты особо-то не серчай, мы недолго, — утешал Денисов Белуна. — Ночку переночуем, а завтра к обеду заявимся. Поесть я тебе оставлю, лежи себе да подремывай.

Пока дело касалось разговоров, Белун вел себя смирно, но, как только Денисов и Найда вышли за калитку, медведь замычал и задергал цепь. Надо было поскорее уходить, чтобы не мозолить Белуну глаза и не раздражать его своим уходом, положившись в остальном на судьбу и на прочность цепи. Такую цепь не разорвал бы и взрослый медведь, а уж Белун и подавно — в этом Денисов был глубоко уверен. Подергает, поймет, что не по зубам, и успокоится…

Федотыч оказался дома и встретил Денисова с распростертыми объятиями. Но, увидев принесенные им подарки, рассердился. Ты что, сказал, думаешь, мы тут со старухой на черном хлебе сидим? Пришел, и слава богу, а он еще и бидон приволок. Чтоб первый и последний раз, понял? Понял, ответил Денисов, нисколько не обижаясь на ворчание Федотыча.

Несмотря на то что он был у охотника всего второй раз, он чувствовал себя как в родном доме, куда словно бы вернулся после долгого отсутствия. В избе пахло свежеиспеченным хлебом и чистыми половиками, легонько поскрипывала под ногами рассохшаяся половица, на подоконниках зеленели герани. Простой, но прочный уют трогал душу, вселял в нее мир и спокойствие.

Появилась хозяйка, Аграфена Афанасьевна, невысокая, лет пятидесяти женщина, которую только Федотыч, да и то от большой любви, как давно понял Денисов, мог называть старухой. На самом же деле ничего от старухи в Аграфене Афанасьевне не было — чистое, без морщин лицо, собольи брови вразлет, густые русые волосы, в которых не было и признака седины. Не утратили молодого блеска и синие, строгие глаза Аграфены Афанасьевны.

— Ну здравствуй, здравствуй, — сказала она, протягивая Денисову крепкую белую руку. — Дождались наконец-то! Мой ведь все уши про тебя прожужжал, только и слышишь: Лексей да Лексей.

— Дак и што? — сказал Федотыч. — Чай, не ругаю, а хвалю. Стал быть, есть за што. У меня глаз меткий, сама знаешь.

— Меткий, меткий! — засмеялась Аграфена Афанасьевна. — Зови лучше гостя к столу, обедать станем. Как раз поспел, обед-то.

Кислые щи, жареная картошка и чай из пышущего жаром самовара — чего еще нужно человеку, отмахавшему по таежным проселкам двадцать верст и нагулявшему такой аппетит, что сколько ни подавай, все мало? Был на столе и пузатый, объемистый графинчик с самодельной наливкой, попробовав которой Денисов причмокнул от удовольствия. Крепкая и в то же время мягкая, наливка вгоняла в жаркую истому, ударяла не в голову, а в ноги, располагая к беседе неторопливой и чинной.

— Хороша? — спросил Федотыч. — То-то. Я ить водку-то не употребляю, токо ее. С устатку да особливо посля баньки — ничего другого и не надоть.

— Как же не употребляешь? — удивился Денисов. — У меня-то ведь прикладывался.

— Дак то у тебя. Не хотел обижать отказом, за компанию, што говорится. А так ни-ни.

Разговор, как водится, велся вокруг всего, Денисову же не терпелось рассказать Федотычу про Белуна, но он никак не мог выбрать удобный момент, чтобы повернуть беседу в нужную сторону. Однако дождался своего и поведал охотнику о событиях последнего месяца и о том изумлении, в котором оказался, увидев идущего к дому Белуна. Да и Федотыч был изумлен не меньше.

— Ей-богу? — спросил он.

— Вот те крест! — ответил Денисов. — Гляжу и глазам не верю: медведь за калиткой. Сначала-то и не узнал, худющий больно да большой, а потом так и стукнуло: Белун!

— Не знаю, што тебе и сказать, — развел руками Федотыч. — Совсем ты меня с панталыку сбил со своим ведмедем. Куды ишшо ни шло — в берлогу увел, но штоб возвернулся? Одно чудней другого.

Однако, узнав, что по весне Денисов ходил к берлоге, Федотыч посмотрел на дело другими глазами.

— Так бы и сказал, што ходил! Тогда и голову ломать нечего — по следам пришел. У них нюх-то знаешь какой? Што у хорошей собаки. Встречь ветра за полверсты кого хошь почуят. Но все одно: чудной у тебя ведмедь, башковитый…

На кордон Денисов возвращался в самом лучшем настроении. Километров не замечал, с интересом смотрел по сторонам, посмеивался над Найдой, которая, как молодая, гонялась за порхающими бабочками. Все попытки Денисова и Федотыча свести Найду и Разгона поближе закончились ничем. Правда, Разгон проявлял такое желание, но Найда по-прежнему держала его на расстоянии, и друзья решили, что больше не стоит и пробовать. Хоть и мать с сыном, но отрезанные ломти.

Кончался май, наставала трудная летняя страда, но Денисов ждал ее с нетерпением. Семимесячная зима надоела до чертиков, тянуло в лес, на волю, и Денисов с удовольствием думал о том, что скоро все они — и он, и Белун, и Найда — начнут снова ходить в обходы и жизнь подарит им новые радости.

У кордона Найда вырвалась вперед и с лаем подбежала к калитке. Соскучилась, подумал Денисов. Ночь всего и не ночевала, а вон как рвется. Он просунул руку в щель и, отодвигая щеколду, посмотрел поверх забора. И не поверил глазам: Белуна под березой не было.

Сорвался, пронеслось в голове. Видать, дергал, дергал, дурачок, да и додергался — ошейник разорвал. Денисов подошел к березе. То, что он увидел, удивило его сверх всякой меры: не было и цепи, которая должна бы остаться, если б Белун выскочил из ошейника, а конец железной скобы, к которой крепилась цепь, был выдернут и загибался кверху. Денисов недоумевал. Это как же надо дернуть, чтобы выдрать такую железяку! Здесь слона надо, а не медведя! Ничего не понимая, он продолжал гадать, какая же сила помогла Белуну сорваться, но поведение Найды, ощетинившей загривок и усердно к чему-то принюхивавшейся, насторожило его и натолкнуло на мысль, до сих пор не приходившую в голову: скобу гнул не медведь — люди. Белун не сорвался, его увели.

Денисова охватила злость. Сволочи! Ворье проклятое! Видал, до чего дошло — на кордон забрались!

Надо было что-то делать, но что? Куда бежать, в какую сторону?

Найда по-прежнему нюхала в прошлогодней засохшей траве, и Денисов приказал ей:

— Ищи, Найда, ищи!

Собака еще усерднее задергала носом и, видно взяв след, метнулась к выходу на луговину. Пробежала несколько метров и вдруг закрутилась на месте, зачихала, замотала головой, словно ей что-то попало в ноздри.

Все ясно, подумал Денисов. Табаку насыпали, сволочи. Да не иначе, как с перцем. Самый воровской прием.

Он обошел вокруг дома, заглянул в сарай и сразу же обнаружил, что пропала упряжь. Кинулся за сарай — нету и телеги. Это буквально взорвало Денисова. Как есть сволочи! Мало того, что медведя украли, так на его же телеге и увезли! Но кто, кто эти воры? Цыгане? А кто же еще? Для них медведь все равно что собака для охотника. Небось ехали мимо, глядь — никого, и медведь под березой. Как тут удержаться?

Но против такого предположения имелись серьезные контрдоводы. Всех окрестных цыган Денисов знал, и они знали его и вряд ли могли решиться на кражу. Нет, здесь действовал кто-то другой. Денисов старался найти в своих рассуждениях хотя бы какой-нибудь кончик, за который можно было бы уцепиться, тем более что мысль о цыганах вызвала у него ассоциацию с чем-то таким, что имело, как ему казалось, прямое отношение к случившемуся. Ключ к нему содержался в слове «цыгане», и надо было только понять, почему это так, а не иначе. С чем связана уверенность, что именно это слово может натолкнуть на разгадку?

От общего к частному, от преступления к самому преступнику — таково главное правило дедукции. Ничего не зная о ней, Денисов тем не менее интуитивно следовал этому правилу, разматывая нить событий и нащупывая среди них то, которое приблизило бы его к истине. И наконец вспомнил: тот, цыганистого вида парень, дружок Яшки Наконечного!

Денисов чувствовал, что стоит на правильном пути, но его смущало одно: нелепость кражи. Если воры тот парень и Яшка — одному с таким делом не справиться, — то зачем им живой медведь? Белуна-то ведь не убили. Но сразу же вылезла другая мысль: а кто тебе это сказал? Как раз и убили, только не здесь, а в лесу. Здесь-то побоялись, вдруг хозяин нагрянет, ну и затащили в лес. А там пулю в ухо, и готов, обдирай спокойненько.

Позабыв про усталость, Денисов свистнул Найде и пошел в лес. Если все было так, как он думал, воры не могли далеко увести Белуна, и Денисов надеялся, что обязательно наткнется на медвежьи останки. Он не найдет, так Найда разыщет.

Но никаких следов убийства не обнаружилось, как ни искал их Денисов. И сразу стало легче на душе. Раз не убили, стало быть, есть надежда отыскать Белуна. Все облазит, но найдет.

Хотя Денисов не сомневался, что кража — дело рук Яшки и его дружка, начав поиски, он не поленился на всякий случай заглянуть и к цыганам — а вдруг? Но никто из цыган ничего не слышал о краже, как Денисов ни допытывался. Все в один голос твердили, что чужих медведей у них нет, только свои, и даже показывали их Денисову, чтобы тот не думал, будто его обманывают. Ничего не оставалось, как опять идти в Ярышкино. Там, не заходя к Федотычу, Денисов разыскал дом Яшки, но у того на дверях висел замок. Спросил у соседей, не знают ли, где Яшка, но те только рукой махнули: откуда нам знать, Яшка в доме — залетный гость, все время где-то шастает. Как тут быть? Пришлось снова завернуть к Федотычу — может, что присоветует.

Но и Федотыч не знал, с какого конца подступиться к делу. Не знал и где Яшка. Сказал только, что давно уже не встречал того в деревне, небось подался куда-нибудь на заработки. Он летом всегда где-нибудь деньгу сшибает.

— Хреново дело, — огорчился Денисов. — Но ты, Иван Федотыч, поимей в виду мою просьбу: услышишь чего, не поленись, сообщи. Мне-то искать уже некогда, работа валом валит.

— Не сомневайся, — обнадежил Федотыч, — какие слухи будут — мигом в известность поставлю.

На том и распрощались.

Искать Белуна и вправду было некогда, оставалось надеяться лишь на помощь Федотыча, но время шло, а никаких известий от него не поступало, и постепенно Денисов свыкся с мыслью, что Белун исчез из его жизни навсегда.

Так прошли лето и осень.