К осени Белун чуть ли не вдвое перерос Найду и стал совсем похож на взрослого медведя. Исчезла угловатость тела и движений, вместо нее появились хищная вкрадчивость, готовность мгновенно повернуться на любой подозрительный шум и, если надо, столь же мгновенно броситься ему навстречу. Денисов только диву давался этой способности Белуна. Ведь ванька-ванькой был, вечно за что-нибудь да цеплялся, все опрокидывал и ронял, а теперь? Прыгает как кошка, а бегает так, что и Найда не угонится!

Как следует отлежавшись после стычки с браконьерами, Денисов возобновил обходы и по старой памяти стал опять брать с собой Найду и Белуна, который особенно радовался этому и всякий раз нетерпеливо дожидался, пока Денисов снимал с него ошейник. Были опасения, что, побывав после долгого перерыва в лесу, Белун не захочет снова садиться на цепь, но он никак не выказывал нежелания, должно быть, привык к такому неудобству, да и Денисов соблюдал заведенное правило — сажал на цепь и Найду. И, вставая утром, видел одну и ту же картину: спящих чуть ли не в обнимку собаку и медведя. Они просыпались лишь тогда, когда Денисов приходил кормить их, встречая его сонными зевками и довольным рыканьем.

Так прошли сентябрь и половина октября, а потом погода сразу изменилась — сильно захолодало, и чувствовалось, что не сегодня завтра выпадет снег. Возле дома появились стайки снегирей — верный признак скорой зимы.

Вместе с погодой переменился и Белун — непривычно притих, стал плохо есть и все чаще, вытягивая шею, принюхивался черным носом к холодному воздуху, словно чувствуя приближение чего-то необычного.

А однажды Денисов увидел, что Белун роет под березой. Утренники стояли уже крепкие, и земля затвердела, но Белун рыл с таким упорством, что комья земли и дерн летели у него из-под лап, как из-под хорошей лопаты. Цепь мешала Белуну, и он сердито рявкал.

Ты смотри, удивился Денисов, никак ложиться собирается!

Это неожиданное открытие не только удивило его, но даже и огорошило. Ясное дело, что зимой медведи спят, но ведь это там, в лесу, а здесь, как казалось Денисову, все должно быть по-другому, и он даже не задумывался над тем, как будет зимовать Белун. Зачем зимовать-то? Как жили, так и будут жить, а станет холодно — вон сарай есть, зарывайся в сено и ни о чем не думай. А этот копает, видать, против природы не попрешь.

Не представляя, чем кончится дело, Денисов с любопытством наблюдал из окошка за стараниями Белуна. А тот уже вырыл порядочную яму и все примеривался к ней, но все что-то не устраивало его, и он выбирался наружу и начинал рыть в другом месте, чем сильно озадачил Денисова, подумавшего, что Белун, чего доброго, завалит березу.

Наконец Белун перестал рыть и залез в яму, но все время крутился в ней, показывая то бок, то спину.

Дурачок, засмеялся Денисов, накрыться-то нечем!

Белуну требовалось помочь, и Денисов оделся и вышел на улицу, чтобы натаскать под березу лапника и хворосту и накрыть яму. А что, думал он, накрою, и пусть спит себе, раз хочет. Сниму цепь, и будет не хуже, чем в лесу. Даже лучше — тревожить никто не будет. А то получится как с матерью.

Через полчаса все было готово, под березой лежала куча хвороста и лапника, и Белун с интересом обнюхивал ее, как бы соображая, с какой стороны за нее взяться.

— Давай помогу для начала, — сказал Денисов и стал устилать лапником дно ямы. Но Белун не обратил на это никакого внимания. Он рылся в куче с таким видом, будто в ней было запрятано что-то такое, без чего он не мог обойтись.

— Да что в ней рыться-то? — не выдержал Денисов. — Куча как куча, хворост наверх пойдет, а лапник на постель. Лучше подключайся, чем воду в ступе толочь.

Однако и в этот раз Белун не отозвался на призыв, и Денисов бросил всякую возню. Пускай сам заботится, а то сделаешь, а он и не ляжет в эту, возьмет да и еще одну выкопает.

Оставив все как есть, Денисов ушел в дом, уведя с собой и Найду, чтоб не мешала Белуну, если тот надумает заняться делом. Можно было и полежать, отдохнуть немного — кучу-то вон какую натаскал, но Денисова разбирало любопытство: будет Белун делать берлогу, или на него просто стих накатил и ни о чем таком он и не думал?

Сев у окна, Денисов принялся ждать, чем же все кончится. И только тут сообразил, что Белун-то не дурак, яму вырыл не где придется, а на солнечной стороне. Значит, ляжет, раз до такого додумался. А что уж он там нюхает да роется — об этом он один знает. Ничего, пороется-пороется, за ум возьмется.

И действительно. Словно решив какую-то мучившую его проблему, Белун оставил кучу в покое и обследовал ветки, настланные Денисовым на дно ямы. Некоторые почему-то выкинул, остальные оставил и тут же стал носить в яму ветки из кучи. Денисов качал головой: ну надо ж, какой дьяволенок, никто не учил, а все правильно делает! Хворост-то небось не кладет на дно, ветки выбирает, чтоб помягче. А уж старается-то, старается, язык индо высунул!

Но скоро Денисов заметил какую-то заминку в медвежьей работе, что-то задерживало ее, но нельзя было понять, что именно. И, только присмотревшись как следует ко всему, Денисов понял: цепь. Забыл снять с Белуна цепь. А с ней какая уж работа, с ней он как варнак каторжный — куда он, туда и она.

Денисов вышел и снял с Белуна ошейник.

— Голова-то дырявая, — сказал. — Давеча еще хотел снять, да заколготился, ты уж не серчай.

После такого облегчения только б и работать, и Денисов именно этого ждал от Белуна, но у того строительство шло из рук вон плохо. Было понятие, но не было навыка, и Белун до всего доходил с большой раскачкой. Но, провозившись целый день, берлогу все-таки соорудил. Какую-никакую, зато свою, а главное — первую.

Ну наконец-то, обрадовался Денисов, родил!

Во все время он так и не отошел от окна, и теперь ему хотелось посмотреть, как Белун будет забираться в берлогу. Оказалось, ничего хитрого. Как большой раскормленный барсук, Белун протиснулся в лаз и тотчас выставил из него голову, словно хотел убедиться, не подсматривает ли кто за ним. Потом скрылся в берлоге и больше уже не высовывался.

Лег, решил Денисов. Вот только дырку не заткнул. А чем заткнуть-то, когда мха нет? Придется сходить надрать, пока светло.

Мох Денисов положил возле лаза, сам не стал затыкать, рассудив, что не его это дело. Может, Белун и не захочет пока затыкать. А захочет — вот он мох, бери.

Дело решилось непростое. Собравшись зимовать, Белун на целых полгода освобождал Денисова от больших забот. Говорить-то было легко, прокормлю, мол, а на самом деле с кормами было туго. Не ляг Белун, пришлось бы всю зиму думать, как бы прокормиться. Правда, у Денисова было заготовлено три мешка кедровых шишек, но что эти три мешка? Дай бог, на месяц. Основной упор в своих расчетах Денисов делал на картошку, а теперь отпадала надобность и в ней, так что были все причины радоваться. Все оставалось в целости — и шишки, и картошка. Перезимует, думал Денисов, вылезет, а я тут как тут: не хотите ли орешков кедровых, ваше благородие? А потом травка свежая полезет, червячки оживут. А начнем в лес ходить — тогда и вовсе разлюли малина, в лесу чего хочешь раздобыть можно. Глядишь, и проживем потихоньку.

Но первое, что увидел Денисов, выглянув утром в окошко, был Белун, сидевший с понурым видом возле своей берлоги. Никто не мог сказать, когда он из нее вылез, может, еще ночью, но он даже не воспользовался свободой и нигде не нашкодил, чего не упустил бы сделать раньше. Непривычно смирный, он сидел под березой и, как собака, меланхолично чесал задней лапой себе за ухом.

«Вот те раз! — изумился Денисов, торопливо одеваясь. — Я-то думаю, он десятый сон видит, а он глазеет!»

— Ты что же это? — сказал он, придя под березу. — Чего вылез-то?

Белун, как видно обрадованный появлением хозяина, терся Денисову о колени, а тот, поглаживая медведя, пытался понять, что заставило его вылезти из берлоги. Ведь лег же, причем сам, никто не неволил, и на тебе. Может, кто испугал? А кто?

Подумав об этом, Денисов рассудил, что напугать Белуна, конечно, никто не мог, а вот помешать уснуть очень даже могли. Мерина хотя бы взять. У того любимая забава — копытом в стенку. Грохнет и радуется. А уж всхрапнет другой раз — ну будто душат. Может, и перебил Белуну сон. А с другой стороны, в лесу-то лучше, что ли? Там тоже кто во что горазд. Один филин чего стоит, заорет — обалдеешь. Однако факт: в лесу спят, и никакие филины не мешают, а этот вылупился, да и все тут.

Конечно, такой оборот не очень-то огорчал Денисова, до того и в мыслях не державшего, что Белун может на зиму лечь, досада брала из-за другого — очень уж хотелось посмотреть, как спит медведь. Где еще-то увидишь? В лес за этим не пойдешь, а лег бы, и ходить не надо — смотри, сколько хочешь. Но тут уж от Денисова ничего не зависело, и он махнул на все рукой: ляжет так ляжет, а нет — будем жить, как жили. День-другой подожду, а там надену опять ошейник, и все дела.

Однако поведение Белуна в последующие дни удержало Денисова от его намерения. Медведь явно желал лечь, залезал в берлогу и, казалось, устраивался, но через некоторое время снова вылезал, как будто что-то выгоняло его оттуда.

Видать, место не нравится, думал Денисов. Открытое больно. Матка-то его вон в каком заломе лежала, рядом пройдешь и не заметишь, а здесь все на виду. Дак где ж ему такой залом взять, самому, что ли, делать?

Вот тогда-то и мелькнула у Денисова мысль, которую наверняка обсмеял бы любой. Ну, может, и не любой, а уж охотники точно. А что, как, подумалось Денисову, отвести Белуна в старую берлогу?

Заяви он такое охотникам, те его, как говорится, облили бы и заморозили. Почему? Да от великих знаний, от которых и печали великие. Охотникам, знающим об охоте и зверье все, придумка Денисова не пришла бы и в голову. Где это видано, чтоб домашнего медведя вести спать в лес?!

Но Денисову-то какое дело до того, что где видано, а что нет? Он поступал попросту, как подсказывало положение. Белун хотел лечь, но здесь ему что-то мешало, так почему не попробовать отвести? Вдруг ляжет? А если и там не по вкусу будет — пусть тогда лапу сосет.

Идея совершенно захватила Денисова, и он не стал откладывать дело, повел Белуна на другой же день. Вести его просто так, вольно, Денисов не решился: оказавшись в лесу, Белун наверняка ушел бы невесть куда, а времени прохлаждаться не было, и Денисов взял медведя на поводок. Найду, которая отнесла сборы и на свой счет и нетерпеливо крутилась рядом, пришлось оставить дома — ей незачем было знать дорогу к берлоге. Зато ружье Денисов захватил с собой — мало ли что. Придешь к берлоге, а там новый хозяин — во дела-то!

Это Денисов все время держал про себя, и, когда почти пришли, привязал Белуна к молодой елке, а сам, держа ружье наготове, стал присматриваться из-за кустов к берлоге — пустая или кто поселился? Но берлога имела вид явно нежилой, хворост наверху просел, а лаз как был разворочен, так таким и оставался, и это успокоило Денисова. И все же подходить к берлоге было страшновато, но он превозмог себя и, подойдя на цыпочках к лазу, заглянул в него. Пусто. Напряжение схлынуло, и Денисов, вернувшись к Белуну, отвязал его и привел к берлоге.

— Ну, мил друг, давай устраивайся!

Белун хоть и опасливо, но с интересом принюхивался к лазу. Чтобы не мешать ему, Денисов отошел в сторонку и присел на пень. А Белун, обойдя берлогу вокруг, снова вернулся к лазу и уже решительно просунул в него голову. Потом, смешно задрав толстый зад, протиснулся весь. Долго копошился в берлоге, наконец вылез и, даже не взглянув на Денисова, пошел вперевалку в самую гущу елок. Некоторое время слышался треск, потом все стихло, и, как Денисов ни старался, не мог определить, где Белун, далеко или близко. А самое главное, было непонятно, зачем он ушел. И тут не понравилось?

Денисов обеспокоился, но не знал, на что решиться. Он и опасался, как бы Белун вообще не ушел, и в то же время не хотел вмешиваться в его дела, ходить за медведем по пятам. Пойдешь да все и испортишь. Нет, будь что будет, а надо подождать.

Но Белун как провалился, и Денисов занервничал всерьез. Неужто ушел? Похоже, так и есть. Что ему, найдет место по себе и ляжет, пока ты тут гадаешь. Ах, леший толстозадый! Придется идти разыскивать.

Денисов поднялся было с пня, но тут же подумал: а зачем разыскивать-то? Ляжет и ляжет, тебе-то что? Для того и привел, чтобы лег, а уж где — это его дело. И нечего ходить подглядывать, он, может, потому и ушел, что ты ему глаза намозолил.

И все же Денисов колебался. Уйти и оставить Белуна на произвол судьбы — это казалось ему подлым. А если не ляжет? Так и будет ходить по лесу? С голоду подохнет, а то и волки разорвут. Этого Денисов допустить не мог. Уж лучше отвести обратно, дома как-нибудь да перезимует, чем тут бросать.

Откинув всякие сомнения, Денисов привычным движением вскинул на плечо ружье и пошел в глубь ельников, но тут же остановился: впереди затрещало, и среди деревьев показался Белун. Увидев его, Денисов уткнулся носом в воротник полушубка, чтобы не рассмеяться вслух — вид у Белуна был уморительный. Уходил на всех четырех, а возвращался на задних лапах, в передних же держал охапку мха, крепко прижимая ее к груди. Цепляясь за коряжины, медведь спотыкался, и его несло по инерции вперед, но он ухитрялся сохранить равновесие, помышляя, как видно, об одном — не выронить мох.

Ну теперь уж точно ляжет, обрадовался Денисов. Мох-то для постели принес.

Однако Белун не торопился укладываться. Проходил час за часом, а он все возился в берлоге и возле нее; все было не по нему, все не так, и он по десять раз переделывал каждое дело, чем окончательно извел Денисова, уставшего от долгой неподвижности — походить, размяться он не решался, боясь, что Белун отвлечется и забросит работу.

Наконец медведь посчитал, что дело сделано, и забрался в берлогу. Все вроде обошлось лучше некуда, но Денисов не торопился покидать свой пост, по-прежнему боясь раньше времени потревожить Белуна. А кроме того, было еще одно обстоятельство, удерживающее Денисова от преждевременных, как ему казалось, действий, — Белун почему-то не заткнул лаз. Просто так лежит, отдыхает, рассудил Денисов. Наработался. Как ломовик, полдня вкалывал, тело-то небось гудит. Ну пускай немного остынет.

Но время шло, а лаз так и оставался открытым.

Денисов недоумевал: чего тянет, закрывался бы да спал, ночь скоро. А может, уже уснул? Это я тут на свой лад рассусоливаю, а он, видать, добрался до постели-то да и спекся. Наломался будь здоров, а много ль ему надо, парнишка еще. Поглядеть, что ли?

Еле двигая затекшими ногами, Денисов осторожно приблизился к лазу и сразу понял, что прав: Белун сладко сопел в темноте и даже похрапывал.

Эх, глупенький, обо всем забыл, думает, я его до весны тут охранять буду!

Денисов наломал еловых лап и загородил лаз. Для начала и так обойдется, а выпадет снег, завалит все, как надо.

Больше беспокоиться было не о чем. На лес опускались сумерки, надо было поспеть до темноты домой, и Денисов, окинув хозяйским глазом берлогу, торопливо пошел прочь.

Дома Найда встретила его жалобным скулежом. Она сразу во всем разобралась — уходил хозяин вдвоем, а вернулся один, и ей, наверное, мерещилось бог знает что. Она все время поглядывала в сторону леса и рвалась с цепи, так что Денисову пришлось успокаивать собаку.

— Ну ладно, ладно! Спит твой, не бойся. Такого храпака задает — на улице слышно!

Хотя и не сразу, но все же Найда угомонилась, а Денисов подумал, что придется подержать ее на цепи. Пока позабудет все. А спусти — разнюхает дорогу к берлоге и поднимет Белуна. Ни к чему вовсе. Спит себе — и пускай спит.