Спросить у любого, каким богам молился, к примеру, древнерусский князь-язычник Святослав, — вряд ли кто перечислит их полностью. Разве что Перуна припомнит. Зато все расскажут, как Ариадна с помощью клубка пряжи помогла Тезею выбраться из Лабиринта, как Геракл очистил авгиевы конюшни, и если не назовут поименно всех мойр — распорядительниц человеческой жизнью, то уж с точностью ответят, чем они занимались — одна пряла нить жизни, другая определяла, какой она будет, а третья эту самую нить перерезала. В учебниках истории об этом рассказывалось со времен потопа и помнилось до старости.

Денисов не добрался в школе до мойр — какие там мойры, когда с десяти лет, считай, начал работать в поле, — а потому ничего не знал о них, как не знал и о том, что самая зловредная из этой троицы, Атропос, или Неотвратимая, уже вознамерилась перерезать нить его жизни.

Странность, но факт: многие трагедии начинаются с пустяка, можно сказать, со случайности.

Денисов шестой год работал егерем, чуть ли не каждый день ходил в обход и, бывало, сталкивался с браконьерами, но эти встречи были как бы в порядке вещей — когда ж еще и сталкиваться, если не в обходе?

А в этот день все было наоборот. В этот день вечером должны были прийти жена с ребятишками, и Денисов, отложив казенные дела, починил прохудившуюся крышу сарая, а после обеда, взяв косу и зайдя с края леса, стал обкашивать заросшие густой травой прогалины. Мерину, хоть он и был номенклатурным, никакого фуража не полагалось, лесник или егерь сами должны были заботиться о своем тягле, что Денисов и делал из года в год, заготавливая на зиму стожок-другой. Пора было косить и нынче, время для косьбы стояло самое что ни на есть подходящее — только-только начинался август. Июльские жары спали, пошли грозы; погромыхивало и в этот день, но пока что вхолостую.

Денисов прошел ряд и начал второй, когда в лесу, как показалось, совсем неподалеку, ударил выстрел, за ним другой и третий. Кто мог стрелять, когда охотничий сезон еще не открылся? Только браконьеры, тут и думать нечего. Вот сволочи, разозлился Денисов, хоть бы руки у вас отсохли!

Бежать, не теряя времени, на выстрелы в надежде накрыть браконьеров было делом почти что безнадежным. Неизвестно, по кому они там стреляют, может, по крупной дичи, а может, по тетеревам. Если по крупной и если убили, тогда какие-то шансы еще есть — будут разделывать. А если смазали или шарахали по птице — ушли дальше и не оглянулись.

Но злость, какую Денисов всегда испытывал к браконьерам, нещадно стреляющим во все и вся, и близость места, откуда донеслись выстрелы, заставили его позабыть все «может» и «если». Успею, перехвачу, подумал он.

Добежать до дома, взять ружье и патронташ — на это ушло несколько минут. Стреляли в девяностом квартале, свое хозяйство Денисов знал назубок, а потому, с ходу прикинув, как побыстрее попасть в этот самый квартал, он уверенно углубился в лес.

Когда он брал ружье, у него мелькнула мысль взять с собой и Найду, но он тут же отказался от этого. Конечно, собака быстрее нашла бы браконьеров, но без лая не обошлось бы, а Денисову была нужна внезапность. Он горел желанием застать браконьеров врасплох, потому что его возмущал не только сам факт стрельбы в запрещенное время, но и наглость браконьеров, стреляющих чуть ли не на задах кордона. То, что нарушителей было несколько, Денисов определил по выстрелам. Три выстрела подряд — один человек этого сделать не мог, не пулемет же у него, значит, двое, а то и трое, и Денисов учитывал это. И тем необходимее была ему внезапность, он шел, как ходят по глухарям, — несколько шагов, остановка, и опять несколько шагов.

Треск валежника впереди заставил Денисова застыть на месте. Они, субчики! Он постоял, прислушиваясь, не донесется ли разговор, по которому можно было бы с точностью определить, сколько человек собралось около добычи, но никаких слов не долетало, лишь кто-то тяжело дышал, словно делал трудную работу.

Денисов со всей осторожностью сделал еще два шага и очутился на краю поляны. Ее загораживали кусты, и, отведя их, он увидел на поляне мертвого лося, над которым вполоборота к Денисову стоял человек с ножом в руке. Он уже начал разделывать лося, но, должно быть, остановился передохнуть.

Денисов сразу узнал его — это был Яшка Наконечный.

Попался, паразит, теперь не уйдешь, подумал Денисов, обводя взглядом поляну и оценивая обстановку.

Его удивило, что Яшка оказался один, и он пока что не трогался с места, раздумывая, есть ли поблизости еще кто или он ошибся, определяя интервал между выстрелами, и, кроме него самого и Яшки, других людей поблизости нет. На это указывало и Яшкино ружье, одиноко прислоненное к дереву, но Денисов выждал еще немного. Однако никаких признаков того, что рядом находится и еще кто-то, не было, и Денисов решил действовать. Сделав полукруг, он вышел к тому месту, где стояло Яшкино ружье, тихонько переставил его за дерево и только тогда выдал себя. Яшка, который в это время снова присел над лосем, выпрямился как пружина и, увидев Денисова, сжал в руке нож.

— Не шуткуй, Яков, — предупредил Денисов, как бы между прочим поигрывая ружьем. — Брось ножик-то, я при исполнении. Припаяют будь здоров.

— Все вы, мать вашу в душу, при исполнении! — хрипло сказал Яшка, однако нож не бросил.

— Ты что, глухой? Брось, говорю, ножик! — повторил Денисов.

Яшка знал Денисова не первый год, не раз удирал от него в лесу и давно понял, что это не тот человек, которого можно запугать ножом или еще чем-нибудь, но сейчас он медлил выполнить требование егеря, словно бы на что-то надеясь.

Денисов ждал, глядя на Яшку спокойно и терпеливо.

Эхма, думал он, сам себя загнал человек. Он же моложе меня, а тянет на все пятьдесят. А был, видать, что надо.

Яшкино лицо и в самом деле было правильно и красиво, все в нем было соразмерно от природы, но все портили необычайная испитость и резкие складки на щеках и у рта, придававшие этому красивому лицу выражение жестокости и старившие его. О преждевременной старости говорил и цвет Яшкиных волос — когда-то русых, а теперь сплошь сивых, как это часто бывает у людей, сильно пьющих и ведущих беспорядочную, на износ, жизнь.

— Ну! — сказал Денисов уже с угрозой.

Яшка помедлил секунду, потом все же бросил нож.

— Подавись, гад!

— От гада слышу, — сказал Денисов, делая шаг вперед, чтобы подобрать нож.

И в этот момент по лицу Яшки скользнуло странное выражение: то ли мгновенная ухмылка, то ли нервный тик на долю секунды перекосили его, и Денисов вдруг всем существом ощутил какое-то неблагополучие, какое-то предчувствие полоснуло по сердцу, призывая оглянуться, и он стремительно обернулся, но страшный удар по голове тотчас опрокинул его и погасил сознание…

Очнулся Денисов от боли. Он чувствовал ее и в беспамятстве, когда казалось, что его ломает и скрючивает какая-то неведомая сила, и вот боль стала невыносимой.

Денисов открыл глаза и сквозь застилавшую их мутную пелену увидел, что сидит у дерева с завернутыми назад руками — так, что руки обхватывают ствол, а Яшка и незнакомый, цыганистого вида парень привязывают его веревкой к стволу. Зачем они это делают, Денисов не представлял, да это и не интересовало его сейчас — все мысли перебивала нестерпимая боль в вывернутых руках.

— Гля-ка, — сказал цыганистый, — очухался, падла!

— Ничё, — отозвался Яшка, продолжая закручивать веревку, — пущай подышит напоследок.

— Подышит! Он бы тебе подышал давеча, кабы мне не приспичило! Ить до чего ушлый, падла, — воодушевился цыганистый, — как змей подкрался. Я и портки снять не успел, гляжу, солить мои старые кости — крадется! Ну чисто змей, говорю: то встанет, падла, то опять. А сам головкой-то так и вертит, падла, так и вертит. Ах козел, думаю, ведь прихватит Яшку-то! Ну и за ним. А уж когда он тебя прижучил — тут я его и долбанул.

Из дальнейшего Денисов, терзаемый болью и потому не все улавливающий из разговора, понял одно: цыганистый настаивает на том, что нечего возиться с Денисовым, хлопнуть, да и концы в воду, а Яшка не соглашается. Дурак, уговаривал его напарник, тебе что, патрон жалко? Жалко, отвечал Яшка. Подумаешь, хлопнуть! Нажал на курок, и все. А уйдем и оставим — вот тогда и помучается. Чтобы знал, сука такая.

Денисов слушал и поражался этим людям. Спокойствие, с каким они обсуждали план убийства человека, и упорство, с каким каждый из них отстаивал именно свой план, не укладывались у Денисова в голове. Это какими же надо быть?! На войне и то спервоначалу в человека стрелять страшно, а этим хоть бы что. Убьют кого хочешь.

Но его не просто убивали — оставляли на мучения. Спор на поляне закончился в Яшкину пользу. По всему было видно, что цыганистый ходит у него в пристяжных, и дружки собрались уходить.

— Дурачье, — еле выговорил Денисов, — все равно же узнают.

— Пока узнают, от тебя и костей не останется, сука чахоточная! — ответил Яшка.

И убийцы, захватив с собой ружье и патронташ Денисова, ушли, и уже через минуту их не стало видно и слышно. Полуободранного лося они так и оставили лежать, и в этом тоже был дьявольский умысел: туша привлечет на поляну зверье, и росомахи и волки сожрут заодно и Денисова.

Но что волки и росомахи! Они могли и не появиться или удовольствоваться одним только лосем; другие хищники, которых наверняка имел в виду Яшка, говоря «Вот тогда и помучается», угрожали Денисову смертью долгой и лютой — комары, потому что нет на свете твари злее и кровожаднее сибирского комара. Волк перед ним — тьфу, овечка. Волк загрызёт быстро, комар будет грызть, пока не сойдешь с ума.

Именно эта участь ожидала Денисова, и он, представив весь ее ужас, отчаянно задергался в путах, стараясь хоть сколько-нибудь ослабить веревку. Но Яшка был хорошим мастером заплечных дел, и, как Денисов ни дергался, веревка держала его намертво.

А вокруг уже стоял звон от роями роившихся комаров. Чуя близкую кровь, они летели из-под каждого листика, каждой травинки. Их было мириады, они могли заесть до смерти роту, батальон, полк — какое угодно количество людей, а перед ними был лишь один беспомощный человек, и они навалились на него всей неисчислимой ратью. Они жалили с налету, едва успев сесть на голое лицо Денисова, словно боялись, что не успеют насосаться, а насосавшись, без сил отваливались и грузно взлетали, освобождая место другим. Это было пожирание, по сравнению с которым волчьи пиры выглядят невинным кровопусканием, безобидной проделкой.

Денисов как бешеный лягался ногами, мотал головой и сдувал комаров, но они, облепив его лицо сплошной шевелящейся массой, втыкали свои хоботки в каждую пору, лезли в нос и в глаза, и Денисов изо всех сил зажмуривал их, ужасаясь мысли, что комары выедят глаза, как личинки картошку. Боль от укусов тысяч насекомых огнем жгла лицо, но в миллион раз хуже был невыносимый зуд, разъедающий кожу словно кислота, проникающий до костей и в конце концов достигший самого мозга. Всеохватывающее сладострастное желание вцепиться ногтями в этот мозг, расчесать его, содрать, как засыхающую болячку и тем самым избавиться от зуда охватило Денисова. Смрад безумия дохнул ему в лицо, и он, теряя всякую власть над собой, закричал — дико, нечеловечески. Это был даже не крик, а вой, который не часто услышишь и в лесу, потому что даже смертельно раненное животное не может кричать так жутко, как кричит человек на грани безумия. Но эта последняя грань, этот порог, за которым кончается реальный мир и начинается непознаваемый мир потустороннего вымысла, нередко и спасает человека — надломленное, но еще трепещущее сознание покидает его раньше, чем зверь безумия овладеет им. Крик, вырвавшийся у Денисова, отнял у него все силы, и он провалился в спасительное небытие, где плоть страдала по-прежнему, но разум не чувствовал уже ничего…

Он так бы, наверное, и умер в этом счастливом бесчувствии, но собиравшаяся целый день гроза спасла его. Сгустившись над лесом, она наконец-то разразилась проливным отвесным ливнем, разметав комаров и загнав их в убежища. Прохладные струи омыли горевшее лицо Денисова и привели его в чувство, и он, всхлипывая от наступившего облегчения, задирал голову вверх и жадно глотал спекшимся ртом лившуюся потоками воду.

Уже давно стояли сумерки, а обложившие лес тучи делали его еще темнее, и в этой темноте все явственнее слышались и ощущались звуки и движения новой, ночной жизни. Первый напор ливня ослаб, но спорый, частый дождь шел по-прежнему, и по-прежнему вспыхивали молнии и гремел гром, однако тех, кого ночь вызывает к жизни и укрывает, не страшили ни молнии, ни гром, и Денисов слышал все усиливающуюся возню возле лосиной туши. Но ни злобное ворчание, ни хруст торопливо разгрызаемых костей не пугали его. После только что пережитого другие страхи казались ему смешными, да и зверье, собравшееся около туши, было, как он определил, не того калибра, которого следовало бояться.

Другое целиком занимало Денисова — желание во что бы то ни стало освободиться от веревки. Дождь намочил ее, и можно было попробовать растянуть ее пряди. Второго такого случая не будет — Денисов чувствовал, что вряд ли протянет до утра. Сил не оставалось, а утром солнце высушит веревку, и она станет как железная.

Боясь только одного — чтобы не перестал дождь и снова не слетелись бы комары, Денисов, мыча от боли в затекших руках, принялся раскачиваться из стороны в сторону, дергаться, выгибаться. Доходя до изнеможения, он бессильно затихал, а отдохнув, снова начинал дергаться и раскачиваться. В конце концов ему показалось, что веревка ослабла, и он попытался высвободить из узла руки, но тут же убедился в бесполезности своих попыток. Может быть, веревка и в самом деле ослабла, однако ее крепости хватало, чтобы удержать его здесь навсегда.

Дождь шел не переставая, и то, что вначале принесло облегчение, теперь обернулось новой бедой — Денисов стал мерзнуть. Озноб сотрясал все тело, а вместе с ним из самого нутра поднялся давным-давно позабытый кашель, который начал душить, как душил когда-то. Ему не было удержу, и Денисов до того заходился им, что становилось нечем дышать, глаза выкатывались, а голова была готова лопнуть от натуги.

Гроза утихала, молнии все реже змеились над верхушками деревьев и с треском гасли, и до следующей вспышки в лесу становилось непроглядно, как в подполе.

Внезапно в этой непроглядности мелькнуло два огонька, и Денисов подумал: волки. И обрадовался этому. Волки были избавлением от всего, что выпало ему за день и что предстояло еще вынести до той минуты, когда разорвется сердце. Лучше уж волки, чем этот холод и комары. Страшно, и все-таки лучше. Быстрее. Раз — и готово…

Огоньки приближались, но слишком медленно, и эта трусливая медлительность зверей была как новая пытка, прибереженная напоследок изощренным, многоопытным палачом, которому достаточно одного взмаха, чтоб кончить все, но который медлит, зная: сейчас мгновения вмещают в себя вечность, они, быть может, длиннее и труднее самой жизни, какой бы длинной и трудной она ни была, и надо еще продлить их, и тогда ожидание станет безмерным и превзойдет любую муку.

Нечто подобное испытывал и полуживой, словно побывавший в застенке Денисов, но в нем, как в получившем пробоину корабле, еще держалась последняя переборка, что в течение долгих часов помогала ему не унизиться до животного отчаяния и страха, и когда из темноты, где все ярче светились волчьи глаза, вдруг донесся лай, жаркая волна несусветной радости, от которой стало горячо животу, залила Денисова: Найда! Этот лай он отличил бы от любого другого и тем более узнал его сейчас. Неожиданнее чуда, он стал тем звуком, который прорвал ту последнюю переборку, и Денисов заплакал навзрыд. Слишком резким был переход от полной безысходности к столь же полному ощущению жизни, чтобы спокойно перенести его.

А тем временем огоньки становились все больше и наконец превратились в два фонаря, в свете которых Денисов разглядел жену и мощную фигуру Федотыча, светивших этими фонарями и вооруженных одна топором, а другой вилами. Лаяла и рвалась с поводка Найда, которую удерживал Федотыч. Разом обессилевший Денисов обвис на веревке и уже не чувствовал, как охотник, позабыв про топор, разрывает веревку своими ручищами и как Найда лижет его соленое от крови и слез лицо…

И не хотел Денисов, а пришлось несколько дней проваляться. Искусанное комарами лицо распухло, как у утопленника, руки болели, но больше всего Денисов опасался, что, не дай бог, начнется старая болезнь. Ведь наверняка застудил грудь под дождем, а болезни только этого и надо. Привяжется, как в тот раз, после войны, что хочешь тогда, то и делай. Изведет.

Но вроде все обошлось. День Денисов прокашлял, а потом перестал, хотя и не верилось, что проехало-пронесло стороной. Ну а с лицом-то проще было. Жена сбегала в деревню и принесла склянку мази, но Федотыч, посмотрев, сказал: не надо, и сам взялся за Денисова. Варил какую-то траву и прикладывал к лицу, а узнав про болезнь, обещал вылечить Денисова лучше всяких докторов. Чем? Известно чем — жиром медвежьим. При такой болезни, как у Денисова, самое полезное — жир. Он, конечно, тоже разный бывает, так у него особый есть — с медвежьих подошв. Из всех жиров жир. Попьешь с месяц — про всякую болезнь забудешь.

Несмотря на уговоры, Федотыч остался на кордоне и жил там все дни, ухаживая за Денисовым, как нянька. Дома-то беспокоиться будут, говорил Денисов охотнику. Ушел — и пропал. Жена-то небось не знает, что и подумать. «Старуха-то? — посмеивался Федотыч. — Да она у меня давно к этому привыкла. Жизнь такая, мое дело ходить, а ее — дожидаться».

Денисов знал, что Федотыч живет вдвоем с женой, что хотел иметь сына, а жена родила двух дочерей, которые давно вышли замуж и уехали жить в город, и догадывался, что охотник прикипел к нему не зря. Как к сыну тянется, хотя разница в годах у них не такая уж и большая — Денисову тридцать пять, а Федотычу пятьдесят. Но в этих пятнадцати годах разницы Денисов угадывал такой жизненный опыт, что и сам чувствовал себя по отношению к Федотычу сыном.

— Это кто ж тебя так? — спросил Федотыч на другой день после того, как притащил Денисова из леса.

— Не знаю, двое было, а чьи, не знаю, — соврал Денисов.

Соврал не потому, что не хотел выдавать Яшку, нет — хотел рассчитаться с ним за все сам, без чьей-либо помощи. Эта мысль засела в нем намертво, как клин в полене, когда назад уже не вытащишь, а надо бить и бить, и тогда разлетится и полено, и клин выскочит. А сказать, что покушался Яшка, — пристанут как с ножом к горлу: заявляй в милицию. Как будто в милиции дело. Его же чуть не убили, Денисова, а не дядю какого, он и должен расквитаться с этой шпаной. Что он сделает с Яшкой — Денисов пока не знал; знал только одно: что-нибудь сделает. И до того цыганистого доберется, дай срок. По одному лесу ходят, когда-никогда еще раз сойдутся.

— А ты-то как здесь очутился? — спросил Денисов в свою очередь у Федотыча.

— Соскучал! — засмеялся Федотыч. — Дай, думаю, узнаю, как там Лексей живет. Да и подарочек заодно отдам, давно собирался. — С этими словами Федотыч развязал свой мешок и вытащил оттуда лисью шкуру. — На-ка, друг Лексей, за все хорошее тебе, за дружбу твою. Я вон всю жизнь прожил, каких только людей не видел, да все не то. А тебя встретил — душа возрадовалась. Любовный ты человек, Лексей, мало таких. Я ведь в ту охоту к тебе пригляделся, когда ты звереныша-то за пазуху сунул. Другим-то и в голову не пришло, а ты сунул. Жалость поимел, а значит, жизнь понял. Да ты бери, бери лису-то, што ты как красная девка мнешься! Хорошая огневка, хоть Настасье на воротник, хоть тебе на шапку. Да и не задарма отдаю — щенка-то забыл, что ли? Добрый пес будет.

— Назвал-то как?

— Разгоном, как же еще. Мой-то старик помер, царство ему небесное. Схоронил я его да и затосковал дюже. Вот и наладился к тебе. Прихожу, а тебя и дома нету. Найда было в лай, а потом признала. Походил туды-сюды, што, думаю, делать? (Подожду, думаю, хозяин небось в обход ушел, скоро возвернется — дело-то к вечеру. Ну, сел на крылечке, значит. Только сел — глядь, Настасья с мальчишками. Никак нет моего-то, спрашивает. Нету, говорю. А вы кто такой будете? Знакомый, отвечаю. С зимы не видались, вот зашел. Ну и стали все вместе тебя дожидаться. Чайку попили, покалякали о том о сем, а пока, значит, калякали, темно стало. Я-то ничего, и думать не думаю, што ты заблудишься или ишшо чего, а Настасья-то, гляжу, не в себе. То встанет, то сядет, то в окошко выглянет. А уж когда Найда завыла, тут и я всполошился. Хреново, думаю, дело-то, собака просто так не завоет, чего-то с Лексеем не того. Дак разве скажешь так-то? С подходом надо. Вот и говорю Настасье: вы, говорю, сидите ждите, а я пойду хозяина встречу. Видать, далеко забрался, встретить надо. А Настасья ни в какую — со мной, да и только. И мальчишки тоже. Настасья-то еле уговорила их. Ну взяли мы с ней фонари, она топор, а я вилы — мне-то вилы сподручней, все одно что рогатина, отвязали Найду и пошли. Только к калитке — гроза. Эх, думаю, как бы Найда не сплоховала по дождю-то. А куды мы без нее на ночь-то глядя? Да, слава богу, обошлось, не просеклась собачка. Охотница.

— Я ж тебе говорил — чистых кровей. И Разгон таким будет. Ты думаешь, я Найду с кем попало свожу? Ну да! Только со своими, с лайками.

Пробыв у Денисова три дня, Федотыч утром четвертого собрался домой, пообещав прийти в ближайшее время и принести медвежьего жира. Но Денисову было неловко, что пожилой человек будет из-за него таскаться туда-сюда, и он сказал, чтобы Федотыч не ходил, а передал бы жир с кем-нибудь Настасье в деревню, а уж та принесет его на кордон. Можно и так, согласился Федотыч. А ты, главное, пей, не брезгуй. Оно, конечно, противно, не всякий и выпьет, зато пользительно. Утром по ложке — всю хворобу как рукой снимет. Хоть по две, сказал Денисов, только б отвязалась, проклятая.