– Почему не сорок?

Старшему не хотелось, чтобы Мальцев выступал в таком «нездоровом» состоянии, но он сам потянулся к микрофону, и редактору поневоле пришлось брать интервью:

– Вот вы, Саша, родились и живете в Москве, как вы относитесь к своему родному городу, к москвичам?

Мальцев взял микрофон:

– Я родился не в Москве, а в Каменец– Подольске и москвичей не люблю, считаю, что в Москве хорошие люди не рождаются.

Мальцев, как писалось в прессе, всегда отличался «невиданной в ту пору откровенностью. Эта непосредственность делала его любимцем публики». Старший несколько растерялся, и не стал дальше продолжать эксклюзив, отобрал у хоккеиста микрофон, грубо сказав:

–Хватит!

Александр с неохотой отдал микрофон, видно было, что ему хотелось еще поговорить.

Ваханов, вспомнив коренного москвича Вечимова, понял, что он с Мальцевым одинакового мнения о коренных москвичах.

Артистка Ленинского Комсомола Алферова минут 30 лепетала в волнении, что ей здесь страшно и вы, сидящие в зале, герои, заикалась. Тоже, наверно, «под мухой». В конце выступила Тамара Гвердцетели, маленького роста женщина с гитарой, начала петь, голос, действительно, сильный, но поперхнулась, закашлялась, минут 5 стояла – не могла отдышаться и ушла со сцены, не закончив песни.

Через несколько дней Еремей зашел к землякам -летчикам. Они, оказывается, после концерта катали артистов на вертолете. Миша Журавский снял на кинокамеру Алферову в летном шлеме, а Мальцева за пулеметом, разрешили ему выпустить несколько очередей по проплывающемуся внизу ландшафту.

Идет сентябрь, уходит лето, а вместе с ним зной, но не уходят трудности. Афганская Природа не позволяет пришельцам из России чувствовать себя комфортно в чужой стране – возрос в разы уровень заразных болезней: малярии, брюшного тифа и особенно желтухи. Однажды Еремей, поджидавший на аэродроме Джелалабада попутного воздушного транспорта, увидел подъехавшую грузовую машину с закрытым тентом. Из нее вышел знакомый прапорщик из джелалабадскй бригады.

– Привет, воин джелалабадский, откуда, куда, зачем?– спросил Ваханов.

– Здравия желаю, отправляю в Кабул «дембелей», закончивших службу в Афганистане,– и приоткрыл брезент кузова.

Еремей увидел с десяток лежащих в ряд тел, укрытых с головой и торчащими из-под покрывала босыми ногами, на каждой правой ноге за большой палец привязана бирка с фамилией. И его как-то неприятно поразила не смерть этих досрочно ушедших ребят, а именно безмолвная бирка, привязанная к ноге каждому, как к вещи в каком-нибудь магазине. Их повезет на Родину уже не рейсовый самолет, а «Черный тюльпан». Самое тяжелое в смерти – это молчание.

Прапорщики, обычно по очереди, довольно часто сопровождали «груз двести» в СССР. Командировка на двадцать дней. Ваханов даже письма отсылал с двумя лагманскими прапорами.

Местные афганцы подвержены болезням не менее чем «шурави». К «инженеру Еремею», как его называли сотрудники спецотдела, подходил один оперативник с просьбой отправить в Кабул для лечения. Здесь, у них, медицина на уровне знахарства, поэтому многие местные болеют и тихо умирают, как популяция животных, незаметно исчезающая в неблагоприятных условиях. И не имеет значения – от болезней, истощения, укусов ядовитых змей или пуль и осколков снарядов.

Вращаясь постоянно в этой «больной» атмосфере и не уклоняясь от контактов с людьми, Еремей, тем не менее, проявлял разумную осторожность и не прекращал утренней гимнастики, утреннего бега не менее километра и ритуала соблюдения чистоты. Болезни пока обходили его стороной, но главное, как он считал, было не во внешних ритуалах, а в самовнушении. Он приказал себе не болеть и не допускал победы ее в своем организме. Ведь человек, в основном, страдает из-за того, что становится рабом своей болезни: день и ночь думает о ней, представляя какие могут быть осложнения, тем самым, прокладывая ей путь в организме и облегчая одоление его. Нельзя привязывать себя к болезни. Люди не замечают и не придают значения своим мыслям, которые сотнями бродят в голове, не контролируют их и часто этим наносят вред организму. Почему так много людей болеют? Конечно, причин много, в том числе и кармических, но главная – заключена в мыслях. Кольнуло в боку и человек сразу (сейчас все грамотные) определил в себе возможную болезнь. Вспомнилось, что несколько лет назад его знакомый умер от такой болезни. Это подхлестнет его чаще прислушиваться к известной только ему одному болезни, потому что врачи не подтверждают. Таким образом, он проложил мысленно путь своего недомогания к серьезному заболеванию и оно не замедлит проявиться. Самая лучшая профилактика болезней – никогда о них не думать.

«Вот пуля пролетела и ага»

Рабочий день Ваханова, как обычно, начинается с посещения спецотдела. Начальник Амрулло знакомит с информацией, поступившей за сутки. Он показал на карте кишлак Гулькари в 10 км. от Мехтерлама:

– Сюда ночью пришла банда Саид Ахмада. Планирует нападение на город.

– Сколько у него человек?

– Двести. Кроме стрелкового оружия имеет два ДШК и миномет.

Ситуация не простая. Необходимы упреждающие действия. Уже к вечеру все вопросы предстоящей завтра войсковой операции были обсуждены в штабе советнического городка.

Для поддержки афганского батальона идет рота советских и Ваханов с ними.

В 4 утра водитель БТР Мусиенко должен отвезти его в советский батальон и вернуться. Надо пораньше лечь спать. Нервы напряжены. Это рефлексное состояние отражается и в сновидениях. Сон беспокойный: Ваханов бежит за уходящим автобусом, но ноги как ватные, не двигаются, однако, кое-как догнал и из последних сил схватился за поручни и, наконец, внутри. Посмотрел вперед и видит, что асфальтная дорога обрывается в пропасть, а автобус мчится, не снижая скорости и .. летит вниз. Сильно затрясло, он почувствовал это физически и проснулся. Поняв, что это всего лишь сон, с облегчением вздохнул. В комнате тишина. Вдруг взгляд его уперся в лампочку, свисающую с потолка на проводе – она качалась. В просыпающемся сознании возникает вопрос – почему? Пока рассудок силился найти ответ, койка вновь мелко затряслась, как на телеге по булыжной мостовой, и в голове ярко вспыхнула реальность – землетрясение. Оглянулся на соседнюю койку Вечимова, и увидел его лежащим под одеялом с надетой на голову солдатской каской. Когда еще раз тряхнуло, он крикнул:

–Бежим на улицу, – и они, как были в трусах, выскочили во двор. Там уже стояли жители других комнат. Конечно, лучше быть на улице, чем выбираться из под обломков рухнувшей крыши.

Такие мелкие землетрясения были не раз. Однажды, обедая в столовой кобальтеры, услышали со стороны «зеленки» странный приближающийся гул, похожий на звук танковой колонны. Все выскочили во двор. Переводчик Махмуд в панике крикнул:

–Это душманские танки!– и полез на крышу смотреть.

«Мушаверы» знали, что у душманов нет бронетехники, но звук нарастал. Когда он приблизился вплотную, постройки начало трясти. Прошлой осенью, рассказывали, здесь было землетрясение в 7 баллов. Мы можем критиковать сложенные из глины стены и смеяться над ними, но за все время проживания советников в городке, ни один дом не развалился от частых землетрясений.

Когда прекратилось окончательно вздрагивание Земли, Ваханов взглянув на часы, и увидел, что больше спать не придется – пора на «войну» и, одевшись по-походному на БТРе укатил в советский батальон. Проскочив еще сонный Мехтерлам, прибыли в воинскую часть. Броня готовых к походу двух БМП (боевая машина пехоты) и батальонного БТРа были уже заняты тесно сидящими пехотинцами. Но одно место оказалось свободным, которым и воспользовался Ваханов, впервые оказавшись на броне БМП и, подумав, что ему очень повезло, втиснулся между бойцами. Только когда двинулись в путь, он понял, почему место оказалось свободным – выхлопная труба била прямо в лицо. К концу похода любое племя в Африке приняло бы его за своего. Но на этом ознакомление с бронетехникой не заканчивалось. Шли вдоль гор по высокому плато, изрезанному спускающимися сверху ущельями типа наших оврагов. Еремей слышал о высокой проходимости этой гусеничной техники, но не предполагал по каким кручам может она взбираться. Опасности, связанные с операцией фактически начинались здесь. Трудно сказать, что ощутили мальчишки– воины, безропотно сидящие рядом, когда БМП, взбираясь наискосок на крутой склон накренилась так, что броня под ними вдруг ушла вниз почти вертикально. Еремей успел ухватиться за какой-то выступ и фактически повис. Гранаты на поясе нестерпимо врезались в бок. Голову стволом автомата, висящего на плече, сзади пригнуло к броне, и фуражка съехала на нос. Не поправить, не пошевелиться. Можно только созерцать под собой двигающуюся гусеницу бронетехники, полной ожидания, когда кто-нибудь свалится на нее. «Какой максимальный крен у бронемашины?» думалось Еремею, и теплилась надежда, что запас еще не исчерпан. Память, пронзенная стрелой страха, услужливо восстановила рассказ комбата об операции в долине Алингар, когда батальонная БМП сорвалась в пропасть сорокаметровой высоты. Это не добавило оптимизма, но железный корпус, наконец, выпрямился горизонтально и напряжение мышц спало. Еще километр по пересеченной местности. Крадущиеся вверх по ущелью лучи солнца, вдруг достигли гор и высветили ровную площадку плато – конечной цели пути. Она как бы нависала над обрывом долины Алишанг, которая темным неповоротливым удавом застыла глубоко внизу, куда солнце еще не дотянулось. Успех операции во многом зависит от фактора внезапности. На самом краю плато, в неглубокой траншее расположился «генштаб», состоявший из офицеров батальона и советников. Рядом поставили танк, с пулеметом ДШК и два миномета на тарелках. Афганский горный батальон здесь же установил горную пушку. Сорбозы (солдаты) афганского оперативного батальона, ожидавшие советское подкрепление, получили, наконец, приказ и двумя цепочками начали спускаться в темноту, чтобы окружить кишлак Гулькари с бандой Саид Ахмада. Солнце, как будто ожидавшее этого приказа и до сих пор прятавшееся за скалистыми горами, поднялось, и осветило сразу всю долину с тонкой, извивающейся серебряной нитью реки и, сколько хватал глаз, лабиринтом глинобитных домиков среди редких деревьев, только афганцами различаемые как отдельные кишлаки.

Две цепочки солдат ДРА, двумя черными змеями, втягивались в лабиринт домов, как бы вырезая середину. И вдруг они разом исчезли. Послышалась трескотня выстрелов. Душманы, как всегда, об операции знали и ждали. «Генштабу» было известно, что афганские вояки будут лежать пока «шурави» не помогут. Застрочил крупнокалиберный ДШК, ударила горная пушка и минометы рядом своим хлопаньем дополнили огневой квартет. Сверху хорошо были видны разрывы и разбегающихся членов бандформирования, не ожидавших такого поворота событий. Для поддержки воспрянувших духом борцов за народную власть, вниз ушла еще рота сорбозов и звуки очередей советских «калашниковых», которыми были вооружены афганские подразделения, влились в однотонное уханье мин и снарядов. Наша рота бойцов вниз не спускалась, а сверху, теоретически, перенимала опыт. Вид с площадки был лучше, чем в цифровом телевизоре и командиры «штаба», увлекшись панорамой событий, забыли, что смотрят не с уютного мягкого дивана. Неожиданно снизу близко прозвучала автоматная очередь по «генштабу». Как по команде отпрянули назад не совсем умные высунутые головы, но пули уже пролетели мимо. Стоявший сзади во весь рост афганский солдат, схватился за плечо и присел. К нему подбежал афганский санитар с сумкой. Обычно свист пули уже слышен за 50 метров, а это рядом, беззвучно. Ваханов почувствовал только, как его правую щеку обдало воздухом пролетевшей пули. Он даже не успел испугаться. «Судьба Евгения хранила…» Все-таки справедлива поговорка – «кому суждено быть повешенным, тот не утонет».

Когда все моджахеды разбежались, солдаты регулярной афганской армии стали храбро прочесывать кишлак и задержали одного раненого бандита с автоматом и двух крестьян, для количества. Возвращались в батальон на той же технике, но другой дорогой. В Афганистане не принято возвращаться с операции тем же путем, чтобы не подорваться на мине, которая могла оказаться в колее. Лучшая часть доблести – осторожность.

Тюрьма афганская

Перед очередной поездкой в Кабул, Ваханов целый день прождал воздушный транспорт, а они прилетели только к вечеру, поэтому в Джелалабадском аэропорту оказался только в 19 часов. В Шамархейль уже не успеть, после 18 час. не ездят, поэтому ночевать остался у военных летчиков. Хорошо земляки есть. Пилоты в этот вечер почтили память, перешедших в мир иной сослуживцев сбитого вчера вертолета. И никто, конечно, не предполагал, что через три дня такое же печальное событие будет отмечаться в отношении двух присутствующих – над горами отказал задний винт вертолета – с ними погибли 11 спецназовцев.

Утром Ваханов благополучно улетел в Кабул, успел во время, так как сразу после его отъезда, по аэродрому «духами» было выпущено 450 снарядом. Повреждены два вертолета и двое ранено. Опасная профессия военный летчик, неизвестно где настигнет «она с косой» – на земле или в воздухе. В Афганистане им приходилось работать часто и много. Информацию о бандах и их местонахождении собирали разведки всех наших служб, а реализовывали, как правило, при помощи вертолетов и самолетов. Они бомбили склады вооружений и скопления банд, они же участвовали в войсковых наземных операциях, поддерживая с воздуха; перевозили почту, раненых, другие грузы, доставляли в нужные места спецназ и многое другое. Земляки рассказывали, что им неоднократно приходилось летать над перевалами, где по ночам проходят караваны с оружием, и закрывать их сверху минами-лягушками. Лягушками их назвали потому, что, падая с вертолета и касаясь земли, они выбрасывали длинные усы и замирали неподвижно в ожидании. Когда кто-то неосмотрительно задевает эту антенну, мина подпрыгивает, как лягушка, и взрывается. Не смерть страшна – страшно, что она приходит неожиданно.