5 февраля 1942 года, Одесса. Продолжение

Зина так и не поняла, как это произошло. Наверное, сказался страх последних дней, та атмосфера ужаса, в которой она жила и до больницы, и потом. Нервное напряжение, бьющее через край. Желание чувствовать родное и надежное плечо. Теплый колодец рук, утонуть в котором было так просто и так сложно.

Да, она так и не поняла, как это произошло. Просто одно неуловимое движение — и она оказалась в объятиях Бершадова, чтобы слиться с ним, влиться в него всем своим телом, каждым миллиметром кожи, целуя — как последнюю возможность спасения — воспаленными губами.

На этом клочке земли — а эта замкнутая комната и была таким клочком земли, удаленным от всего мира, — не было никого, кроме них двоих. И эта завеса нежности и тайны плотной защитой скрыла обоих от всех ужасов этой ночи, и не было ничего, кроме покидающего Зину сознания, уплывающего к спасительным берегам, где памяти нет, где можно жить только одним днем и ничего не помнить — самое недоступное счастье на свете.

Зина просто пила его дыхание, ощущая его как животворящий бальзам, и прикосновения к его коже действительно возрождали ее к жизни. Она и сама не понимала, как могла столько времени жить без них, без этих прикосновений, разрушительных и невероятно счастливых, где уже больше и не разобрать, когда он злейший враг, а когда — лучший друг. Просто тайный приговор, отменяющий смертную казнь и заменяющий ее на пожизненное заключение в воронку этой странной судьбы, не похожей вообще ни на что.

Наверное, Зина все-таки любила его, безумно любила всем своим сердцем, сколько бы зла и разочарований не принес он ей, сколько бы калечащих, равнодушных слов не произнес и сколько бы пренебрежения не таилось в темных закоулках его души — самом непроходимом из всех существующих лабиринтов.

Кем бы он ни был, как бы ни относился к ней, но для Зины он был воздухом — целительным и удушающим одновременно. И времени больше не существовало там, где израненный комок ее сердца был заключен хоть на короткий фрагмент времени и жизни в цепкое, ранящее, но спасительное кольцо его рук.

Зина и сама не предполагала, что достаточно будет лишь одного его взгляда, одного случайного жеста, и с такой силой она бросится к нему, упадет в его темную бездну с такой тоской и радостью, что забудет не только свое собственное имя, но и все существующие на свете слова.

То, как она упала в его жизнь, то, как бросила свою жизнь в его руки, доказывало только одно: Бершадов был ее приговором, и ничего поделать с этим было уже нельзя. Это было невозможно изменить, потому что он существовал как наркотик, как просвет в тех темных глубинах и на тропинках развилок дорог, которые и составляли его душу…

…Позже, обессиленные, они лежали под плотным одеялом, так тесно прижавшись друг к другу, что почти не ощущали холода бесконечной ночи, подступающей к ним со всех сторон. Зина прятала свое лицо на его груди, чтобы он не видел, как одинокая слезинка, похожая на потерявшуюся жемчужину, скатившись из уголка ее глаза, оставляет выжженную борозду на ее коже.

Сознание работало плохо, но кое-что Крестовская могла понимать — например, то, что это не слезы, а ее кровь вытекает из глаз, смешиваясь с воздухом, чтобы подписать и навсегда скрепить окончательность этого приговора: быть в его судьбе тем, чего нельзя избежать, навсегда оставаясь следом или шрамом, светом или тенью, прощением или казнью посреди его бесконечных мыслей, которых она никогда не узнает и не сможет никогда прочесть.

Осторожно, аккуратно, едва уловимо Бершадов погладил ее по голове, с нежностью прикасаясь к ее волосам.

— Я не знаю, что делать с тобой, — в тихом голосе его слышались горечь и насмешка одновременно.

Зина хмыкнула что-то неопределенное, пряча лицо на его груди, боясь поднять глаза вверх, боясь разрушить ту иллюзию, которой на самом деле никогда не существовало.

— Я боялся больше тебя не увидеть, правда, — сказал Бершадов и вдруг усмехнулся: — Я и не думал, что могу чего-то в жизни бояться! А оказалось…

Крестовской хотелось усмехнуться ему в ответ и сказать, что это неправда и что она прекрасно знает, что это неправда, но она молчала, потому что это была такая игра — говорить о том, чего не может быть.

Поэтому она лишь молча слегка отстранилась, вдыхая раскаленный холодом воздух. И в тот же миг почувствовала, как исчезла его рука, прикасавшаяся к ее волосам.

— Я больше не смогу вернуться в «Парадиз», — сказала Зина, — из-за немца.

Любовь закончилась. Бершадов потянулся за папиросами к тумбочке возле кровати, сел. Раскурил две, протянул одну Зине. Алая точка его горящей папиросы описала в темноте полукруг.

Зина жадно затянулась папиросным дымом. В больнице она покуривала тайком, но как же ей не хватало вот этих ночных огоньков в темноте!

— Возвращаться никуда не надо, — спокойно ответил он, — ты и так сделала больше, чем я ожидал.

— А что я сделала? — с запалом ответила Зина. — Добилась того, что глупую девчонку отравили так же, как и ее любовника? Она была такая безмозглая, ничего в жизни не понимала. И за что поплатилась?

— Этого следовало ожидать, — Григорий пожал плечами, и папироса снова описала полукруг. — Она спала с Антоном Кулешовым, была в его квартире, ночевала там. Немудрено, что она увидела и подслушала то, чего не должна была узнать и услышать. Но к черту девчонку! Ситуация сейчас изменилась. Бедного Файнберга придется оставить в покое.

— Нет, — Зина резко села, докурила папиросу и взяла новую из пачки. — Нет, так не пойдет. Я не смогу. Уже слишком далеко зашла.

— Ты вообще никуда не зашла, — Бершадов передернул плечами, и Зина знала, что теперь в этом жесте было не презрение, а раздражение.

— Ты должен сказать мне одну вещь. Ты просто обязан это сделать. Тогда я смогу пойти вперед.

— Что именно? — Зина сразу почувствовала, как насторожился Бершадов.

— Я хочу знать, какое задание было у Антона Кулешова. Над каким заданием он работал, когда его настигли убийцы.

— Это уже не важно, — насупился Бершадов.

— На самом деле это важнее всего, — парировала Зина. — Ты послал меня на смерть, а сам даже не сказал правды, над чем работал Кулешов и что он должен был для тебя сделать.

— Ну, правду говоря, смерть почти настигла тебя не на моем задание, а из-за твоей собственной глупости, — усмехнулся Бершадов.

— Пусть так. Пусть моя глупость. Но я не умерла. А вот в «Парадизе» могла умереть. Что должен был узнать для тебя Антон Кулешов?

— Не для меня, — Григорий немного помолчал, потом продолжил каким-то странным тоном: — Кулешов связывался с другим отрядом. Не с моими людьми. А тот отряд… Я подозреваю, что в нем есть предатели. И даже несколько, не один.

Зина каким-то шестым чувством мгновенно поняла, что он лжет. Отправляя ее к Кулешову, Бершадов говорил совсем другое. Она прекрасно помнила, как он утверждал, что бывший сотрудник уголовного розыска — один из лучших его людей. Его, Бершадова! Он либо сам забыл, либо ее считал дурой. Но Григорий никогда ничего не забывал. Да и насчет ее дурости — она ведь уже не раз доказывала ему, что совсем не глупа. Уж по крайней мере важные детали задания вполне запомнить в состоянии.

Поэтому Крестовская решила сделать ответный ход. Она прищурилась и выдала:

— Это тот самый отряд, куда в смертники принимают 16-летних детей, а возглавляет его бывший шахтер, резко переквалифицировавшийся в чекиста?

Реакции, последовавшей за этим, она не ожидала. Бершадов резко схватил ее за руку и встряхнул с такой силой, что Зина вскрикнула.

— Что ты знаешь об этом отряде? Кто сказал? Говори!

— Да пусти ты! Мне больно! — Зина со злостью вырвала руку. — Что за припадок? Да про шахтера ты же сам мне рассказывал, забыл уже? Мол, в катакомбы ушли люди, совсем не подготовленные для конспиративной работы! А про мальчишку я услышала совершенно случайно, когда еще в больнице была! Да и не я одна это слышала.

— Плохо, — вздохнул Бершадов, — очень плохо. Как раз то, чего я боялся: о них слышат слишком много людей. А в этом уже потенциальная опасность.

— Что ты имеешь в виду? — не поняла Зина.

— Этот отряд… Я пытался… Но… От него слишком много проблем. Дети не годятся в подпольщики. А бывшие шахтеры никогда не смогут вникнуть во все тонкости оперативной работы. Очень плохо. От них одни неприятности. Они создают их мне и даже сами не понимают, что делают.

— И это с ними связывался Кулешов? — не поверила Зина.

— В общем, да. Есть агенты, работающие наверху. Кулешов связывался с их связным, который тоже работал на земле, на поверхности. Он добывал информацию у немцев, был дружен с немецкими офицерами. А потом эту информацию через связного отряда передавал под землю.

— Это неправда, — даже не задумываясь, отрезала Зина. — Никто из немцев не стал бы дружить и откровенничать с артистом из ресторана. Да и ты не позволил бы, чтобы один из твоих лучших людей связывался с отрядом, состоящим из мальчишек под руководством бывшего шахтера. Так что это неправда.

— Умная! — хмыкнул Бершадов. — Всегда хорошо соображала.

— Знаю, — сказала Зина. — И ты это знаешь. Зачем же тогда мне врешь?

— Ну, это просто. Очевидно, потому, что не могу сказать больше.

— Ты говоришь, что в этом отряде есть предатели. По их наводке могли убить Кулешова? — предположила Крестовская.

— Да, вполне возможно, — кивнул Григорий. — Я же сказал тебе, что с этим отрядом сплошные проблемы. Придется принимать меры.

— Что ты имеешь в виду? — похолодела Зина.

— Профилактическая работа. Может, расформирование. Ничего больше, — пожал плечами Бершадов.

— Расформирование? — Зина повторила это слово, словно оно звучало на непонятном языке. — Отправь детей домой! Просто выгони их из отряда! Дети должны играть в войну, а не участвовать в ней!

— Это не так просто сделать, как тебе думается, — усмехнулся Бершадов. — Да и не дети они уже, если полезли в катакомбы с партизанами. Это не игрушки в песочнице.

— А с кем связывался Кулешов? Может, я смогу выйти на след этого человека? — снова повторила Зина, не собираясь отказываться от расследования убийства артиста.

— И не вздумай! — прикрикнул на нее Бершадов. — Этот тип… Его фамилия Садовой, и он… он мертв. Так что все равно у тебя ничего не получится. Он был убит потому, что его подозревали в предательстве.

— И были доказательства? — уточнила Крестовская.

— Кое-что было. Похоже, он был причастен к смерти Кулешова. А вот как именно, я пока не могу понять. Поэтому ты туда даже не суйся.

— Да я и не знаю куда, — вздохнула Зина.

— Вот и хорошо. Меньше знаешь — крепче спишь. Поэтому дело Антона Кулешова пока придется оставить в покое, — сказал Бершадов.

— Что же мне делать? — с раздражением спросила Зина, устав играть в игры Бершадова: откровения, чередующиеся с тоннами лжи.

— Делать то же, что и раньше. Работать в кафе у Михалыча. Выполнять мои поручения. И — немец. Постарайся с ним подружиться и разговорить его. Это, пожалуй, сейчас самое важное. Несмотря на наши успехи, обстановка на фронте очень тяжелая. И мы должны воспользоваться любой возможностью, чтобы помочь нашим. Сейчас плохо всем, но особенно тем, кто на фронте. Их жизнь зависит от многого — в том числе и от нас с тобой.

Под утро Бершадов ушел. Зина растянулась в постели, все еще хранящей тепло его тела. Накрылась одеялом с головой. Да, Григорий в чем-то был прав. Было лишь начало 1942 года, а ее страна, казалось, уже вечность вела страшную кровопролитную войну. Обстановка была настолько тяжелой, что даже думать не хотелось о том, что ждет всех дальше.

Однако уже на следующий день, когда Зина попросила Михалыча достать ей советские газеты, она просто поразилась словам Бершадова о тяжести обстановки, несмотря на успехи!

На самом деле речь в советских газетах шла совсем о другом. Впервые за все время фашистской агрессии советским войскам удалось потеснить противника.

А битва под Москвой в начале 1942 года стала причиной настоящего головокружения от успехов! Газеты трубили так, словно СССР уже выиграл войну. И Зина поняла, что именно сказал ей Бершадов.

Эйфория на фоне погибших солдат — неподготовленных, без оружия, эйфория на фоне сданных, оккупированных городов, эйфория армии, не готовой к встрече с таким мощным противником, как фашистская Германия, — все это грозило поражением. Ведь в любой войне самое опасное — поверить в свою победу. Это может стать источником поражения.

И, несмотря на битву под Москвой, ситуация была крайне тяжелой. Зина внимательно изучала каждую статью в каждой газете, пытаясь читать между строк.

К 1941 году территория СССР составляла 22,1 миллиона квадратных километров, население — 194 миллиона человек. Среднегодовой выпуск промышленной продукции в СССР за три предвоенных года вырос на 13 %, оборонной — на 39 %. По выпуску продукции машиностроения, добычи нефти и угля, производству тракторов, электроэнергии, чугуна, стали и цемента Советский Союз вошел в число ведущих стран мира с развитой экономикой.

Однако советское правительство не принимало почти никаких мер по укреплению обороноспособности СССР, не учитывало особенностей международной обстановки. Тем не менее были и важные моменты.

Вхождение в состав СССР в 1939–1940 годах Западной Украины, Западной Белоруссии, Бессарабии, Северной Буковины, прибалтийских республик, присоединение Карельского перешейка и некоторых территорий на северо-западе после «зимней» войны с Финляндией имели исключительно важное военно-стратегическое значение. Это позволило значительно сократить западную границу СССР, отодвинуть государственную границу от жизненно важных центров — Москвы, Ленинграда, Киева, Минска, Одессы, Мурманска в случае вторжения германских войск.

СССР получил также незамерзающие порты в Балтийском море, что безусловно укрепило силы военно-морского флота.

К середине 1941 года СССР располагал материально-технической базой, обеспечивавшей массовое производство военной техники, вообще вооружения. Осуществлялась перестройка работы промышленности и транспорта, создавалась оборонная промышленность. Происходило техническое перевооружение вооруженных сил. Усиливалась подготовка военных кадров и увеличивалось финансирование на военные нужды.

К июню 1941 года советские вооруженные силы насчитывали около 5,7 миллиона человек и состояли из сухопутных войск, ВВС, ВМФ, войск ПВО и войск НКВД (пограничные и внутренние войска). На вооружении сухопутных войск находилось свыше 110 тысяч орудий и минометов, свыше 23 тысяч танков, из них в полной боевой готовности — 18 тысяч.

В войсках ПВО было 4,5 тысяч зенитных орудий, в ВВС — 13 тысяч исправных боевых самолетов. ВМФ имел в своем составе 276 боевых кораблей основных военных классов, в том числе 211 подводных лодок.

Тем не менее экономические возможности СССР не позволяли в сжатые сроки оснастить вооруженные силы новым стрелковым, артиллерийским, танковым и авиационным оружием и боевой техникой и завершить строительство оборонительных рубежей на новых границах.

В Красной армии после репрессий конца 1930 годов просто не хватало опытных командных кадров, особенно от командиров дивизий и выше. На очень низком уровне находилась подготовка младших офицеров. Чтобы возместить потери в кадрах и обеспечить потребность в них в связи с ростом вооруженных сил, была расширена сеть военных училищ, курсов, академий. Из запаса вызывались командиры. Однако все равно полностью поправить положение с кадрами до начала войны не удалось. Некомплект командного состава составлял около 25 %.

Германия и ее союзники направили против СССР 182 дивизии, в том числе 19 танковых и 14 моторизированных (это было свыше 5 миллионов человек) и около 4 тысяч танков и штурмовых орудий, 28 тысяч орудий и минометов, 4,5 тысячи боевых самолетов и свыше 190 боевых кораблей.

К лету 1941 года германское командование завершило стратегическое развертывание войск вдоль западных границ СССР на трех основных стратегических направлениях.

Следуя плану «Барбаросса», предусматривалось нанести поражение СССР в быстрой, стремительной войне: сразу же уничтожить основные силы Красной армии западнее линии Днепра, не допустив их отхода в глубь страны.

Важнейшими стратегическими объектами считались Москва, Ленинград, Киев, Донбасс. При этом особая роль отводилась Москве. Было понятно, что ее захват будет иметь решающее значение для исхода всей войны.