5 февраля 1942 года, Одесса, Еврейская больница

Вот уже несколько дней Зина сопоставляла в уме странные совпадения и приходила к четкому выводу, что случайностью все это быть просто не может.

Профессор, который был найден убитым на Втором Христианском кладбище, там, где проходили массовые расстрелы… Прогулки по кладбищу Антона Кулешова… Крестовская чувствовала, что кладбище играет во всей этой истории какую-то важную роль. Но пока не могла понять какую.

Больше всего ее действительно интересовал этот загадочный профессор, умерший от рук неизвестных убийц. Причем точно так, как Антон Кулешов — в миру звезда эстрады, а на деле — тайный подпольщик, разведчик из отряда Бершадова, выполнявший какую-то важную функцию. Да совпадение ли это?

Леша Синенко назвал этого профессора, Аркадия Панфилова, странным. Вот уже несколько дней Зина думала почему. Если бы узнать, какими разработками занимался Панфилов! Посмотреть хоть какие-то записи, результаты лабораторных исследований. Ей, врачу, сразу бы стало понятно очень многое. Но как это сделать?

Она спросила Лешу, вел ли убитый профессор какие-то записи, которые могли остаться в больнице.

— Вот уж чего не знаю, того не знаю! — пожал плечами Алексей. — Никогда не задумывался об этом.

— Но теоретически они могут существовать? — допытывалась Крестовская.

— Теоретически может существовать все, что угодно! — усмехнулся Алексей. — Но это не значит, что я должен обо всем знать.

— Резонно, — вздохнула Зина. — А где был его кабинет?

— Ну здрасьте! — развел руками Леша. — Да там уже давным-давно другие люди. И не осталось от него там никаких бумаг.

— Куда же могли вынести его записи? — Зина никогда не сдавалась просто так.

— Наверняка в архив. Да, точно! Я сам слышал, что внизу, на первом этаже, рядом со складом, выделили отдельную комнату, в которую сносят все бумаги. Если что-то и оставалось от него, то это там. Если, конечно, жандармы не забрали. Но им-то зачем научные записи?

Архив на первом этаже! В один из дней Зина намеренно прогулялась на первый этаж, дошла до конца коридора и сразу увидела то, что ей было надо. На последней двери справа висела большая табличка с крупными металлическими буквами «СКЛАД». Дверь напротив была заперта на обычный замок. А на нее кто-то пришпилил обычной канцелярской кнопкой бумажку с корявой надписью «Архив».

На следующую ночь, после того, как пробило полночь, Зина тихонечко вышла из палаты. Вооружена она была, как сама иронизировала над собой, «до зубов»: небольшим фонариком и длинной шпилькой для волос.

И то и другое ей доставил немец. Зина сказала, что по ночам ей очень тревожно, больница не освещена, страшно ходить по коридору, вот если бы у нее был маленький фонарик… И еще как было бы хорошо, чтобы у нее были длинные шпильки, чтобы заколоть волосы. Волосы отросли и совсем не слушаются…

И в тот же день ей передали посылку. В ней лежал небольшой, но очень ярко горящий фонарик, шпильки для волос, роговая расческа и крем для лица. Крем! В первый момент Зина даже не поняла, что это такое.

Но потом… Что-то дрогнуло в ее лице, и все это Зина решила не отдавать. А укладываясь в постель, даже намазалась кремом, наслаждаясь давно забытыми ощущениями. Крем был очень мягкий, легко впитывался и оставлял на коже тонкий, приятный аромат — настоящее блаженство! Зина наслаждалась всем этим, словно давно забытой сказкой, возвращающей ее в совершенно другой мир. Как будто все было спокойно, надежно и мирно, а за окнами не бушевала жестокая война.

Около 9 часов вечера, сразу после вечернего обхода, Зина легла и притворилась, что собирается спать. Впрочем, после медсестры, которая принесла таблетки, к ней никто в палату больше не заходил.

Сна у Крестовской не было ни в одном глазу. Она следила за часами на руке, беспокойно ворочаясь в постели. И когда стрелки показали без десяти минут полночь, осторожно встала с кровати.

Коридор был темным и пустым. Только в самой глубине его, возле ординаторской, был освещенный яркой настольной лампой пост медсестры. Но Зина уже имела возможность за ней проследить. Медсестра находилась на своем посту не все время. Чаще всего она была в ординаторской, где пила чай и болтала со своими товарками.

Дождавшись, пока медсестра уйдет с поста, Зина выскользнула в коридор. На первом этаже поста не было, поскольку там не было палат больных, а находились технические помещения, операционные, смотровые кабинеты. Поэтому Зина абсолютно незаметно прокралась в конец коридора, туда, где находился архив.

Включив фонарик и зажав его в зубах, она опустилась на колени перед замочной скважиной и всунула внутрь длинную шпильку. Тут ей очень пригодился опыт, который она приобрела прежде, в той, довоенной жизни, — опыт по работе с отмычками и взламыванием замков.

Здесь замок оказался простейшим. Действуя шпилькой как рычагом, Зина аккуратно поддела язычок замка. Щелчок — и дверь открылась. Крестовская могла праздновать свою первую победу.

Она вошла внутрь. Комната была уставлена железными полками-стендами, на которых лежали папки с бумагами.

Очевидно, этим архивом кто-то занимался, потому что к полкам были прикреплены бумажки с указанием месяца и года. Зина без труда нашла декабрь 1941 года. На этой полке было достаточно много папок и коробок из картона, словно из-под обуви. Крестовская с тоской подумала, что у нее есть время только до 4 утра — до того момента, как ночная больница станет оживать. Времени было совсем мало. Как тут хоть что-то найти?

Вздохнув, Зина положила фонарик на полку и взялась за бумаги. Истории болезней, протоколы партсобраний, списки инвентаря и закончившихся лекарств — чего только не было во всем этом бумажном мусоре, который нагромоздили здесь за все прошедшие годы!

Она перебирала и перебирала папки — до тех пор, пока не дошла до картонной коробки коричневого цвета. Увидев, что на ней написано, Крестовская поняла, что выиграла приз.

Красивым почерком было выведено от руки: «А. Панфилов». Зина сразу поняла, что здесь хранится архив записей убитого ученого. Коробка была заклеена. Крестовская аккуратно разрезала место склейки шпилькой. Открыла коробку. И тут резкий вздох вырвался из ее груди. Коробка была… пуста! Весь архив ученого был похищен. Кто-то изъял все бумаги, которые были связаны со странным профессором. А это означало, что дело совершенно серьезно.

Зина аккуратно поставила коробку на место. На всякий случай принялась перебирать дальше, но ничего интересного больше не обнаружила. Это было единственное упоминание о Панфилове.

Очевидно, кто-то старательно собрал все его записи в одну коробку. И именно эти записи забрали. Кто забрал? Зина попыталась сообразить. Это могли быть как румыны, так и партизаны. В архив больницы слишком легко было проникнуть. Крестовская даже не сомневалась в том, что к исчезновению архива профессора приложили руку спецслужбы — либо одних, либо других…

Пора было возвращаться. Зина осторожно выбралась обратно в пустой полутемный коридор. Защелкнуть дверь не удалось, язычок замка заскочил. Она не стала его поправлять, а бегом поднялась по лестнице. Ей повезло — медсестры на месте не было. Зина беспрепятственно вернулась в свою палату. Было уже около трех часов ночи. Она рухнула в постель и забылась тяжелым сном.

Через день, 5 февраля, Алексей сообщил, что Зину выписывают. Эта новость ее и обрадовала, и опечалила одновременно. Было странно возвращаться в обычный мир после всего того, через что она прошла. И было страшно снова встречаться с Бершадовым, вести двойную игру, где больше не будет визитов Генриха, к которым она так привыкла.

Впервые Зина назвала про себя своего необычного друга не немцем, а Генрихом, и это поразило ее саму. Она привыкла к нему больше, чем могла себе представить. Это и пугало, и радовало. И эта вот двойственность разрывала ее на части. Зина не понимала, как могло такое произойти. Как враг превратился в того, кого она не хотела потерять, и что теперь с этим делать.

Генрих появился днем:

— Я слышал, тебя выписывают. Мне позвонил твой лечащий врач.

Зина удивилась. Оказывается, Алексей докладывал немцу обо всем, что было связано с ней! Вот шкура двуличная! А еще друг называется!

— Приехал за тобой, чтобы отвезти.

— Да мне недалеко. Могу и сама дойти, — буркнула она в полной растерянности, не понимая, как поведет она немца в свое логово партизан, где под полом в кухне находится люк.

Однако повести придется. Иначе это покажется ему странным. И квартира ее должна быть настоящей, где находятся ее личные вещи. Значит, придется рисковать.

Зина принялась собирать свои вещи, их было не очень много. Наконец собралась. Повернулась к немцу:

— Пойдем.

И в машине решительно назвала свой настоящий адрес — номер дома на Ленинградской улице.

— Зайдешь? — Она посмотрела на Генриха, когда автомобиль остановился у ворот.

— В другой раз, — покачал он головой. — Мне нужно в штаб. Очень много работы. Я еле-еле вырвался на час, чтобы тебя отвезти. Но я обязательно зайду к тебе в гости, обещаю.

— Ловлю на слове, — вздохнула Зина.

— Постарайся больше лежать, никуда не выходи. Вот, — он вручил ей большую матерчатую сумку и небольшую картонную коробку.

Зина вышла. Заурчав двигателем, автомобиль умчался. Несколько минут она стояла и смотрела ему вслед.

В комнате было душно и воняло плесенью, сыростью. Зина распахнула окна. В помещение ворвался свежий воздух. Стало легче дышать. Везде на мебели и на полу лежал плотный слой пыли. Как же давно Зина не была здесь!

В буфете оставалась бутылка с самогоном, принесенная Бершадовым. И Крестовская не отказала себе в удовольствии налить и залпом опрокинуть рюмку. Крепкий алкоголь обжег внутренности. Зина немного успокоилась.

Затем она открыла бумажный пакет. Там были продукты: крупы, масло, хлеб, колбаса, консервы, чай… Все, что было необходимо.

Крестовская отнесла продукты на кухню, предательски чувствуя, что больше не сможет отказаться от всего этого — очень сильно хотелось жить.

Вернулась в комнату, открыла коробку, которую вручил ей Генрих. Ей на колени, шурша, выпало платье из черного шелка. Настоящее вечернее платье из невероятно красивой ткани, переливающейся на свету!

На глаза Зины навернулись слезы. Что же все это такое? Это же просто какой-то кошмар! Зачем он это делает, для чего он все это делает, и как теперь она сможет без него?

Недолго думая, она надела платье. Оно сидело так, словно было сшито на нее. Распустила волосы. Из зеркала на нее смотрела загадочная красавица, которой Зина никогда прежде не видела.

Это было невероятно — то, как преображает женщину красивое платье! Делает совершенно другой! И Крестовская наслаждалась этим преображением, не понимая, что происходит с ней.

— Прекрасна! — Голос, раздавшийся сзади, заставил ее вздрогнуть. В дверном проеме кухни стоял Бершадов и иронично разглядывал ее.

Сказка кончилась, иллюзия рухнула. Бессильно опустив руки вдоль тела, Зина стояла и смотрела на него. В душе у нее появилось отчаяние. Затем — злость. Как же это было похоже на Григория! Явиться вот так, тайком, незваным, нежданным, и разрушить абсолютно все! Откуда в нем это идиотское стремление чувствовать себя везде самым главным, царем?

Крестовская сжала кулаки. Ей хотелось закричать, заплакать, прогнать его в конце концов. Но она продолжала молчать и так, молча, смотреть на него.

— Да уж… Вижу, как ты рада меня видеть! — жестко усмехнулся Бершадов.

— Я просто еще не совсем здорова, — выдавила из себя Зина.

— Ну, это понятно, — Григорий по-хозяйски прошелся по комнате. — Знаешь, у меня есть все основания для того, чтобы в мирное время отправить тебя под трибунал!

— За еврейского мальчика или за немца? — спросила Крестовская.

— За то и за другое. Хотя немец — очень большой плюс. И, возможно, твоя медаль в будущем. Так что насчет немца я могу тебя только похвалить.

Зина все это предвидела. И почти безошибочно определила его реакцию. Она знала, что все это он обязательно скажет.

Однако это был Бершадов, и он требовал такого же деликатного обращения, как и мешок, полный гремучих змей. Поэтому Крестовская проговорила со злобой:

— Как он мне надоел, этот тупой каратель! Видеть его не могу!

— Тут ты ошибаешься, — Бершадов уселся на диван. — Это не каратель. Он сказал тебе правду — он никогда не участвовал в казнях евреев и расправах над партизанами и коммунистами. Генрих фон Майнц — штабной офицер старой закалки, несмотря на свою молодость, и из очень благородной семьи. Тевтонский рыцарь, что сказать. Повезло тебе, Крестовская! Настоящий рыцарь, аристократ, голубая кровь. Не общалась, небось, никогда с особой столь голубых кровей? — ухмыльнулся он.

— Будь моя воля, ни за что на свете не общалась бы! — в сердцах буркнула Зина.

— А вот это ты зря! — Григорий усмехнулся краешком губ, так, как умел только он и больше никто. — Этого Генриха фон Майнца послали тебе высшие силы. Потому что я очень хочу знать, почему его отправили сюда.

— Можно подумать, ты не знаешь, — усмехнулась и Зина.

— Знаю, конечно, — Бершадов пожал плечами. — Но это официальная версия. И она жива. По этой официальной версии, его прислали координировать, налаживать связь между командованием вермахта и румынской оккупационной администрацией. Но это чушь.

— А что же правда? — вздохнула Крестовская.

— У меня есть версия, что прислали его из-за разработки какого-то сверхсекретного проекта, который осуществляется именно здесь. И этим проектом очень интересуется Гитлер, — продолжил Бершадов. — И вот ты поможешь мне выяснить, что это за проект.

— Откуда такие выводы? — удивилась Зина.

— Данные разведки. Из-за административной ерунды нет и быть не может прямого канала связи твоего воздыхателя с Герингом и Гиммлером, причем в любое время суток! А Гиммлер и Геринг — это почти Гитлер. О чем он должен им докладывать? Это важный вопрос. От ответа на него зависит не одна жизнь. И это теперь предстоит выяснить тебе…