Утро 10 января 1942 года

Михалыч задвинул щеколду на двери, подпер шаткую дверную раму мешком со ржаной мукой и, страшно вращая глазами, заговорщицки понизил голос:

— Как тебе удалось выбраться?

Зина, с почерневшим от бессонницы лицом, измученно вздохнула:

— Выпрыгнула через окно! Успела…

Михалыч понял, что она имеет в виду. О расправе в «Парадизе» с утра говорил целый город.

Зина вспомнила свое состояние, похожее на настоящую панику, в тот первый момент, когда она увидела тело Танечки Малаховой. Мысли летали в голове, как перепуганные птицы. Зина даже не сообразила сразу, что именно она попадает под подозрение, что самая страшная опасность грозит именно ей. Ведь она провела ночь в комнате убитой. У Малаховой ее видели несколько девушек с работы. И с кого по-настоящему должен был бы начинать допросы следователь, так с нее. С той только разницей, что немцы не допрашивают — они забирают сразу и начинают пытать.

Невероятным усилием воли подавив панику, Крестовская задумалась, и мысль об угрозе моментально пришла в ее голову. Подруги Тани Малаховой укажут на нее — ведь когда они постучались к Танечке, Зина была уже там. Надо бежать. Зина стала пятиться к выходу.

В коридоре под кладовкой толпилось достаточно много людей. Мелькнуло разъяренное красное лицо Матильды, посеревшее лицо Жана, перекошенные любопытством или испугом лица всех остальных… Оставаться в коридоре дольше было опасно. К тому же Зина очень сильно сомневалась, что когда-нибудь вернется в «Парадиз».

Она бросилась на кухню. Оделась, не отвечая на вопросы Миколы, распахнула окно, взобралась на подоконник и… прыгнула вниз. Первый этаж — прыгать было легко. Во внутреннем дворике никого не было. Она бросилась через двор, выбежала на Ланжероновскую и помчалась вниз, к Пушкинской. Ноги сам понесли ее к железнодорожному вокзалу. И вовремя.

Через полчаса после того, как Матильда сообщила о происшествии румынским властям, к «Парадизу» подъехал грузовик с румынскими солдатами. Командовали два немецких офицера.

Ресторан был закрыт, посетителей еще не было. Румыны обыскали зал, все служебные помещения. Тело девушки увезли. Весь персонал заведения согнали во двор, включая Матильду и Жана. Всех выстроили в единую линию. Напрасно Жан пытался протестовать, громко кричал, что всегда был за немцев. Здоровенный солдат двинул его прикладом в лицо, сломал нос, разорвал губы. Скулящего Жана подняли с окровавленного снега, швырнули ко всем остальным.

Появился еще один грузовик — с немецкими солдатами. Ухмыляясь, немецкий офицер на ломаном русском пояснил Жану, что это очень хорошо, что он всегда был за немцев. Значит, ему будет приятно принять смерть от руки дружественного немецкого солдата.

Женщины плакали. Матильда вмиг состарилась, превратившись в обычную испуганную старуху с посеревшим лицом. Лучше всех остальных она знала, чего ждать от своих соотечественников, и давно уже не питала иллюзий.

Солдаты вскинули автоматы. Немецкий офицер резко взмахнул рукой в черной кожаной перчатке. Автоматные очереди пронизали ночь.

Трупы уже лежали на снегу, а солдаты все продолжали и продолжали стрелять, превращая персонал кабаре в кровавую мешанину из лоскутков одежды и ошметков кожи. Все, кто работал в кабаре «Парадиз» — официанты, повара, артисты, уборщицы, включая Матильду и Жана, и добродушного шеф-повара Миколу, — были расстреляны. Немцы не пощадили никого — ни Варвару, подругу Танечки Малаховой, имевшую связь с высокопоставленным немецким офицером, ни других девушек-танцовщиц, с которыми офицеры и солдаты проводили свой досуг. Все они лежали на окровавленном снегу, и яркие лоскутки концертных платьев, отяжелевшие от крови, проваливались в него. Снег стал черным… Цвета застывающей крови, быстро высыхающей на ледяном январском ветру…

— Очистили от очередной партизанской заразы, — шепнул своему напарнику офицер, командовавший расстрелом. — Теперь здесь никого не будут убивать. Персонал будет новый, лучше прежнего.

Напарник равнодушно пожал плечами и предложил поехать выпить. Офицеры уселись в легковой автомобиль. Румынские солдаты, стоящие в оцеплении, принялись забрасывать трупы расстрелянных в грузовик.

Весть о расправе над персоналом «Парадиза» мгновенно облетела весь город. И Крестовская услышала об этом, прохаживаясь по зданию вокзала.

Она не решалась поехать домой. Вокзал охранялся, но румыны всегда относились к своим обязанностям спустя рукава. Поэтому тут легко было затеряться в толпе. В помещении вокзала был небольшой газетный киоск. Устав ходить по перронам и сидеть в зале ожидания, Зина принялась рассматривать иллюстрированные журналы, делая вид, что пришла на вокзал только для того, чтобы их купить.

Именно так, стоя с ярким румынским журналом в руке, она услышала разговор двух теток. Они говорили о том, что немцы вечером в городе расстреляли всех работающих в ресторане. Было сразу понятно, что речь идет о «Парадизе». По позвоночнику Зины потек ледяной пот. Чтобы не было заметно, как трясутся ее руки, она положила журнал обратно на прилавок.

Следовало обо всем доложить Бершадову. Крестовская знала, что делать дальше. Она решительно вышла из здания вокзала и пошла по направлению к Привозу.

Там, недалеко от парка Ильича, находилась небольшая забегаловка. Именно в этой пивной у Бершадова была явка.

Внутри было много людей, дым стоял столбом. Зина подошла к барной стойке. Толстая неопрятная тетка за прилавком окинула ее неодобрительным взглядом. Крестовская назвала пароль, тетка ответила.

Она налила Зине пиво и одновременно незаметно подтолкнула к ней бумажку и огрызок карандаша. Крестовская быстро написала шифровку — составлять их в экстренных случаях еще в ноябре ее научил Бершадов. Зине не приходилось делать это раньше, но теперь наступил именно такой момент.

Она медленно допила пиво, подтолкнула к тетке пустой стакан вместе со сложенной бумажкой, бросила на стойку мелочь и вышла из пивной. Все это прошло абсолютно незамеченным. Посетители были слишком пьяны — не от пива, а от крепкого самогона, чтобы обращать внимание на кого-то еще, кроме себя.

Дома Зина не могла заставить себя лечь в кровать. Она все ходила и ходила по ледяной комнате, заламывая пальцы. И, несмотря на холод, ее бросало в жар.

Раздался условный стук — она бросилась открывать люк в полу. Появился хмурый Бершадов.

— У меня мало времени, — он говорил резко, четко, буквально резал слова. — Завтра идешь обратно в «Луч». Работаешь там. Связь — Михалыч. На след Кулешова и Малаховой пока не выходи. Жди инструкций.

Зине было слишком страшно, поэтому она не сильно стала возражать, когда Бершадов обнял ее и поцеловал. Всхлипывая, прижалась к нему всем своим телом.

— Остаться не могу, — Григорий легко отстранил ее. — Слишком опасно. Появлюсь, как только буду уверен, что нет слежки.

За кем слежка, он не уточнил. Он исчез так же быстро, как и пришел, оставив за собой чувство абсолютной пустоты. До самого рассвета Зина все ходила и ходила по пустой квартире.

Утром стало ясно, что Михалыч ее уже ждет. Очевидно, он тоже получил инструкции. К удивлению Зины, тетки — родственницы хозяина — исчезли. Шепотом Михалыч сообщил, что те слишком много воровали, и их выгнали. Теперь все будут работать по-прежнему, в старом составе.

Все это он прошептал Зине в кладовке — единственном месте, где можно было поговорить без посторонних ушей.

— Что дальше делать? — так же шепотом спросила его Зина.

— Ждем инструкций, — сказал Михалыч, — никакого самоуправства. В городе аресты и облавы.

Чтобы их отсутствие не бросалось в глаза, они быстро вернулись в зал. Там уже появились первые посетители.

Зина как раз шинковала капусту для борща, когда услышала крик. Пронзительный, резкий, он прозвучал с такой силой, что заполнил все вокруг. Ей показалось, что это кричит ребенок. Бросив нож, она поспешила выйти в зал и увидела, что все посетители и выскочивший на крик персонал повернулись к окнам.

Зал постепенно заполнял какой-то странный шум. В нем было всё одновременно — громкие голоса людей, выкрики на румынском, собачий лай, топот множества ног… Этого шума было так много, и звучал он с такой силой, что казалось, весь зал кафе был заполнен им так, как кухонный чад заполняет воздух.

— Что это? — Зина повернулась к Михалычу.

— Не ходи! — Лицо его было белым.

Но было уже поздно. Не снимая кухонного фартука и не надевая пальто, прямо так, как была, Зина выскочила на улицу. И застыла…

По дороге, совсем рядом с их кафе, солдаты гнали колонну людей. Казалось, этой страшной колоне не будет ни конца ни края. По бокам стояли немецкие и румынские солдаты с автоматами. Некоторые держали на цепях разъяренных овчарок, оглушающих всех истошным лаем, с их оскаленных клыков капала слюна.

А в колонне под дулами автоматов, сопровождаемые свирепым лаем, уворачиваясь от собачьих оскаленных клыков, шли люди. Многие из них несли чемоданы или наволочки с вещами, перевязанные стопки книг… В основном это были женщины, старики и дети.

Дети, почти все, прижимали к груди игрушки. Зина случайно встретилась взглядом с маленькой черноволосой девочкой лет пяти. Вцепившись в руку матери, та прижимала к себе что-то вислоухое и лохматое, видимо, это был заяц, но держала она его как-то небрежно — в ее недетских глазах застыл страх. Это не были глаза маленького ребенка.

Зину полоснуло словно по сердцу ножом. Она тут же вспомнила Виктора Барга — как гнали его вместе с другими евреями к месту жуткой казни. Смерть Виктора пекла ее душу кровавой, огненной раной. Иногда Зина даже просыпалась в кошмарах, реально ощущая запах горелого человеческого мяса и слыша страшный треск дров.

Идущие мимо нее люди тоже были евреями. Но куда их гнали теперь? Для казни их было слишком много. Куда? И, главное, за что?!

Словно отвечая на мысли Крестовской, рядом с ней возник торговец со Староконки, всегда обедавший в их кафе.

— Жидов гонят, — прокомментировал он с плохо скрытым злорадством, похлопывая себя по толстому животу. — И правильно, нечего им рядом с нормальными людьми жить!

— Куда гонят? — спросила Крестовская, никак не отреагировав на гнусную тираду негодяя.

— На Слободку. Там для них гетто сделали. Построят стены, оцепят, ну и пусть там живут. Я еще пару дней назад читал везде объявление, что всех жидов на Слободку будут выселять.

Зина отшатнулась от него, как от чумного. Схватилась руками за грудь — ей не хватало воздуха. Не жить их ведут на Слободку! Не жить! Она понимала то, что не знал стоящий рядом негодяй. На Слободку их вели умирать!

Расширенными глазами Крестовская всматривалась в лица этих несчастных людей. В глазах их сквозила обреченность. Зине хотелось закричать.

Закричать и броситься туда, к ним, в эту колонну обреченных на смерть, обращаясь ко всем зевакам, собравшимся поглазеть на людское горе, злорадствующим, кричать изо всех сил, что это не евреев ведут умирать, а их всех, абсолютно всех! Что нельзя равнодушно стоять и смотреть, потому что завтра это тебя поведут!

Но сделать этого было нельзя. Схватившись руками за грудь, расширенными глазами Зина пыталась запечатлеть лица этих людей в своей памяти — так, как когда-то лицо Виктора Барга в его последние мгновения на свете.

Зевак тем временем становилось все больше. По краям, за спинами солдат, столпились все торговки со Староконного рынка. Они злорадно ржали, тыкали пальцами в толпу.

Солдаты стояли неплотно. Внезапно Зина увидела молодую женщину, которая держала за руку мальчика лет семи. Он прижимал к груди футляр со скрипкой. Женщина вдруг пошатнулась и упала на снег.

В тот же самый момент из толпы за спинами солдат вырвалась одна из торговок. Она метнулась к несчастной женщине и… мгновенно сорвала с нее сапоги. Мальчик страшно закричал. Женщина осталась лежать неподвижно.

— Мамочка, вставай! — Мальчик теребил полу пальто матери. — Мамочка, у тебя ножки замерзнут! Мамочка…

Не выдержав, Зина бросилась вперед. Но еще до того, как подбежала, увидела, что женщина мертва.

Крестовская попыталась схватить ребенка, но опоздала: стоящий поблизости румынский солдат подбежал быстрее и изо всех сил пнул сапогом тело несчастной женщины. Мальчик дико закричал, вцепился ему в руку. Скрипка полетела на снег.

Размахнувшись, солдат ударил мальчика прикладом автомата в лицо, затем — изо всей силы — по голове. Мальчик рухнул вниз, обливаясь кровью.

— Это же ребенок! Ребенок!.. — страшно закричала Зина, подхватывая маленькое тельце на лету. Она чувствовала, как из мальчика стремительно уходит жизнь. Его затухающие глаза встретились с глазами Зины.

— Мамочка… Ей холодно лежать на снегу… У нее замерзнут ножки… — прошептал он.

— Нет, малыш… — По лицу Зины градом катились слезы. — Мамочке не холодно, не бойся… Скоро ты увидишь ее…

Тело мальчика выгнулось, мышцы охватила последняя судорога, и, счастливо улыбаясь, все продолжая держаться за руку Зины, он застыл… Она аккуратно положила его рядом с телом матери.

В тот же самый момент резкий удар в лицо сбил Зину с ног. Не сумев сдержать равновесие, она упала в снег. Перед глазами закружились искры.

Рот и нос мгновенно залила кровь, она почувствовала ее солоноватый привкус. Кровь была невероятно горячей и потоком потекла по ее шее.

Крестовская попыталась подняться, но в тот же самый момент почувствовала очередной жуткий удар в живот. Он был такой силы, что ей подумалось, будто все ее внутренности разорвались. Зина вновь опрокинулась на спину, на снег. Ее стало безостановочно рвать.

Прямо над собой увидела она искаженное яростью лицо румынского солдата, который убил ребенка. Именно он ударил Зину сначала кулаком в лицо, а затем — прикладом автомата в живот.

Ругаясь по-румынски, он поднял ногу и кованым сапогом ударил Крестовскую в бок. Тело ее словно подбросило в воздухе. От боли она совсем потеряла чувствительность. Где-то сбоку мелькнули страшные глаза Михалыча.

А солдат продолжал бить Зину ногами — с такой яростью, что при каждом ударе ее тело словно подпрыгивало на снегу. Кто-то попытался его оттащить, но, вырываясь, он все-таки продолжал это жуткое избиение.

Крестовской вдруг показалось, что в толпе людей она видит яркие глаза Виктора Барга. Расталкивая людей, он решительно двигается к ней. Вот он все ближе и ближе… Улыбаясь, Зина потянулась ему навстречу. Но вместо Виктора над ней внезапно склонилось совершенно другое лицо. Крестовская отчетливо различила нашивки немецкой офицерской формы. И этот немец что-то сказал. Затем — повторил на ломаном русском. Но Зина уже не различала слов. Она потеряла сознание.

Крестовская не могла видеть, что когда румынский солдат ее буквально добивал, рядом с колонной остановился легковой автомобиль. Из него вышел немецкий офицер. Немец был рыцарем — он не мог видеть, как избивают женщину. Тем более не еврейку, что легко можно было определить по светлым волосам. Он отшвырнул в сторону солдата, который вытянулся в струнку при виде офицера.

— А она отважная, — сказал немец, с интересом склоняясь над женщиной, — и надо же — живая.

Затем он велел отнести ее в автомобиль.

Зину положили на заднее сиденье. Немец сел спереди. Скомандовал:

— В ближайшую больницу.