Ночь с 8 на 9 января 1942 года, Второе Христианское кладбище, Одесса

Выстрелы все еще были слышны. Они звонко звучали в холодном воздухе, наполняя своим звуком все вокруг. Было так холодно, что воздух казался хрустальным. И оттого, как в хрустальном сосуде, в нем отчетливо было слышно все.

Эти двое, остановившись у самой кладбищенской стены, моментально рухнули на землю. Они не знали, что это последние выстрелы. Откатившись в какую-то глубокую рытвину, они там затаились, ожидая очередного залпа. Но его не было.

Мелкие воришки, можно сказать, отбросы уголовного мира, занимавшие в нем самую последнюю ступеньку, лежали в снегу. Грязные, оборванные, они выглядели так отвратительно, что их даже перестали впускать в трамвай, понимая, что они едут без билета. А это было для них весьма даже обидно, так как один из них — тот, что был постарше и повыше, был когда-то известным карманником, заслуженным в своих кругах щипачом. Его так и звали: Щипач. Но пристрастие к морфию погубило его — руки стали дрожать, и с блестящей воровской карьерой пришлось распрощаться.

С тех пор он упражнялся по мелочи. Поэтому его не брали ни в одну приличную банду. И работать Щипачу приходилось среди таких же подонков, каким был он сам.

Второй — какой-то косоватый, худосочный парень с явными признаками придурковатости — и был таким вот подонком. Звали его Чукан. Когда-то, совсем пацаном, он был неплохим вором, и его даже взяли в одну из серьезных банд. Но подлую натуру не спрячешь. И когда однажды он обворовал своих же товарищей, с воровской карьерой в этом приличном обществе для него было покончено. Страшно избитого, спасибо, что не до смерти, его выбросили на ступеньки Еврейской больницы. Врачи Чукана спасли, но с тех пор он был сам не свой.

Он грабил случайных прохожих, подставляя им нож к горлу. Не брезговал даже детьми. Воровал на базарах все, что плохо лежит. И, вдобавок ко всему, тоже пристрастился к морфию — это произошло еще в больнице. С тех пор его жизнь пошла совсем под уклон. На наркотики требовалось много денег, воровство этого не давало. Срочно нужно было искать новые способы обогащения. И однажды в одном из портовых притонов он встретился с будущим своим напарником Щипачом — тем самым, с которым сейчас лез на кладбище.

Щипач предложил Чукану дело, от которого с ужасом бы открестились даже отпетые бандиты, промышлявшие самым отчаянным разбоем. Но наркотики притупляют чувствительность, поэтому Чукан с радостью ухватился за предложение Щипача как за последнюю возможность поправить дела и заработать на наркоту.

Обколовшись в портовом притоне морфием до одури, оба составили план, который и привели в действие пару дней назад.

Все было просто — они полезли на Второе Христианское кладбище снимать все оставшееся с трупов расстрелянных. Ведь на кладбище, напротив тюрьмы, стреляли много. Там даже были вырыты специальные рвы.

Конечно, румыны не оставляли ничего ценного у тех несчастных, которых вели на расстрел. Но они не вынимали золотых зубов. А Чукан со Щипачом занимались именно этим: они осматривали рты трупов, а потом камнем выбивали золотые зубы…

В первый раз им повезло — они разжились не только золотыми зубами, но и армейскими часами, и золотым пенсне, и шерстяным шарфом… Подонки не брезговали ничем, снимая с несчастных убиенных одежду или обувь. Все добытое они потом продавали скупщикам краденого. И за тот первый раз заработали такие деньги, каких никогда еще не держали в руках…

И вот теперь с наступлением ночи они лезли на кладбище во второй раз. Действовать приходилось с огромной осторожностью, они уже поняли, что расстрелы не происходили просто так.

Румыны выставляли охрану по периметру на улице, однако они не охраняли место расстрела со стороны кладбища. Воры это поняли, как и то, что именно со стороны кладбища подобраться им было удобнее всего.

Однако в этот раз они пришли слишком рано и не успели еще перелезть через стену на кладбище, когда услышали звуки выстрелов. Это напугало их до полусмерти. Воры вообще не отличаются особой храбростью, ну а об этих вообще нечего говорить: трусы из трусов. Они даже не стали перелезать на кладбище, а затаились в канаве возле стены, задавив в себе любой звук.

Однако очень скоро выстрелы прекратились. Возможно, добивали раненых. Через какое-то время вдалеке раздалась немецкая речь. Похоже, подумали воры, с кладбища уже уходят. Переглянувшись, они молча полезли через стену и совсем скоро спрыгнули на застывшую от мороза землю среди покосившихся крестов.

— Ушли, — Щипач все время прислушивался, зорко глядя в пустоту. — Подождем еще немного для острастки. Вдруг вернутся, — передернул он плечами.

— Нахрен им возвращаться! — рявкнул Чукан. У него зуб на зуб от холода не попадал, и было слышно, как в темноте он дрожит.

— Пастью не стучи! — зло отозвался Щипач. — Мало ли кто хрень твою способен услышать.

— В прошлый раз мы позже пришли, — буркнул Чукан.

— Ничего, подождем, — сплюнул сквозь зубы Щипач.

— Тебе-то ничего, — отозвался Чукан, — а я замерз как собака. Может, вообще зря пришли, — продолжал он ныть. — Может, голь какую стреляли из тюрьмы?

— Сегодня жидов стреляли, из нескольких домов, — деловито отозвался Щипач, — у меня точные сведения. А жиды — они знаешь, какие богатые? Зубы золотые почти у всех! Нет, чую, сегодня наш день. Чутье у меня есть. Не прогадаем.

Чукан, не переставая дрожать, уселся на какой-то могильный памятник и совсем затосковал. Он и без того был трусливым, а ночная атмосфера кладбища вообще на него подействовала… Тем более мороз, и эти страшные покосившиеся кресты… Щипач тем временем деловито сновал среди могил — он разыскивал обломок камня, подходящий, чтобы выбивать зубы. Он помнил, что в прошлый раз им пришлось потрудиться, вытаскивая трупы из ямы и разбивая челюсти, — с первого раза зубы не хотели обламываться.

В тишине внезапно раздался какой-то странный звук, словно кто-то постучал по камню. Чукан сразу дернулся:

— Тихо ты там! Сам говорил, что ждать надо, а сам стучишь!

— Я не стучал, — перепуганное лицо Щипача появилось внезапно, из ниоткуда.

— Как это… — У Чукана отвисла челюсть, и он даже привстал с памятника, словно собирался бежать. Впрочем, и так было понятно, что убежать ему хочется больше всего на свете.

— Да мало ли кто здесь по ночам шляется, — зло отрезал Щипач. — Вот что — идем. Вдруг еще кто в яму полезет. Может, не одни мы такие умные. Замочу сук, если увижу кого! Наше место!

И он стремительно пошел в темноту вдоль стены, к месту, которое они запомнили в первый раз.

Под ногами хрустели старые ветки, осколки камней, долгое время падавших с кладбищенской стены, поэтому они почти не услышали стука, который повторился снова — в этот раз немного сильней, чем прежде. Все внимание воров направлено было на стену, они боялись проскочить мимо нужного места, особенно в темноте…

Очень скоро стена стала ниже, и вдруг показался просвет — открытая калитка на улице за кладбищем. Именно через эту калитку проводили на расстрел людей.

Калитка была открыта — место казни не охранялось, особенно после того, как казнь была уже завершена.

Вот и ров. В воздухе сразу разлился острый запах гниения — приторный, сладковатый и металлический, солоноватый — запах свежей крови. Было ясно, что ров почти заполнен доверху, и за этот день в нем появилось много свежих трупов.

Щипач достал из кармана огарок свечи, спички. Зажег, вспыхнуло тоненькое пламя, он всунул в руки Чукана горящую свечу, а сам прыгнул в яму. Чукан склонился над краем.

Если бы оба этих вора были людьми, нормальными людьми, они никогда больше не смогли бы заснуть от ужасной картины — окровавленные, оскаленные смертью лица, открытые, неподвижные глаза, смотрящие высоко в небо… А изредка попадались трупы детей, и это было совсем уж страшно — кровь на бархатистой нежной коже, и всегда какое-то непонимание в глазах…

Но этим двум душу давно выжег морфий, а мозга у них и так не было. Оба они превратились в бездушную скотину. И Щипач спокойно рылся в яме, переворачивая трупы расстрелянных.

Наконец он выбросил на поверхность труп молодой черноволосой женщины. Выстрел, очевидно, произведенный в упор, снес ей половину лица. И сквозь страшную рану виднелась золотая коронка на зубе. К тому же на женщине было хорошее пальто с меховым воротником, к удивлению, не запачканное кровью и не поврежденное выстрелом. Уже выпрыгнув из ямы и склонившись над трупом, Щипач вообще издал победный свист — на правой руке женщины виднелось тоненькое золотое колечко. Он тут же попытался его снять. Но кольцо глубоко впилось в палец и не снималось. Недолго думая, Щипач вытащил из кармана перочинный нож, отрезал палец и так стащил кольцо…

В то время, как Щипач резал палец, Чукан ловко снимал с трупа пальто. Оба были так увлечены делом, что не слышали шума приближающихся шагов.

Налетел порыв ветра, и вдруг какая-то сила отбросила Чукана от тела несчастной женщины — причем так, что он даже перевернулся в воздухе. Чукан издал жуткий вопль, ударившись о каменное надгробье головой.

Щипач обернулся. Лицо его исказилось ужасом. Он хотел было бежать, но не успел… Черная тень накрыла его, и в этой тени исчезли все вопли и безумные глаза…

Чукан изо всех сил бежал к калитке в стене, пытаясь выбраться на улицу. Он никогда еще не мчал с такой скоростью, особенно среди препятствий, ударяясь об острые кресты и надгробия могил. От этих ударов все его тело превратилось в сплошную рану, но он совсем не замечал боли в попытках спастись. Легкие его жгло огнем. Он не мог даже кричать — на звуки больше не оставалось воздуха.

Вот и калитка, раскрытая во всю ширь, до нее оставалось всего лишь несколько шагов… Пальцы Чукана вцепились в стену. В этот самый момент неведомая сила вдруг вырвала руку из его тела и подбросила в воздух. Окровавленный кусок плоти с искривленными пальцами, бывший раньше рукой вора Чукана, взметнулся в воздух и перелетел через стену. Затем тело Чукана накрыла темная тень. Раздался страшный звук ломающихся костей.

Потом все смолкло. В морозном воздухе вновь повисла кристальная тишина. Только калитка, издав утробный, пронзительный скрип, чуть-чуть сдвинулась с места. Но причиной этому, скорей всего, был ветер…

* * *

Вечер 9 января 1942 года, Одесса, кабаре «Парадиз»

Зина шла очень быстро по вечернему городу. Она стремилась прийти на работу раньше всех. Лицо ее было нахмуренным. Ее переполняла злость. В это утро к ней домой заявился Михалыч и попросил выйти на работу в кафе как можно раньше. Тетки хозяина из села не справлялись с работой, и в кафе начался откровенный бардак.

Крестовская откровенно разозлилась. Только она вышла на след, только с таким трудом ей удалось устроиться в «Парадиз» и втереться в доверие к главной свидетельнице, как все ее планы ставятся под угрозу! Поэтому, сдерживая себя, она объяснила, что выйдет только до трех часов дня. А после этого пойдет в «Парадиз». И это для нее важнее, потому что она получила новое задание от Бершадова.

В конце концов договорились. А сейчас Зина спешила в «Парадиз», намереваясь именно сегодня разговорить Танечку Малахову. Было ясно, что девушка рассказала ей не все. Если понадобится, она будет спаивать ее снова и снова — до тех пор, пока у нее не развяжется язык и она не начнет выдавать то, что знала про Антона Кулешова.

Танечка была наблюдательной и, по всей видимости, была жутко влюблена в Антона Кулешова. Но ей не хватало ума, чтобы сделать правильные выводы. Что ж, их сделает она, Зина.

С самого начала убийство Антона Кулешова казалось Крестовской очень странным. Разумеется, партизаны и прочий бред исключались сразу же. Не похоже все это было и на расправу немецких или румынских спецслужб, даже если бы те узнали про Кулешова правду. Пуля в голову, даже перерезанное горло — да. Но яд, от которого тело превращается в мумию?

Зина вообще не слышала о таком яде. Это мучило ее больше всего. От этого и следовало отталкиваться — от способа убийства, чтобы понять, какая существовала цель в этом убийстве. Зине не нравилось это. И еще больше не нравилось, что кто-то убил агента Бершадова. Конечно, вывод был притянут за уши, но Зине почему-то казалось, что все агенты Бершадова теперь были под угрозой.

Ей хотелось узнать о Кулешове побольше. Например, какие женщины были в его жизни, кроме Танечки Малаховой, — Зина не сомневалась, что были. Но не Танечку же об этом расспрашивать? И уж тем более не запуганный и забитый персонал «Парадиза».

Хмурясь, Зина быстро шла через Горсад по направлению к Ланжероновской. В советские времена эта улица называлась по-другому, но Зина, как и большинство одесситов, все называла ее по старинке.

Несмотря на то что было только половина четвертого, Крестовская оказалась в «Парадизе» не первой. На кухне уже хлопотали несколько поваров. А в закутке возле кухни переодевались артистки.

Танечки еще не было. Зина покрутилась среди артисток, поздоровалась с Варварой, походила по кухне. Появился Микола и сообщил, что сегодня заведение открывается в пять вечера, раньше обычного. Это означало, что дела в «Парадизе» совсем плохи.

В четыре Зина начала беспокоиться. Танечка не появилась, а до начала работы оставался всего один час. Неужели она так сильно перепила, что не смогла подняться утром? Крестовская беспокоилась. Она знала, что Малахова очень сильно дорожила этой работой и не хотела ее потерять.

Зину терзали мрачные предчувствия — что-то произошло. Потому она не могла стоять на одном месте, а ходила по всем помещениям, заглянула даже в зал ресторана. Там официантки расставляли стулья, накрывали столы, протирали бокалы. Словом, обычная суета перед открытием.

В половине пятого, уже разнервничавшись серьезно, Зина подошла к Варваре.

— Где Таня? Что произошло? — Она говорила шепотом, чтобы их не услышали другие танцовщицы.

— Я не знаю! — Лицо Варвары выражало неподдельную тревогу. — С утра все было в порядке. Она хорошо себя чувствовала и говорила, что придет. Не дай бог, ее не будет! Жаба ее выгонит. Жаба ее точно выгонит! Что теперь будет…

Крестовская не знала. Смутное подозрение закралось в душу — неужели Танечка Малахова поняла, что Зина расспрашивала ее не просто так, и решила сбежать? Или встреча, о которой говорила ночью, закончилась трагически? А может, она продала свою секретную вещь и получила столько денег, что решила больше не возвращаться в «Парадиз»?

Зина не знала, что и думать. Ее подозрения усиливались. Душу грызло гнетущее чувство тревоги.

Вообще в воздухе ощущалась какая-то нервозность. Всегда добрый и спокойный Микола наорал на одну из поварих — та рассыпала пшено, и теперь надо было идти в кладовку за новой порцией крупы.

Вытирая слезы, проштрафившаяся девушка пошла. Это была новенькая. Работала она из рук вон плохо, и все понимали, что рано или поздно ее уволят. Зина сочувствовала ей.

Девушка скрылась в коридоре, направилась к кладовке возле входной двери. Было слышно, как она открывает засов.

Дикий вопль, раздавшийся несколько секунд спустя, заставил всех сорваться с места. Зина прибежала одной из первых. Ей открылось страшное зрелище.

В кладовке, на мешках с крупой, сидела Танечка Малахова. Сразу было видно, что она мертва. На ней был ее яркий концертный костюм. Труп девушки был… мумифицирован.

Зина никогда не видела ничего подобного, не видела такой высохшей, сморщенной кожи, запавших глаз. Словно труп уже находился в стадии разложения. Однако это было невозможно…

Зине удалось подойти к Танечке. Она коснулась кожи, почувствовала сладковатый запах разложения, гниения. Да, ей не показалось — труп начал разлагаться почти сразу, и это было очень нетипичной реакцией.

Крестовская не сомневалась, что девушка была убита точно так же, как Антон Кулешов. Тем же самым ядом.