Вопль, резко перешедший в судорожное рыдание, разрезал плотную тишину. Было около четырех часов дня, и персонал «Парадиза» только приступал к работе — кабаре открывалось в шесть. На местах уже были все работники кухни и большинство артистов. В последнее время порядки в клубе ужесточились, артистов собирали тоже к четырем и заставляли репетировать почти до прихода гостей.

Вопль доносился из закутка возле кухни, где переодевались танцовщицы. И почти никого не удивил. В последние дни скандалы, крики, слезы, оскорбления стали обычным делом. Матильда безжалостно вышвыривала артисток за малейшую провинность. А тех, кто оставался работать, доводила до истерики.

Все знали, что это связано со странной и страшной смертью Антона Кулешова, из-за которой руководство кабаре, и в первую очередь Матильду, не оставляли в покое. Доходило до арестов — по малейшему подозрению в неблагонадежности любого из персонала кабаре могли схватить жандармы сигуранцы. Румыны были твердо уверены, что Антона Кулешова убили партизаны — за сотрудничество с оккупантами, для устрашения остальных артистов.

Поэтому они готовы были арестовать кого угодно, чтобы под пытками выбить признание и подтвердить свои подозрения о том, что среди персонала «Парадиза» затесались партизаны. Так были арестованы несчастная посудомойка, на место которой пришла работать Зина, два помощника повара и трое официантов. Все они бесследно исчезли в подвалах пыточной румынской полиции, и об их судьбе боялись говорить вслух.

Поэтому Матильда, практически постоянно находившаяся в состоянии нервного срыва, безжалостно тиранила артистов. Все понимали, что она боится новых арестов. И бедствия на кабаре обрушились именно после смерти Кулешова. Но об этом было не принято говорить вслух.

Поэтому вопль, донесшийся из закутка артисток, был делом привычным. И практически никто на него не отреагировал, кроме Зины. Она пришла на работу раньше всех остальных и уже успела переодеться в униформу, которую сама себе и придумала: большой фартук из жесткой мешковины, защищавший одежду, и косынку, полностью скрывавшую волосы, чтобы они не падали на лицо и не мешали в процессе работы.

Зина работала в «Парадизе» вот уже несколько дней и чувствовала себя так, словно находилась в аду. Работа была чудовищно тяжелой. Катастрофически болела спина и все время трескалась, воспалялась кожа на руках. Особенно печально дело обстояло после мытья кастрюль. Отмывать их, вернее, сдирать с них технический жир, очень плотный и вязкий, было очень тяжело. Этот жир в обычное, мирное время никто не позволил бы использовать на кухне. Но в войну даже этот вонючий нутряк был верхом роскоши, придавая вкус безвкусной ресторанной еде.

Практически все готовилось на подсолнечном масле и некачественном нутряке. И отмывать после этого кастрюли и казаны было смертной мукой, о которой и понятия не имел никто из посетителей ресторана.

После арестов персонала в «Парадизе» привычной атмосферой стал страх. В нем жили абсолютно все — начиная от владельцев и заканчивая самым низшим, техническим персоналом. Поэтому, как ни пыталась Зина выяснить хоть какие-то подробности о смерти Кулешова, ей ничего не удалось.

Все хранили бетонное молчание. Говорить об этом означало подписать себе смертный приговор. А самоубийц не было, поэтому абсолютно все предпочитали молчать.

Крестовская нервничала — дни шли, а новостей не было. Она мучилась на страшной работе без всякого толка. Даже остатки еды, которые удавалось забирать домой, были не в радость. Она, можно сказать, стала очень хорошо питаться. Микола, главный повар и руководитель кухни, был человеком очень добрым и очень жалел весь персонал, поэтому позволял брать столько объедков, кто сколько захочет. К счастью, за этим не следила Матильда, слишком брезгливая, чтобы питаться объедками, ведь у нее с продуктами было все хорошо. Она закрывала на это глаза, считая, что советские ублюдки — то есть низший персонал ресторана — должны питаться объедками.

Рабочий день еще не начался, но Зина, переодевшись, давно уже находилась на рабочем месте. Она была единственной, кто среагировал на крик.

— Что это? — Крестовская замерла посреди кухни. — Неужели никто не слышит?

— Мы не слышим, — третья посудомойка, очень необщительная, сварливая женщина средних лет, имени которой Зина до сих пор не знала, злобно передернула плечами. — Слышать — себе дороже. Здесь дураков нет.

— Но так нельзя… — начала было Зина, но Люда, прервав ее, тут же утащила в угол.

— Не вмешивайся, дура! — зашипела. — Ты хочешь, чтобы нас всех с работы выгнали? Наверняка Матильда с кем-то поскандалила! Она каждый день это устраивает. Вчера отхлестала девчонку одну по щекам.

Вопль перешел в отчаянный женский плач. Какая-то женщина выла, буквально рыдала во весь голос. Слышать это было невозможно. И Зина не выдержала.

— Я так не могу, — резко прервала она Люду, все еще пытавшуюся ее образумить. Затем быстро пошла на плач.

В закутке артисток на полу, прижимая к лицу концертное платье, сидела девушка, о которой Люда рассказала, что она была последней любовницей убитого артиста Кулешова, и безудержно рыдала. Остальные артистки обходили ее стороной.

Судя по залитому слезами лицу, ставшему абсолютно белым, просто алебастровым, горе ее было самым искренним и настоящим. Остановившись на пороге, в дверях, наметанным наблюдательным взглядом Зина тут же охватила всю картину. Больше всего ее поразило поведение других девушек, которые абсолютно игнорировали горе товарки, намеренно проходя мимо нее и демонстративно не обращая никакого внимания.

Увидев и оценив это, Крестовская быстро подошла к девушке и резким жестом оторвала ее руки от лица:

— Посмотри на меня! Что случилось? Ты можешь рассказать?

На Зину уставились залитые слезами оленьи глаза ребенка — артистка была очень молода, лет восемнадцати, не старше, можно сказать, совсем еще дитя.

— Юбка… — прохрипела девушка, от рыданий сорвавшая голос, — юбка… испорчена…

— Что с юбкой? Говори! — Крестовская легонько встряхнула ее за плечи.

— Вот… испортили всю… — Девушка протянула вперед ладони, на которых лежала яркая концертная юбка — вся в уродливых, неопрятных жирных пятнах, да еще и на самых видных местах.

— Ну и что? Возьми другую! — Зина все еще не понимала причины ее горя.

— Нет другой! И никогда не было! Жаба меня выгонит, и я умру с голоду! А то и сдаст в сигуранцу!

Тут Крестовская все поняла. Действительно, артисты сами отвечали за свои концертные костюмы. А потерять работу означало умереть с голоду.

Зина подняла девушку с пола за плечи:

— Идем. Я тебе помогу. Я постараюсь отчистить пятна, время еще есть, все высохнет. Никто и не увидит. Жаба ничего не заметит.

Крестовская уже знала, что весь персонал заведения называл Матильду Жабой и ненавидел ее до полусмерти. Подчиняясь властному тону Зины, девушка перестала плакать и пошла за ней.

На кухне из своей сумочки Крестовская вынула небольшой стеклянный флакон.

— Это нашатырный спирт. Плюс кое-что еще. Это отлично убирает все пятна.

Зина посмотрела юбку на свет. Да, ткань была подпорчена основательно. Принюхавшись, она определила, что юбку измазали техническим жиром, которого было полно на кухне, и смесью из сока фруктов и красного вина.

Крестовская быстро принялась за дело. Она растянула ткань на свободном столе, взяла из сумочки кусок ваты и принялась оттирать пятна. По кухне разлился острый запах аммиака.

— Ты нас всех здесь отравишь! — заворчала третья посудомойка, безымянная.

— Потерпите, — резко перебила ее Зина, и та, словно почувствовав ее властный характер, не решилась возражать.

Пятна исчезали на глазах. Тонкая ткань отлично впитывала эту смесь и очищалась довольно быстро. На лицо девушки вернулись краски.

— Как тебя зовут? — спросила Зина, оттирая пятна.

— Таня. Танечка Малахова, — ответила девушка.

— А чего подруги тебе не помогли?

— Они не подруги, — Танечка нахмурилась, — они завистницы. Кто-то из них это и сделал. Они всегда меня ненавидели, а в последнее время особенно.

— Да за что тебя ненавидеть? — пожала плечами Крестовская.

— Из-за Антона! За то, что он выбрал меня. Как будто теперь это имеет значение, — девушка всхлипнула.

— А, я уже слышала, что ты была девушкой покойного артиста, — сказала Зина. — Сочувствую тебе. Тяжело пришлось. Ну, а я Вера. Совсем недавно тут работаю.

Она подняла юбку вверх:

— Ну, вот и все. Теперь промою водой, а затем высушим. И будет твой костюм как новенький.

На огромной ресторанной плите уже кипела большая кастрюля, в которой варилась картошка — ее поставили одной из первых. Над ней вовсю шел пар. Зина простирнула ткань водой, а затем осторожно поднесла к кастрюле. Несколько минут подержала юбку над паром. Затем встряхнула и протянула девчонке:

— Держи. Готов твой костюм. Сейчас за пару минут высохнет.

— Спасибо! — Танечка бросилась Зине на шею. — Ой, спасибо тебе! Вера, ты мой единственный друг! Будешь моей подругой? — совсем по-детски спросила она.

— Буду конечно! — заулыбалась Зина.

В этот момент издалека донесся голос Матильды. Танечка, прижав к груди юбку, бросилась переодеваться. Зина спрятала нашатырный спирт в сумочку. Рабочий день начался.

В этот день посетителей было мало, и Крестовская устала не так сильно, как накануне. Дела в «Парадизе» после смерти Антона Кулешова вообще шли не очень. Как ни пыталось подняться кабаре на прежний уровень, Кулешова никто не мог заменить.

Приглашали разных артистов. Два раза пел Петр Лещенко, тогда был полный аншлаг. Но он не мог выступать здесь постоянно, у него было собственное кабаре «Норд», в котором он пел каждый вечер. Румынские артисты успехом не пользовались. А среди всех остальных артистов, приехавших в Одессу из разных городов, замену Кулешову найти было невозможно. Поэтому с каждым разом в «Парадизе» было все меньше и меньше посетителей. А владельцы уже всерьез задумывались о том, чтобы закрыть заведение, впрочем, никого не ставя в известность о своих планах.

Около половины десятого вечера, когда работа шла к своему завершению, в кухню заглянула Танечка Малахова — все еще в ярком концертном костюме.

— Вера! Хотела тебя спросить: заглянешь ко мне сегодня вечером? Я из ресторана кое-что прихвачу. Так мне хочется тебя отблагодарить! Если, конечно, тебя дома сильно не ждут.

— Никто не ждет, — Зина вздохнула, — я живу одна.

— Вот и славненько! Так ты не против?

— Нет, конечно. Я с удовольствием!

После работы они встретились у служебного входа.

— Ты у меня ночевать останешься — комендантский час ведь, — сказала Таня.

— Ну понятно, — улыбнулась Зина, — куда в такое время на улицу!

— Я тут неподалеку живу, на Пушкинской, — добавила Малахова, — быстро дойдем.

Она жила в коммунальной квартире в величественном четырехэтажном доме. Этот дом напомнил Зине горделивый корабль. Только теперь этот корабль был подбит в бою. Так он выглядел — красивый дом с черными проемами темных окон, закрытых от света и от мира. И Зине подумалось, что дома, как и все прочие живые существа, имеют свою душу и способны реагировать на внешние обстоятельства совсем как люди.

Дом выглядел печальным. Он склонялся перед железной пятой врага. Но в нем крылась сила, и было ясно, что однажды он снова засверкает ослепительными, светлыми проемами окон и словно распрямится во всю свою высоту, горделиво и величественно подставляя себя солнцу. В это хотелось верить. А пока дом был поникший и грустный. Впрочем, как и всё вокруг.

Танечка Малахова обитала в крошечной комнатушке коммуны, в которой, кроме нее, ютилось еще девять семей. Жила она одна. Где ее родственники, Таня не говорила, а Зина не спрашивала.

Единственное окно комнаты выходило в узкий двор-колодец. А сама комната была более десяти метров. И меблирована была она очень скудно: простая железная кровать, шкаф, стол посередине, два стула. И все.

Танечка принялась выкладывать на стол то, что принесла из ресторана: вареную картошку, жареную печенку, остатки какого-то салата. Из шкафа достала бутыль самогона, напоминавшего самогон Бершадова. Накрыла на стол. Сели, выпили.

— Мне так не хватает Антона, — самогон подействовал на Танечку сразу, — хотя мы и были с ним вроде недолго. Но все равно… Он был не такой, как все остальные артисты. Совсем не такой. Очень отличался от них. Я ведь насмотрелась на эту публику. Оттого и безумно влюбилась в него.

— Кто же мог с ним так? — Зина подлила Танечке самогона.

— Не знаю… Но было кое-что очень странное, — было понятно, что Малахова хочет выговориться.

— Что же? — спросила Зина.

— Прогулки, — ответила Таня.

— Какие прогулки? — Крестовская снова подлила ей самогона.

— Ох… Даже не знаю… Хорошо все-таки, что у меня появилась такая подруга, как ты, — Танечка начала заметно пьянеть. — Столько в себе держала, а теперь тебе расскажу. Не могу молчать больше! Понимаешь, странный он стал в последнее время. Даже пугал меня. И прогулки… Он ходил гулять на кладбище. Представь! На Второе Христианское кладбище, и часто по ночам!

— Зачем? — опешила Зина.

— Не знаю. Однажды я его выследила — утром стала красться за ним. Антон поехал на кладбище и долго ходил среди могил. А когда увидел меня, очень рассердился. Сказал, что любит по кладбищу гулять. Это придает ему вдохновение. Но это же странно, правда?

— Очень странно, — согласилась Крестовская.

— И по ночам после выступлений на кладбище отправлялся. А потом появился у него один друг — всегда в черном ходил, высокий, седой, и лицо страшное, белое-белое. Как этот друг возникал на пороге, Кулешов сразу меня выставлял. И даже имя его мне не сказал. Два раза он к нему приходил. И после этого Антона словно подменяли.

— Он в кабаре тоже приходил? — нахмурилась Зина.

— Нет, только к нему домой. В комнату, где Кулешов жил. Я у него почти каждую ночь ночевала. А вот ко мне он не приходил ни разу.

— А еще что? — Зина продолжала откровенно спаивать Танечку.

— И то, что я нашла у него в квартире… — вздохнула Малахова, — очень странное…

— Что же это было? — насторожилась Крестовская.

— Нет, об этом я пока не могу сказать, — запротестовала Танечка, хотя язык у нее уже заплетался. — Я завтра с одним человеком встречаюсь, хочу у него спросить. Может, это денег стоит. Так продам.

— Это какая-то вещь? — допытывалась Зина.

— Не спрашивай! — замахала руками Малахова. — Я пока не могу говорить. Как узнаю — все тебе расскажу. Обещаю. Все-таки ты моя лучшая подруга теперь!

— Но это связано со смертью Антона? — Крестовская не привыкла так просто отступать.

— Ну конечно! Это ж в его квартире было! А потом я увидела это в его гримерке, когда он умер. Незаметно от всех подняла с пола и спрятала к себе в карман. Никто не увидел. И вовремя. Жаба почти сразу меня выставила. И вот я наконец нашла человека, которому можно это показать. Завтра пойду к нему.

— Хоть намекни, — Зина не сводила с нее глаз.

— Ну хорошо. Там был… череп!

— Череп? — Крестовская подалась вперед.

— Да, череп. И еще…

В этот момент в дверь грохнули кулаком. Таня, пошатываясь, пошла открывать. На пороге появилась танцовщица Варвара из «Парадиза» и с ней еще две артистки.

— Танька! Гуляем! — Варвара плюхнула на стол полную сумку. — А это кто у тебя?

— Вера, моя лучшая подруга, — сказала Таня.

— Ну и отлично! Девки, наливайте! Смотрите, чего мне офицер отвалил!

И началась попойка, после которой Танечка отрубилась очень быстро, за ней — все остальные. Они устроились на полу, расстелив широкое одеяло. Зина пила меньше всех, и едва рассвело, ушла домой вне себя от досады.

Ее план удался на отлично! И вдруг такая помеха в лице этих дурных девиц! Ну ничего, вечером она снова заставит Танечку говорить.

Зина улыбнулась, вспомнив, как тщательно составляла смесь из нашатыря, точно зная пропорцию: столовая ложка — 15 мл, чайная — 7… Как добавляла еще некоторые компоненты в стеклянный пузырек…

Затем, явившись на работу раньше всех и зная, где находится ключ от служебного входа, намеренно испачкала юбку Танечки техническим жиром, фруктами и вином. Ей ведь надо было втереться к ней в доверие. Так и произошло.

Танечка Малахова заговорила, но поди пойми, что она несла! Кладбище, черный друг, череп… Прямо какой-то колдовской ритуал!

Оставалось узнать у Бершадова, использовалось ли кладбище для встреч со связными. Но Зина была практически уверена, что нет, ведь на кладбище румыны постоянно стреляли и хоронили мертвых, а напротив была тюрьма. Так что партизаны не могли так рисковать, маяча перед расстрельными командами…

Значит, Антон Кулешов ходил на кладбище по другой причине. Дело за малым — оставалось ее узнать! Зина усмехнулась: что ж, вечером она снова отправится к Танечке Малаховой. И та точно заговорит!