Все-таки Пимен Андреевич принял реше «ние — покинуть Базовую балку и попытаться выйти на соединение с наступающими частями Красной Армии. Но отправленные в разведку вернулись буквально через четверть часа и доложили:

— Едут! Не меньше эскадрона.

Это сообщение, которого в общем-то все ждали каждую секунду, оказалось таким неожиданным, что партизаны, услышав его, бросились к кошаре и землянке.

— Стой! — властно приказал Ломакин. — Они так нас, как куропаток, перебьют. Занять круговую оборону. Баннов, Крылова, Романовы, давайте в кошару. Хорошунов, бери группу и ложитесь под скирдами. Помните, что отступать нам некуда. Бейте наверняка — патроны берегите.

— Их мало! — доложил сверху Миша. — Десятка два. Резво скачут… — с насмешкой прокричал он.

Ломакин понял, что враги думают встретить здесь не хорошо вооруженную и подготовленную группу, а скорее всего окруженцев. Даже если враги предполагали, что встретят партизан, то тех, которые сидели на скирде, и не больше.

— Продержимся до вечера, а там решим. Зиновий, ты ихний пулемет изучил?

— Так точно.

— Ложись за него. Ставь в дверях. Остальные — за мной. Миша, помогай отцу.

Мише не хотелось покидать удобную позицию, и в другое время, может быть, он попросил бы Пимена Андреевича разрешить ему остаться наверху, но сейчас, еще раз взглянув вдаль, на дорогу, покорно скатился со скирды и побежал к кошаре, где отец уже устанавливал длинноствольный пулемет, отбитый во время налета на обоз.

В минуту лагерь словно вымер. Мише хорошо было видно, с каким напряжением вглядываются в степной простор бойцы. Румыны, выскочив на бугор, остановили разгоряченных коней. Очевидно, тот солдат, которому удалось спастись, размахивая руками, что-то объяснял офицеру. До всадников было полверсты.

«Из автомата вряд ли достанешь», — подумал Миша, жалея, что не захотел таскать вместе с автоматом трофейное ружье. И еще он не знал: можно ли стрелять до команды? Он вопросительно поглядел на отца. Тот, слившись с пулеметом, поднимал длинный с вороненым отливом ствол выше.

Впереди офицера оказался конник в черном пальто. Он немного отъехал от сгрудившихся всадников и, размахивая шапкой, начал громко призывать партизан сдаться. Ему никто не ответил. Переводчик вернулся к офицеру. После короткого совещания враги смелее двинулись вперед. Часть конников откололась от строя и пошла в обход кошар.

— Сынок, поближе к пулемету, — попросил Мишу Зиновий Афиногенович, придвигая его к себе.

— Мне так плохо видно, — сказал Миша, поднимая голову.

— А ты не очень высовывай башку. Она еще пригодится, — пошутил отец, пригибая его к земле.

— Зря он согнал меня со скирды, — недовольно проговорил Миша, вспомнив, как оттуда, сверху, хорошо было видно и дорогу, и пригорок, а тут, как мышь-полевка, выглядывай из норы.

— Значит, окружить нас захотели, — вслух подумал Романов-старший. — Думаете, нас кучка.

А враги все ближе и ближе. Несется по мерзлой земле звонкий перестук копыт, напоминающий Мише барабанную дробь. Солдаты все сильнее пришпоривают коней. Те, широко выбрасывая вперед ноги, вытягивают оскаленные морды. Вот уже слышны подбадривающие крики офицера.

Миша снова взглянул на отца. Его серое от бессонницы и бивачной жизни крупное лицо покрылось потом. Его сильные большие руки так сдавили рукоятки, что на суставах выступили белые пятна. «Ну что же нет команды», — с досадой подумал пионер, нервно направляя ленту, и в это время с мыска, от землянки, дружно прогремел короткий залп. Ему тотчас ответил другой, от скирд. Больше половины солдат попадало с седел. Ошалелые лошади, освободившиеся от седоков, рванулись врас-сыпную. Уцелевшие враги круто развернулись и на рысях начали уходить за спасительный бугор.

Зиновий Афиногенович нажал на спусковой крючок, и стрекот пулемета заглушил все ос-тальные звуки. Еще трое всадников остались иа земле. Кто-то кинулся к лошадям, но Ломакин почему-то не разрешил.

Пимен Андреевич, пригибаясь, побежал к скирде, где лежала группа Хорошунова, затем — к другой, где был Паршиков, а уж оттуда вернулся к землянке.

Прошло десять, двадцать минут. Вражеские солдаты не подавали признаков жизни.

— Ускакали за подмогой, — уверенно высказался Зиновий Афиногенович. — Слазил бы, Миша, поглядел, — попросил он.

Сын охотно выполнил его просьбу. Ловко перебирая руками холодный жесткий канат, он скоро очутился наверху. Отсюда открывался широкий простор для наблюдения. Конники стояли за бугром и, очевидно, думали, как им вести себя дальше. Эх, жалко, что Ломакин не дал ему свой бинокль! С каким удовольствием он поглядел бы на выражение их лиц.

На припорошенной снегом земле застыли убитые. Успокоенные тишиной лошади подходили к своим хозяевам, понуря голову, топтались подле. «И почему Ломакин не разрешил их собрать? — не понимал Миша. — Сели бы на них и ускакали. Его, например, ни один жокей не догонит. Да и другие. Ведь в партизану ской школе все обучались езде на верховых лошадях».

Миша снова с сожалением посмотрел на коней, бродивших по степи. Сосчитал — одиннадцать. Маловато. Если бы двадцать. Ага. Договорились о чем-то, мамалыжники. Растянулись цепочкой. Дураки. Неужели не поняли, что тут каждый бьет не хуже снайпера?! Недаром Алексей Михайлович Добросердов день и ночь гонял их на стрельбище. Из любого положения учил стрелять без промаха.

— Собираются идти, — крикнул Миша, больше всех обращаясь к отцу. — Вытянулись кишкой!

Партизаны снова притихли, сосредоточили все внимание на гребне бугра, ожидая появления врагов.

— Давай сюда! — позвал его Зиновий Афиногенович. После первой атаки он немножко отошел, успокоился. И ко второй уже готовился без того внутреннего страха. Страха не за себя, а за сына. Он думал, что конники на полном галопе ворвутся в их ряды. Он помнит до сих пор, как белоказачьи эскадроны лавой сбивали передние заслоны красных и, зловеще сверкая шашками, мяли и крушили все на своем пути. Но каратели оказались не такими отчаянными. Первый же залп расстроил их ряды, смял твердость духа, сбил, как баранов, в кучу. По густой массе стрелять всегда сподручнее. Теперь же всадники растянулись. Пулеметом много не наработаешь.

Поднявшись на бугор, каратели сразу пришпорили коней и с гиканьем и улюлюканьем понеслись на партизан. Они шли, широкой подковой охватывая кошары. В их дикий крик вплетались резкие и частые ружейные выстрелы. Хотя били они бесприцельно, но пули разъяренными шмелями проносились над головами, заставляя прижиматься еще плотнее к земле.

Метр за метром приближались враги. Вот уже можно без труда различить их озлобленные лица. И снова недалеко от кошар их встретил не густой, но дружный залп. И на этот раз партизаны били точно. Миша держал на прицеле того всадника в черном пальто, который выезжал вперед и требовал, чтобы партизаны сдались. Он и сейчас продолжает взывать к занявшим оборону. Миша не мог бы поручиться, что это его пуля сразила вражеского солдата, но именно после его выстрёла он судорожно вцепился в гриву лошади. Проехав шагов десять, всадник вывалился из седла. А конь, не сбавляя хода, бежал и бежал к спасительному бугру.

Снова в степи наступила гнетущая тишина. Хорошунов попросил Мишу в третий раз подняться на скирду и понаблюдать за карателями.

— Осторожнее, сынок, — напутствовал его отец. — Теперь они, должно, заприметили на-блюдателя.

Миша взобрался на вершину скирды, зарылся в прелую почерневшую солому и начал рассматривать окрестности. Спешившиеся солдаты сидели и стояли в лощине. Вели они себя не так, как прежде. Видно, партизаны здорово охладили их наступательный пыл. Они явно что-то выжидали. И когда на дороге показался новый отряд конников и Миша сообщил об этом партизанам, они поняли, что долгая передышка была обусловлена тем, что противник больше не рассчитывал на легкую победу. Вот почему он вызвал подкрепление. За строем кавалеристов шла легкая бричка, запряженная парой лошадей. С брички сняли два пулемета. Пригибаясь, пулеметчики вытащили их на гребень, установили, направили стволы в сторону кошар. И тут же открыли огонь. Трассирующие пули огненными пунктирами резали серый морозный воздух, кроша саманные стены овчарни и давно не ремонтированные крыши, свободно входя в трухлявый верхний слой соломы.

Под прикрытием пулеметов всадники в третий раз бросились на партизанский отряд. Но как только каратели замолчали, боясь поразить своих, заработал пулемет Романова. Он бил звонко и остервенело. Едва кавалеристы выкатились из лощины, огненная струя резанула воздух. Падали всадники, падали кони. Дикий вопль, ржание, выстрелы — все это смешалось в сущий ад. Но враги не удирали с прежней легкостью. Они тут же разворачивались и, подбадривая друг друга возгласами, рвались вперед… Так продолжалось с полчаса. Наконец фашисты поняли, что лобовые и фланговые атаки не принесут успеха. Обходить партизан с тыла не было смысла: они заняли круговую оборону, и в балке, которая упиралась в мысок с землянкой и колодцем, трудно было маневрировать в пешем строю, а уж о лошадях и говорить нечего. Оставалось последнее — вызвать батарею.

В хутор Лобов, где стояла полковая батарея, поскакало несколько нарочных. Один пулемет солдаты втащили снова на бричку, толкая ее, выдвинулись далеко вперед. Взяв на прицел кошары, пулемет снова начал беспрерывно прошивать воздух строчками трассирующих пуль. Особого урона эти очереди партизанам не причиняли, но подниматься с земли становилось все опаснее. Очевидно, среди вражеских солдат появились снайперы. Двое партизан, неосторожно выглянувших из круглых ям, в которых когда-то месили глину для саманных кирпичей, были убиты.

Пимен Андреевич передал по отряду команду укрыться надежнее, стрелять точнее.

— Снимите Мишку со скирды! — приказал Ломакин.

И сделал это вовремя. Потому что, едва тот соскочил вниз и по-пластунски добрался до кошары, верхний слой прелой соломы словно ожил, зашевелился, и труха начала разлетаться по округе, напоминая черные хлопья снега. Это оба пулемета сосредоточили свой огонь на скирдах.

— Должно, поняли гады, что голыми руками нас не возьмешь, — удовлетворенно пророкотал отец. — В Лобов поскакали, говоришь, за подмогой?

Немецкие артиллеристы заняли позицию в километре от кошар. Через несколько минут они почти напрямую дали первый прицельный залп. Снаряды с воем и шипеньем пронеслись над партизанами и оглушили степь мощным грохотом. Люди думали, что сейчас раздастся второй. Но от батареи отделились три всадника и направились в сторону кошар. Над головами они размахивали белым флагом. Парламентеры выехали на ближний взлобок. Эта были немцы. Их отличала от румын форма. Ядовито-зеленые шинели с черными воротниками, мышиного цвета шапки, пилотки.

— Партизаны! — крикнул средний из них. — Выходите! Мы никого не тронем. Даем вам десять минут на размышление. Сопротивление бесполезно. Мы окружили вас.

— Снять его, папа? — глянул на отца Миша.

— Нельзя сынок. Он — парламентер.

— Фашистский гад он, — с — ожесточением сказал Миша, опуская автомат.

От крайней скирды поднялся Хорошунов. Сложив ладони рупором, он громко ответил всадникам:

— Дайте подумать!

Комиссар направился к землянке. Заметив его, Ломакин крикнул:

— Назад! Займи свое место!

Но Хорошунов шел на виду у врагов, не пригибаясь, не ускоряя шага.

— Неужели ты им веришь? — встретил его негодующий голос Ломакина.

— Ничуть, — спокойно ответил Иван Федотович. — Но в переговоры вступить нужно. Главное — выиграть время. До ночи осталось не так уж долго. В темноте попробуем пробиться.

— А раненых оставим им на растерзание? — Нет, Иван, такой вариант нам не подходит. А что касается времени — тяни. Иди, говори с ними.

Теперь Хорошунов, вскинув над головой белую тряпку, шел к парламентерам. Но как только он поднялся из ложбинки, с той стороны застрочил «Эрликон». Иван Федотович почувствовал сильный толчок в плечо, и тотчас его фуфайка обагрилась кровью. Он упал, отшвырнув тряпку, и, превозмогая боль, пополз назад.

Не ожидая команды, Миша выстрелил в того всадника, который требовал от партизан капитуляции. Лошадь его вздыбилась и рухнула на землю, увлекая седока.

— Огонь! — запоздало крикнул Хорошунов.

— Ну, товарищи, — предупредил после короткой и жаркой перестрелки своих бойцов Ломакин. — Зарывайтесь в землю глубже. Сейчас они озвереют.

И точно. Снаряды, один за другим, стали прошивать кошары, скирды и землянку. Дым, гарь, красные языки пламени окутали местность. Каменная земля стонала и охала после каждого очередного залпа. Артиллерийская канонада продолжалась четверть часа, а Мише показалось, что она длилась вечность. Ветер нес черные хлопья сгоревшей соломы на партизан. Точно траурным покрывалом они опускались на развороченные строения, на белые клочки заснеженной земли. Врагам думалось, что они смешали все живое с тленом, но стоило кавалеристам пересечь гребень возвышенности, как их встретил все тот же меткий огонь партизанских винтовок и автоматов.

После седьмой безуспешной атаки каратели установили в тылу партизан несколько ротных минометов. С противным воем шлепались мины в лагере партизан. Осколки то и дело рассыпались над головами замерших людей.

От огня и дыма стало не только жарко, но и душно. Воздух, — пропитанный гарью, застревал в горле, вызывал кашель, тошноту, выжимал из глаз слезы.

Перед тем, как еще раз броситься на догорающие кошары, гитлеровцы снова потребовали капитуляции. Им ответила тишина. Опасаясь подвоха, солдаты, теперь в большинстве своем немцы, бежали, по-заячьи петляя и часто бросаясь на спасительную землю.

— Ага, гады, научили вас, как надо ходить по русской земле! — с ликованием кричал Миша. Они с отцом уже сменили третью позицию. Но от кошары не отходили: боялись, что враги, ворвавшись в нее, начнут глумиться над ранеными.

— Научить-то научили, — пробасил Зиновии Афиногенович, — да скоро нечем будет.

Миша и сам видел, что патронов становится все меньше. У него осталось две обоймы, в пу-лемете кончается лента. И как только партизаны отбили очередную атаку, а сзади и сбоку заработали пушки и минометы, он вместо того, чтобы поспешить в воронку, короткими упругими прыжками помчался к чернеющим на снегу убитым солдатам.

Зиновий Афиногенович едва успел крикнуть, чтобы сын вернулся, как Миша уже оказался около первого мертвеца. Разорвавшийся вблизи снаряд закрыл мальчика ослепительной вспышкой и густой завесой дыма. Но вот она рассеялась, и отец увидел, что Миша лежит около другого мертвого карателя. Теперь уже многие партизаны с волнением наблюдали за отчаянной вылазкой пионера.

— Зачем вы разрешили? — спросил Зиновия Афиногеновича подбежавший Хорошунов.

— Сам он, чертенок…

Хорошунов и Романов зорко следили за врагом. Заметят или нет?

А Миша легко и быстро перебирался от одного убитого к другому. В то время, когда его оглушал очередной взрыв, он точно сливался с землей. Но стоило грохоту и свисту осколков прокатиться над головой, он снова продолжал резать ремни, бросать патронташи в вещмешок. Сейчас он чувствовал себя Гаврошем. Тем любимым Гаврошем, с которым не расставался с тех пор, как научился читать. Конечно, Мише повезло больше, чем его сверстнику с бульвара Тампль — у него были любящие отец и мать, он не кутался в чужие платки и не ночевал в брюхе слона. Но в остальном он всегда хотел быть похожим на Гавроша. Переползая от одного убитого к другому, он знал, что з(а ним следит отец, а может быть, все партизаны, как за Гаврошем следили защитники баррикады. Разница была лишь в том, что фашисты пока его не заметили.

Он. подобрался так близко к бугру, за которым скрывались каратели, что они, очевидно, что-то заподозрили. Мертвенный зеленый свет ракеты, мерцая, залил поляну. За первой ракетой взлетели вторая, третья… Миша лежал ни живой, ни мертвый. Теперь он убежден: враги что-то почуяли. Но, освелив поле и не обнаружив ничего подозрительного, каратели дали несколько неприцельных очередей. Пули цокались о мерзкую землю, со звоном ударялись о каски, натыкались на бездыханных лошадей.

Когда Миша, волоча тяжеленный мешок с патронами и гранатами, добрался до кошары, пот лил ручьями с его счастливого лица. Отец молча и до боли в суставах сжал его в объятиях. Чтобы предупредить сына от повторной вылазки, он возбужденно-радостно сказал:

— Этого нам хватит до конца жизни. А уж до ночи — это наверняка.

С наступлением густых сумерек враги присмирели. Только через определенное время они пускали в небо ракеты — синие, зеленые, красные, белые. Они боялись, что партизаны вос-пользуются темнотой и просочатся сквозь их заслоны.

Ломакин по опыту знал, что каратели ночью вряд ли полезут на штурм. Они слишком хорошо поняли, что партизаны бьют без промаха. Недаром у них уже выбыла третья часть эскадрона, а половине придется дальше воевать, в пехоте. Не думали они, что за сотни километров от передовой они вступят в такой жестокий бой и понесут потери, какие они несли лишь летом на Дону. Но там эскадрону противостояла регулярная часть Красной Армии, а здесь перед хорошо обученными солдатами была небольшая группа гражданских. И это бессилие еще больше бесило врагов.

Набивая ленту патронами, Миша укрылся под стеной кошары. Крыша над головой давно уже сгорела, стропила рухнули, стена во многих местах была разворочена. И все-таки здесь было потише, ветер не так пронизывал. В уцелевшем углу лежали раненые.

Возле них хлопотали Люда Крылова и Лена Туркец.

— Неужели они не найдут нас? — спросила Крылова, увидев Мишу. Она думала о тех, кто. ушел с рацией и кого отряд ждет третий день. — Я все еще надеюсь.

Надеялась не одна Крылова. Романов тоже верил, что группа еще выйдет к Базкам, и тогда они свяжутся с Центром, доложат обстановку, и, может быть, помощь еще успеет. Сейчас бы хоть один «кукурузник» появился, сбросил несколько бомб, наделал бы панику среди фашистов, и партизаны смогли бы попытаться вырваться из кольца.

Но небо было глухо и мрачно.

Раненые не стонали. Они молча переносили муки. Лишь изредка доносилось их слабое:

— Пи-ить… Воды.

Людмила прикладывала ко рту раненого флягу и тут же отнимала ее.

— Что у вас, воды, что ли, нет? — поинтересовался Миша, видя, как бережно подносит Крылова баклажку.

— Последняя.

— Так я враз принесу, — предложил свои услуги Романов. Он поднялся, нацепил на пояс несколько алюминиевых фляг, повесил на шею автомат и вышел из развалин.

— И я с тобой, — попросилась Крылова, когда он отполз на несколько метров, — наполним сразу все.

— Айда, — бодро сказал Миша. — Вдвоем веселее.

У землянки их встретил Паршиков.

— Как там у вас?

— Да вот, за водой идем, — показала Людмила баклажку.

— Будьте осторожны, ребятки, — предупредил Тит Васильевич. — Колодец под прицелом.

Как бы подтверждая мысль Паршикова, со стороны карателей прогремела пулеметная очередь. Трассирующие пули красивой огненной дугой прочертили небо и погасли возле невысокого сруба.

— Вы оставайтесь здесь, — сказал Миша Крыловой, — а я — ползком, наберу воды — и сюда.

— Нет, я тебе помогу, — настояла Людмила.

— Что с Хорошуновым? — вслед им спросил Тит Васильевич.

— Да ничего опасного, — ответила ему из темноты Людмила.

Они подползли к колодезному срубу со стороны балки. Не поднимаясь, ухватили веревку с бадьей и начали вдвоем тянуть за цепь. Ведро, позванивая, опускалось вниз. То ли фашисты услышали голос порожнего ведра, то ли для острастки, но снова выпустили пулеметную очередь. Пули с шипением врезались в промерзшие бревна. Романов и Крылова затаились. Затем снова стали тянуть цепь. Им было слышно, как ведро плюхнулось в воду. Через несколько минут они поволокли его обратно. По плеску воды было ясно, что бадья наполнилась до краев. Наконец дужка показалась над срубом. Людмила попыталась отцепить ее, но холодный металл, обжигая пальны. не поддавался. Крылова приподнялась, чтобы стянуть ведро вниз, в это время зловеще прогрохотал пулемет. Били откуда-то с тыла, с бровки оврага. Людмила, охнув, медленно сползла по обледеневшему срубу.

— Ноги, — морщась от боли, простонала она.

Миша потянулся к голенищу ее сапога и почувствовал на пальцах теплую, липкую кровь. Не раздумывая, сбросил с себя фуфайку, стянул рубашку, разорвал ее на широкие ленты и, свернув жгуты, перетянул ими ноги Людмилы выше колен. Кровь продолжала заливать заснеженную наледь. Миша ловко перевязывал ноги Крыловой. А озверевший пулемет все бил и бил. Но пули свистели над головой, ударяясь в бревна, поднимали возле них смерзшуюся землю. Романов успокаивал радистку. Накинул фуфайку, взвалил девушку себе на плечи и, задыхаясь от тяжести, потащил ее к землянке.

— Ну что? — спросил его Паршиков, все стоя в проеме.

— Ноги, — простонала Людмила.

Старик поспешил к ним. Вдвоем они втянули Крылову в землянку.

— Ах ты, господи, — сокрушался Тит Васильевич, при свете едва мерцающей коптилки рассматривая окровавленные тряпки. На нарах полулежал, закрыв тяжелые веки, Пимен Андреевич. Один рукав его фуфайки опустился на эемлю, обнажилось белеющее бинтами плечо.

— Ты там… не очень, — попросил Мишу Ломакин, морщась от боли. — Скажи: немножко царапнуло. Или вот что, Миша, позови отца, Хорошунова. Кто там из коммунистов еще в живых… Скажи, чтоб шли на партийный совет. А Баннову скажи, что он главный за меня… пока.

— Это я враз, — заверил командира связной. — Только за водой сбегаю.

— Ну, дуй, — разрешил Ломакин и протянул Паршикову оставшиеся бинты. — Перевяжи, а то, неровен час, пропадет радистка.

— Чего надумал, Андреич? — спросил командира Паршиков.

— Вместе будем думать, — сказал Ломакин, откинувшись к холодной стене.

Миша, точно ящерица, подобрался к колодцу, расплескивая воду, наполнил три баклажки и так же проворно отполз к землянке, а от. туда, пригибаясь, с замирающим сердцем при каждом свисте пули, бросился к кошаре.

Он протянул фляжки Лене Туркец.

Подбираясь к скирде, где лежал Хорошунов, наткнулся на Баннова. Передал ему приказ командира, потом сказал про Крылову. Баннов встревоженно спросил:

— Она у колодца?

— Нет, я притащил ее в землянку. — Он хотел сказать про Ломакина, но вовремя спохватился, вспомнив его наказ. — Там у них целый лазарет, — неопределенно закончил сообщение Романов.

Выглянув из приямка, Миша окликнул:

— Иван Федотыч! Командир велел всем коммунистам собраться у него.

Когда Ломакин увидел Романова и Хорошунова, на его заостренном измученном лице появилось подобие улыбки. Он хотел ею подбодрить не только вошедших, но и себя: есть еще сила у отряда. Зиновий Афиногенович, увидев старого друга в таком бедственном положении, понял, почему он не слышал его спокойного, громкого голоса. Выходит, Пимен был ранен давно, но велел молчать.

— Сверни, Зиновей, цигарку, — попросил командир. — В горле першит. Ну, как там фрицы?

— Не спят, гады, — насыпая махорку в газету, докладывал Романов. — Но и мы не дремлем. Слышишь, стреляют. От страха. Жгут вокруг солому, ракеты каждую минуту швыряют в небо.

— Ночью они не полезут. Кишка у них тонкая, — усмехнулся Ломакин, делая первую глубокую затяжку.

— Ночью нет, а утром? — глянул в упор на командира комиссар, удобнее усаживаясь на нарах.

— Мы тут все коммунисты. И потому разговор у нас будет партийный, — сделал короткую затяжку Ломакин. — Помощи нам ждать неоткуда. А наши подпирают немца. Я давно слышал в степи такой гром, что небу жарко от него стало. Вношу предложение. Следует немедленно уходить… молодым и здоровым, а мы, старая гвардия, останемся для прикрытия…

В полутемной землянке — наступила гнетущая тишина. Слова Ломакина не сразу дошли до сознания всех.

Зиновий Афиногенович крепко стиснул плечи сына.

Ломакин жестким взглядом обвел молчащих товарищей и сказал, обращаясь к Хорошунову:

— И поведешь их ты, Иван Федотович.

— Ты что, Пимен Андреевич, — очнулся от оцепенения комиссар. — Оставить своих. А где же клятва? Мы ж ее кровью скрепили.

— Не горячись, Ваня, — по-отечески тихо сказал Романов. — Клятву давали. И честно выполнили… Но Пимен дело предлагает. Вы здоровые, крепкие. Пробьетесь к нашим, расскажете. Может, успеете…

— Раненых всех перенести сюда, — уже не советовался, а приказывал Ломакин. — Пулемет поставим в дверях…

Все старики поддержали командира. Было решено отправить на прорыв восьмерых во главе с Хорошуновым. Отдали им большую часть боеприпасов, снабдили продовольствием и наказами, вырвавшись из кольца, идти на соединение с наступающими частями Красной Армии. Молча слушал все наставления Иван Федотович. Молча рассовывал по карманам обоймы и гранаты, хлеб, сало. Не думал он, что — именно так придется ему заканчивать свою партизанскую службу. Верил, что в трудную минуту вместе со всеми встретит свой смертный час. Но и. другого выхода сейчас не видел. В глубине души надеялся, верил, что не все — половина, трое, двое, — но пробьются — к своим, расскажут, что происходит в балке Базовой. И, может быть, успеет Красная Армия…

Ломакин подозвал Мишу. Подвигал здоровой рукой шапку на его обросшей вихрами голове, с сожалением вздохнул и сказал:

— Собирайся, сынок. Пойдешь с Хорошуновым.

Романов отстранился от командира, точно тот обидел его нехорошими словами.

— Нет, " я от бати " никуда, — негромко, но так твердо проговорил мальчишка, чть Пимен сразу " понял: этого не уговорить, не запугать, не умаслить.

Зиновий Афиногенович тоже понял и, покрутив длинный седой ус, задумался. Он видел безысходность положения отряда. Ему очень хотелось, чтобы сын остался в живых. Он чув-ствовал, что если враги убьют Мишу на его глазах, старое сердце не вынесет потери. И в то же время красный партизан гордился сейчас своим сыном, его железным упорством. За месяцы, проведенные в школе, за недели партизанской войны Зиновий Афиногенович имел возможность не раз убедиться в смелости, отваге Миши. И то, что сын находился почти все время при нем, согревало сердце старого коммуниста.

Когда он узнал о гибели Власовой, подумал: как хорошо, что не оставил его дома. Непременно Миша оказался бы среди них… Но теперь он больше всего на свете желал, чтобы Миша прорвался сквозь вражеское оцепление, добрался до своих… Ведь у него впереди вся жизнь.

Надо убедить его уйти с Хорошуновым. Надо.

Но слова, все веские аргументы застряли в глубине души. — Ведь еще год назад он обещал Мише быть с ним вместе во всех боях и походах. Зиновий Афиногенович глянул на Пимена Андреевича, призывая его в собеседники.

Ломакин понял этот взгляд и снова сказал Мише:

— Я ведь и приказать могу.

— Вы лучше убейте меня, — неожиданно резко проговорил пионер. — Живой я от вас не уйду.

— Миша, — глухо и тихо заговорил отец. — Я тебя очень прошу. Мне будет легче, если ты уйдешь.

— Батя, — обратился к отцу сын, впервые назвав его батей. — Ну, что ты говоришь? Не будет тебе легче… Будешь думать, переживать. А тут я при тебе, всякую минуту на виду… Да что я, как с маленьким, говорю? Сказал, не пойду, значит, не пойду.

Старики наперебой то ласково, то с угрозами начали агитировать Мишу. Но он, втянув голову в плечи, на все их доводы отвечал коротким «нет».

Когда группа уже была готова, Хорошунов протянул ему здоровую руку:

— Спасибо, Миша, за верную твою службу и за дружбу.

Миша думал, что Иван Федотович тоже станет уговаривать его, и приготовился ответить ему, но комиссар повел себя иначе, и Миша в порыве благодарности обхватил его шею и прижался к шершавой, как рашпиль, щеке.

— Вы пробьетесь, — горячо шептал он. — А мы тут продержимся сколько надо.

Баннов, протягивая руку Мише, попросил:

— Береги Людмилу.

— А может, все-таки пойдешь с ними? — выходя из землянки, спросил Пимен Андреевич, но, увидев, как нахмурился парнишка, махнул здоровой рукой — ладно, мол, оставайся.

К рассвету в степи разыгралась круговерть. Непроглядное небо низко нависло над балкой. Резкий ветер, точно гигантский невидимый вентилятор, гнал на юг плотные снеговые облака. Пороша то и дело срывалась с высоты.

Вернулся Ломакин.

— Вроде утихомирились, — сказал он о карателях, которые уже реже стреляли и бросали ракеты. Видимо, усталость и холод сморили их. — Пора, товарищи.

— Пора, — грустно сказал Хорошунов. — По русскому обычаю присядем. А ты, Миша, спой нам на дорожку.

Миша, присев на корточки возле нар, негромко запел:

Так же тихо и дружно партизаны подхватили песню. Они тоже чувствовали себя сейчас, точно их далекие предки на охваченной пламенем стальной палубе. Они так же, как моряки легендарного крейсера «Варяг», предпочли смерть позорному плену… Песня тихо улеглась, и партизаны, один за одним, осторожно начали выходить из землянки и спускаться на глубокое дно балки. Оставшиеся залегли на мысу, готовые в любую минуту огнем отвлечь на себя противника.

Тишина длилась так долго, что Пимен Андреевич, мысленно считавший шаги ушедших, хотел было облегченно вздохнуть. Но в это время над кручей балки с шипением взвилось. несколько ракет и тяжело бухнули гранаты, яростно захлебнулись автоматы.

— Огонь! — крикнул Ломакин. — Огонь!

Партизаны дали залп в ту сторону, где по-над обрывом в мутной мгле мелькали фигуры в длиннополых шинелях.

Из-за бугра по ним ударили пушки и минометы. Снова трассирующие пули расчертили небо. Миша до боли в глазах вглядывался в угрюмые выступы балки, ожидая, что там вот-вот появится кто-то из уцелевших партизан. Но выстрелы становились реже, взрывов гранат уже не было слышно, и никто не появлялся. «Неужели не пробились?» — думал мальчик, растирая холодной ладонью слезы.

Через полчаса в степи вновь наступила гнетущая тишина. Никто из партизан не хотел разговаривать. Думали об одном — неужели все погибли?

Едва первые лучи солнца пробились сквозь заволоченное тучами небо, за кошарой появился немецкий солдат и, сложив ладони рупором, прокричал:

— Русс, сдавайся! Ваши восемь погибли? Вы все погибнете. Сдавайтесь!

Партйзаны переглянулись, но никто не проронил ни одного слова.

— Мы всех отпустим, — продолжал уговаривать их немец. — Раненых отправим в госпиталь.

— Пой, ласточка, пой, — с усмешкой сказал Зиновий Афиногенович, проверяя пулемет.

— Последний раз говорю! — надрывался переводчик карателей. — Сдавайтесь!

Прошло несколько тягостных минут. На бугре снова показались конники. В неярких лучах холодного солнца они казались богатырями. С гиканьем, ревом бросились на мысок, надеясь, что основное ядро полегло в балке и им легко удастся растоптать оставшуюся кучку.

— Подпускайте ближе, — скомандовал Ломакин.

Вот уже видны оскаленные лошадиные морды, лица обозленных всадников. Устрашающе гремят копыта, звенит металл, а Ломакин все не дает команду. Наконец, как выстрел, его крик:

— Пли!

Стальной ливень хлестнул по врагу. На заснеженную землю полетели карабины, лошади, люди. Дикое ржание, вопли, крики — все перемешалось в этот утренний час на небольшом пятачке перед землянкой. На передних налетели задние. Ошалевшие лошади давили упавших. В гущу врагов полетели гранаты.

Фашисты поспешно откатились за бугор. И почти тотчас на позиции партизан обрушился шквал орудийно-минометного огня. Немцы выкатили две пушки за кошары и почти в упор начали расстреливать землянку. В воздух полетели куски саманного. кирпича, бревна, доски.

— Ползи, сынок, в яму, — отец указал Мише круглую яму за колодцем. Из землянки выползла Людмила.

— Ломакина убило, — со страхом произнесла она, подтягиваясь на руках. — И всех раненых. Я звала их, но они молчат.

Подползший к ней Паршиков потянул ее в ближайшую воронку. Зиновий Афиногенович хотел вскочить, побежать в землянку, чтобы проститься со своим верным старинным другом. Разорвавшийся снаряд швырнул его к траншее, где стоял пулемет.

В голове Романова все помутилось, в глазах потемнело. Но он нашел в себе силы снова лечь за пулемет. И хотя перед ним ничего, кроме густой серой пелены, не было видно, он отлично понимал: враги не идут — не слышно топота их ног, криков…

— Миша, — позвал Зиновий Афиногенович, надеясь услышать его голос от колодца. Но сын оказался рядом. Понимая, что с отцом случилась какая-то беда, потому что на его «я здесь, батя», он никак не отреагировал, сын дотронулся до его руки. Отец кротко улыбнулся и ощупью нашел его лицо.

— Ничего не вижу, и в голове гудит… Но это скоро пройдет. Ты их видишь?

Миша снова дотронулся до его руки.

—, Не только вижу, батя, но и бью.

Отложив автомат, Миша держал в руках трофейный карабин и, целясь, стрелял в солдат, суетившихся возле орудий. Наконец одна пушка смолкла. Но скоро подбежали новые батарейцы и, прячась за щиток, навели ее на развалины землянки.

— Сынок, — позвал отец, протягивая руку. — Должно, пришло время проститься. Ты не поминай меня лихом… Я ведь хотел как лучше. — И тут же голос его окреп, снова загустел, набрал силу: — Вижу! — обрадованно выкрикнул Зиновий Афиногенович. — Ну, сволочи, покрошу же теперь я вас.

— Давай, батя! — подбодрил его сын. — И ты зря говорил про обиду. Спасибо тебе за все.

Последних слов отец не расслышал, их заглушила громкая дробь пулеметной очереди. Прислуга шарахнулась от пушек врассыпную. Размахивая парабеллумом, немецкий офицер заставил солдат вернуться к орудиям.

— Теперь ползи в укрытие, — приказал сыну Зиновий Афиногенович. — Обними меня# Прощай.

За срубом колодца Миша увидел распластанное тело Паршикова. Возле него лежала Крылова, сжимая в руках автомат. Миша помог радистке доползли до саманной ямы.

— Забросай себя соломой, — посоветовал ей мальчик, дав очередь по перебегающим ложбину карателям.

Но Крылова легла рядом с ним и тоже стала стрелять.

Возле землянки взметнулся огненный столб. На миг все окуталось непроницаемой мглой. А когда она рассеялась, Романов увидел отца, навалившегося на пулемет. Миша надеялся, что вот сейчас отец приподнимется, глянет в его сторону и удовлетворенно улыбнется в большие седые усы. Но Зиновий Афиногенович лежал неподвижно, широко разбросав руки, словно защищая ими свое оружие.

Воодушевленные молчанием пулемета, враги быстро начали подвигаться к землянке, про-должая кричать:

— Русс, сдавайся! Русс, капут!

Миша нажал на спусковой крючок, но автомат молчал — кончился диск. Запасных не было. Теперь по врагам били лишь из развалин землянки. Туда полетели — гранаты. Все окуталось густым едким дымом.

«Значит, никого не осталось», — с ужасом подумал Миша и стал забрасывать Людмилу охапками соломы.

— Молчи, — шептал он стонущей радистке. — Может, они не заметят. Ночью я тебя вынесу. Уйдем к своим.

Как вынесет, — где свои? Об этом Миша пока не думал. Но он твердо знал, что если выживет — проберется к своим и расскажет, как два дня партизанский отряд в тридцать шесть человек сражался с эскадроном румын и батареей немцев.

Не слыша выстрелов, каратели вдруг замерли. Они не верили, что в землянке и вокруг нее нет никого в живых. Они думали, что партизаны притаились. Солдаты шли осторожно, точно вся земля была усеяна минами и каждый шаг грозил им гибелью. Встретив на пути убитого партйзана, враги стреляли в него, кололи штыками.

Прикрывшись охапкой соломы, Миша наблюдал за фашистами. Вот они приблизились к пулемету. Офицер попытался столкнуть Романова со щитка. Но грузное тело не поддалось. Подбежавшие солдаты начали сбрасывать мертвого отца на землю штыками и прикладами.

Миша не помнит, как, поднятый гневом и жаждой мщения, он очутился на краю ямы и в отчаянии крикнул:

— Эй, вы, гады! Назад!

И свершилось чудо: каратели на миг остолбенели. Они повернулись в сторону крика и увидели перед собой невысокого щуплого подростка.

Шапка слетела с него, и ветер трепал его черные давно не стриженные волосы. Из-под расстегнутого ворота фуфайки виднелось посиневшее от холода тело. Он стоял, широко расставив ноги и держа руки за спиной.

— Киндер! Русс? — удивились враги. — Хенде хох!

— Сейчас, — сдавленным от волнения голосом прохрипел Миша и сделал шаг вперед. Его пальцы, готовые в любую секунду сорвать чеку, тисками сдавили металл.

— Шнеллер! Шнеллер! — торопил мальчишку офицер.

А обступившие его солдаты продолжали требовать.

— Хенде хох!

Но Миша шел, все так же широко ставя ноги, и думал лишь об одном: как бы кто-то из солдат не выстрелил раньше времени. Ему нужно подойти как можно ближе. Тогда он взмахнет рукой, и они увидят свою смерть. Но будет поздно. Еще шаг. Еще. Пора! Кольцо сорвано. Осталось четыре секунды…

Что можно сделать за четыре секунды? Раньше он не задумывался — над этим. Но теперь вдруг понял, что это очень много. Их вполь? хватит, чтобы отшвырнуть гранату далеко в сторону, попросить у оккупантов прощения, вымолить себе жизнь. — И никто никогда об этом не узнает. Зато ты будешь видеть, как над землей просыпается утро, как по весне степь одевается ярким самотканым ковром, ты увидишь маму, сестричек, может быть, судьба еще сведет тебя с той необыкновенной девочкой, письмо которой ты хранишь за подкладкой малахая…

Ну, решай же… Скорее… Осталось две секунды. Ты еще ребенок, несмышленыш. Тебя никто не упрекнет ни в трусости, ни в предательстве. — Ты помнишь, что самое прекрасное на земле — это жизнь. Твоя задача — остаться жить. Любой ценой. Ты поймешь это позже. Кто это говорит? Миша вскинул глаза и увидел отца и Наталью Леонтьевну. Они отрицательно качнули головами. Значит, это слова офицера, поднимающего пистолет. Такой взрослый и такой глупый. Неужели до сих пор не узнал советских людей…

Если бы Миша хотел сохранить дизнь, он сидел бы сейчас в каких-нибудь Харабалях, так упорно не добивался бы приема в партизанскую школу, даже пройдя курс, мог бы остаться в ее стенах, а если бы в нем — что-то дрогнуло и он хоть на мизинец усомнился в нашей победе, мог бы. остаться в любом хуторе. И действительно его никто не посмел бы упрекнуть в трусости, малодушии, предательстве потому, что считали Романова-младшего ребенком. Но сам про себя Миша знает лучше всех. Никакой он не ребенок. Он — партизан Советского Союза. Вместе со всеми давал клятву на верность Родине. Значит, если бы теперь он поднял руки, захныкал, прося пощады, он спасал бы не жизнь, а шкуру. А это такие разные вещи…

— Правильно, Миша!

— Молодец, сынок.

Пистолет уже поднялся на уровень его груди. Это больше всего пугало Мишу. Он боялся, что не успеет ближе подойти к врагам. Значит, нужно бросить сейчас, пока офицер не выстрелил. Без размаха, без видимого усилия он бросает в толпу врагов гранату. Уже после взрыва Миша падает ничком, широко раскрыв руки, точно в последний раз обнимает землю, которую всегда любил больше, чем жизнь.

* * *

До позднего вечера возили фашисты в хутор убитых и раненых. В яме, где летом скотЦики месили глину для саманного кирпича, они нашли Людмилу Крылову. Когда она увидела, как в толпе врагов всплеснулось пламя и Миша вместе с солдатами упал, девушка потеряла сознание. Очнулась она на повозке. Колдобины на дороге трясли телегу, и каждый толчок отдавался болью в ее посиневших, опухших ногах. От собственного бессилия девушка задыхалась. Судорога рыданий клещами сдавливала горло. Неужели она одна из тридцати шести уцелела? Зачем? Чтобы они пытали ее, глумились над ней, требовали сведений о партизанах? Она ощупала себя. Под фуфайкой должен быть нож. Пусто. Значит, обыскали, когда она была без сознания. Почему она не пустила последнюю пулю в себя? Все надеялась, что вместе с Мишей выберется. Но Миша остался там, рядом с отцом, отважным усатым пулеметчиком, а ее, живую, везут неизвестно куда.

Телега остановилась около длинного деревянного здания, в котором Людмила без труда угадала сельскую школу. Два дюжих солдата подхватили радистку и в сопровождении офицера внесли в коридор. Опустили на ворох соломы. Офицер направился в глубину коридора, гремя подкованными сапогами, а солдаты, безнадежно махнув руками, ушли к подводе. Мимо Людмилы проносили раненых. Их размещали прямо на полу в пустых классах. Вскоре вернулся офицер вместе с моложавой женщиной, закутанной в платок.

— Посмотри ее, — сказал офицер, без особого труда произнося русские слова. — Что надо, сделай. Она одна осталась в живых. и должна жить, чтобы рассказать…

Офицер, так же гремя сапогами, ушел, а женщина опустилась на колени перед Крыловой. Лицо ее покрылось испариной, как только она взглянула на опухшие бурые ноги девушки. Ее тошнило от вида окровавленных тряпок. Она поднялась и сказала дву|м проходящим солдатам, что лейтенант разрешил перенести ранейую в ее комнату. Солдаты молЧа подняли Людмилу и выполнили просьбу. Когда дверь за ними захлопнулась, женщина, снимая с печки ведро воды, назвалась:

— Я здешняя учительница Косивцова, Мария Андреевна.

Осторожно промывая рваные раны теплой водой, она говорила Людмиле, что вчера гитлеровцы привезли из балки более полсотни раненых, сегодня — не меньше. На пустыре, за школой, они копают могилы. Косивцова насчитала сорок шесть ям. Сейчас они погнали жителей к базам закапывать партизан.

И только когда Мария Андреевна закончила перевязку, спросила:

— Тебя как зовут?

Людмила глянула в ее испуганные глаза. Она поняла, что причиной испуга являются ее ноги. До колен она уже не чувствовала их. Еще утром они горели, точно их держали над пламенем, а теперь от них веяло холодом. Холод этот поднимался все выше и выше. Порой он достигал сердца, и тогда девушка теряла сознание. Крылова понимала, что обескровленная, обессиленная, она долго не сможет сопротивляться, что дни, а может, часы ее сочтены. И это сознание приносило ей облегчение: враги ничего не узнают от нее, даже если живую привезут в гестапо. Ее долгое молчание Косивцова расценивала по-своему: не хочет говорить, боится, что выдам.

— Ты не бойся меня, — умоляюще глянула она на Крылову. — Я не служу у ниХ.

— Больше никого не привезли? — с надеждой спросила Людмила.

— Одну тебя живую подобрали.

Радистка закрыла глаза и тотчас увидела, как шагает к врагам Миша, держа гранаты за спиной. Она не хотела второй раз пережить то, что пережила в яме, увидев взрыв. Широко раскрыла глаза. «Пусть даже эта женщина обманывает, — лихорадочно думала Крылова, испытующе. глядя на Косивцову. — Но даже через нее люди должны узнать правду о нас, особенно о Мише».

— Меня зовут Людмилой Крыловой, — с трудом проговорила она. — Дайте воды.

Косивцова, сетуя на свою недогадливость, заспешила к плите, налила из чайника в кружку воды, бросила туда кусочек сахарину, из шкафа вынула краюшку хлеба.

— Пей, е. шь, Люда.

Пока та жадно глотала воду, заботливо поддерживала голову. Не опасаясь, говорила:

— Под Сталинградом их здорово тряхнули. Говорят, что под Котельниками видели наши танки. Ждем не дождемся Красную Армию. У нас старик один с колокольни смотрел. Говорит, весь горизонт в огне…

— Вы счастливая, — тихо сказала Людмила, устало опускаясь на подушку. — Вы дождетесь наших… Тогда расскажите им… Тут сражался отряд Ломакина… Нас было тридцать шесть. И не забудьте про Мишу Романова. Ему было всего тринадцать лет. Но дрался он и погиб как герой… Мы бы ушли, но ждали рацию…

— Два дня назад, — перебила ее Косивцова, — в степи за Лобовым каратели наткнулись на троих. Двоих убили, а третий ушел. Разбитую рацию румыны привезли в штаб эскадрона.

— Это они, — прошептала Людмила. — Вы запишите фамилии, чтобы потом сказать.

— Нет, нет, — испуганно глянула на дверь учительница. — Ты говори. Я запомню.

Людмила назвала всех, кого помнила. В коридоре раздались все те же тяжелые шаги кованых сапог. Косивцова выдернула из-под головы Крыловой подушку, выжидающе застыла около двери. Без стука. вошел офицер.

— Что она рассказала? — спросил он, подозрительно глядя на бледную Крылову.

— А что ей говорить, — осуждающе заметила Мария Андреевна. — Кровинки в ней не осталось. Боюсь я, господин лейтенант, не выживет она. Пусть полежит несколько дней у меня. Пришлите доктора. Может, он что-нибудь сделает.

— Но, но, — угрожающе поднял руку офицер. Он наклонил ухо к самому лицу Крыловой — дыхания не ощущалось. «Хоть бы живую сдать в гестапо», — подумал лейтенант и, открыв дверь, позвал:

— Вилли! Фриц!

В.комнату вошли солдаты. Лейтенант кивком указал на Крылову и на коридор. Те поняли жест и, подхватив Людмилу, отнесли ее в машину. До угасающего сознания радистки донесся шум мотора, потом она ощутила резкую боль от толчка — и все вокруг провалилось в беззвучную темноту…

И вдруг из этой тьмы навстречу ей вышел, освещенный неведомым сиянием, самый юный разведчик отряда Миша Романов. Как хорошо, что ты не погиб, хотела сказать Людмила, но не успела, потому что он сказал: «Наши вошли в Котельниково!»