С наступлением темноты четверка двинулась по указанному адресу. Теперь они смело шли к двум кошарам, затерянным в степи, в округ жении больших скирд прошлогодней соломы. Под ветрами, дождями, морозами скирды почернели и походили больше на земляные курганы. От их черноты веяло чем-то мертвым, страшным. «А вдруг тут никакого отряда нет, — с беспокойством думал Хорошунов, приближаясь к крайней кошаре. — Встретит нас вражеская засада». Он остановился в затишке, держа автомат, шепотом приказал:

— По одному — к скирдам, а я — тут.

Миша подкрался к дальней скирде. Из одного бока ее было выдернуто много соломы. Она, клочками разбросанная, тянулась к ближней овчарне. Почти касаясь лицом земли, Миша подобрался к саманной стене кошары и вдоль нее неслышно, будто кошка, пошел к дверному проему. Внутри помещения зашуршала солома и наступила та тишина, которая пугает своей неизвестностью и которая так манит к разгадке тайны нетрусливого человека. «Конечно, самое верное, что я сейчас должен сделать, — подумал пионер, — вернуться к Хорошунову и доложить ему обстановку. Ну, а если в кошаре действительно свци, они же потом засмеют меня». Он на всякий случай проворковал голубем.

— Куу-кру-кухуу.

И тотчас же из темноты кошары ему ответила обрадованная горлица:

— Курр-кукурр.

Миша узнал по голосу Баннова. Вася тоже когда-то водил голубей, и уже в партизанской школе. они с Романовым, не раз вспоминая своих сизарей, подражая им, на забаву старшим перекликались. Пригодилась голубиная охота!

Миша сразу очутился в крепких объятиях Василия. В кромешной тьме, ему казалось, он видел счастливые лица боевых товарищей.

— Один? — возбужденный встречей, шептал Баннов, передавая Мишу в руки других.

— Четверо. Они там… — тоже шепотом отвечал мальчик, неловко прижимаясь к холодным щекам партизан. Но вот к нему прикоснулись мягкие щеки, и он сразу понял, что это девичье лицо. Он напряг зрение и скорее догадался, чем различил смутные черты Людмилы Крыловой, и тут острая боль резанула его юное сердце: сейчас сказать или после о гибели подруг.

Ломакин знал эти места еще с тех времен, когда работал экспедитором по заготовке скота в Котельниковской потребкооперации. Сюда, к знакомым чабанам, он заезжал, чтобы взглянуть на отары, полюбоваться златорунными кавказскими овцами. Не раз ночевал у таганка гостеприимных хозяев в прохладной землянке, примостившейся на склоне Базовой балки. Из колодца черпал студеную воду, которая по утрам приятно обжигала его мускулистое загорелое тело и бодрила, опрокинутая из ковшика в рот.

Место это было глухое. От Киселевки и от Лобова оно стояло посередине — километрах в семи от обоих хуторов. Без нужды сюда и в доброе время никто не ездил. А теперь, с приходом немцев, Базовую балку и вовсе позабыли. Овец тут давно не стало. Одних угнали в эвакуацию, других забрали оккупанты еще летом. Даже сложенная в скирды солома не привлекала фуражиров: обходились сеном, накошенным в займище и сметанным в стога во дворах хуторян.

Прямо от землянки тропа убегала на дно балки, которая затем переходила в глубокий с отвесными склонами овраг. Так что, по мнению Пимена Андреевича и его дружков-ветеранов, лучшее место для временной базы отряда трудно было отыскать. Кошары, хоть и были давно не ремонтированы, все же надежно защищали от ветра. В одной из них, заткнув соломой длинные низкие оконца, разместился сводный отряд, в другой сложили принесенную провизию. Штаб обосновался в землянке. Ближнюю скирду приспособили под наблюдательный пункт. Решили остаться на день-другой. Может быть, появится группа с рацией. Тогда, связавшись с центром, получить новые указания и действовать не на свой страх и риск, а дождаться подкрепления и ударить по гарнизону Киселевки.

День прошел спокойно. С наблюдательного поста степь, как фанерный лист, просматривалась далеко. К вечеру, как только красное колесо солнца скрылось за бугром, синие сумерки принесли с собой холодный ветер, то и дело бросавший на скирды хлопья колючего снега. За день отдыха партизаны почистили оружие, перевязали раненых, смогли сварить мясо, напечь пресных лепешек. Нападение на обоз, известие об удачном рейде группы Хорошунова и его рассказ об услышанной сводке Совинформбюро вселяли в людей бодрость и надежду. Партизаны с нетерпением ждали группу Красноюрченко. Они верили, что, даже напоровшись на патруль, молодые находчивые и сильные ребята не бросят рацию, выйдут к своим.

Крыловой казалось, что дозорные смотрят не в ту сторону, и она сама несколько раз вы-биралась по веревке вверх, отнимала у ребят бинокль и долго. пристально вглядывалась в. каждую складку местности. Но. кроме подвод и беженцев ей ничего не удавалось заметить на дорогах. Она даже пошла к командиру и попросила послать несколько разведчиков в степь, по балкам, на розыск пропавшей группы. Может, они сидят где-то недалеко, притаились, как суслики, в какой-нибудь пещере. Ведь обошел же сначала Хорошунов кошары дальней стороной.

— Не могу рисковать людьми, — убежденно ответил Ломакин. — Немцы после наших вылазок только и ждут, когда мы попадемся им на глаза. Подождем. Надо товарищам отдохнуть. Дорога предстоит дальняя. Так что набирайся силенок.

— Не нужны мне силенки, — гневно возразила Людмила. — Я бы на вашем месте подняла отряд да трахнула батарейцев в хуторе. Они наших хватают, расстреливают, а мы все от них прячемся.

— Боец Крылова, — спокойно, но твердо сказал Пимен Андреевич. — Я понимаю ваше состояние. Я на своем веку много хороших друзей-товарищей потерял… Но никогда, слышите, никогда не позволял своему горю командовать собой.

Людмила разрыдалась и, уткнувшись в плечо Ломакина, бормотала:

— Простите, меня, простите… Я хочу мстить за Наташу и Феню… Какие это были девчата!

— Отомстим, дочка, — погладил ее голову старый коммунист.

Он не знал учительницу Власову, только слышал о Нарбековой Фене, которая умела ловко сочинять частушки, но он хорошо помнил своего боевого друга Сергея Ивановича, который до последних дней остался верным воинской присяге красных партизан: сам погибай, но товарища выручай. И принял смерть от руки палачей вместе с комсомолками, по старой своей привычке ругая всю мировую контру, на каком бы языке она ни разговаривала, в какие шинели бы ни рядилась.

— Отомстим, — повторял Пимен Андреевич, — за каждого нашего человека враги поплатятся сторицею. Но для борьбы нужны силы и мужество. Верно, крестник? — призвал он на помощь Мишу, который сидел возле крошечного оконца и слушал их разговор, положив на колени растрепанные странички книжки про своего любимого парижского оборвыша…

Вот был парень так парень. Ни при каких обстоятельствах не терял присутствия духа. И непременно Павка Корчагин и Зоя Космодемьянская, летчик Гастелло и немецкий пионер-спартаковец Карл Бруннер знали мальчишку с бульвара Тампль. Ну конечно, прав Пимен Андреевич. Не уйти фашистам от расплаты. Вот уж не думал Миша, что ему придется когда-нибудь успокаивать таких взрослых и опытных партизан, как Крылова. Еще вчера, когда улеглось волнение от первых минут встречи и Миша, в обнимку с отцом, сидел в землянке при докладе Хорошунова, он все время думал, как рассказать Крыловой о подругах. Ее и так расстроил комиссар сообщением о том, что люди с рацией по его приказу ушли из пещеры. А тут еще Миша добавил про услышанное от Горпины Московенко. Людмила даже в лице переменилась. Решил поведать ей тайну, когда вышли из землянки командира.

— Людмила Дмитриевна, — задержал ее, поднявшись по крутым земляным ступенькам. — Фашисты расстреляли Наталью Леонтьевну и Феню.

Крылова недоверчиво взглянула на пионера. Откуда у него такие сведения? Почему Хорошунов ничего об этом не сказал? Почему он сам молчал так долго, если узнал давно? Слезы душили радистку. Она вцепилась в плечи подростка и пытливо заглядывала в его большие черные глаза, питая каплю надежды на то, что Миша скажет: сведения непроверенные, но Романов упрямо смотрел в глаза Крыловой, и она не выдержала. И тогда Миша впервые услышал ее отчаянное рыдание. Вот такое же, как сегодня. «Нет, не женское это дело — война», — убежденно думал Романов. Он засунул остатки любимой книжки за пазуху, поднялся и подошел к Крыловой. Что он должен сказать ей, чем утешить! Ведь Пимен Андреевич все сказал. Миша положил свою руку на плечо девушки и тихо спросил:

— Помнишь, ты читала стихи про большевиков? «Гвозди бы делать из этих людей, не было б в мире крепче гвоздей».

И Людмила поняла его намек. Она согласно кивнула и отошла от Ломакина. Вытерла слезы, оправила фуфайку и, опустив руки по швам, спросила:

— Разрешите идти?.

Едва стихли ее шаги, Ломакин попросил Мишу:

— Ступай к ней. Видишь, расклеилась дивчина. Чего доброго, еще среди раненых расплачется, совсем беда будет.

Миша догнал Крылову возле кошары. Она шла, осторожно ступая по мерзлой земле, будто боясь наступить на мину. Голова ее качалась в такт шагам. Она не повернулась к Мише, когда он пошел в ногу с ней, не взглянула на него. Чем гуще замешивались сумерки над балкой, тем печальнее становилось лицо радистки. С последним лучом в ней, казалось, угас последний луч надежды на возвращение группы с рацией. Не заходя в кошару, она еще раз приблизилась к скирде и с трепетом спросила:

— Не видно?

— Нет, — коротко, точно сбросили камень, ответили сверху.

Они вошли в кошару. В дальнем углу, отгороженном куском мешковины, мерцала плошка. Партизаны сидели на разостланной свежей соломе. Раненые спокойно лежали вдоль стены. Возле них хлопотала Лена Туркец. Заметив Мишу, партизаны прервали неторопливую беседу и попросили пионера спеть. Василий Баннов встал у двери и ободряюще кивнул земляку: давай, мол, начинай.

— Какую? — спросил Романов, присаживаясь в кружок.

— Какую-нибудь душевную. Про ямщика… И через секунду в темном безмолвии кошары мальчишеский голос, словно звенящий под дугой колокольчик, заполнил низкое помещение:

Кто-то из партизан подхватил песню вполголоса, и она, крепчая от строки к строке, набирая силу, билась о черные углы, тонула в ворохах соломы.

Перед сном Людмила, Василий и Миша вышли из кошары — захотелось немного размяться. Укрываясь от пронзительного ветра, они спустились в балку и медленно пошли по извилистой тропинке вниз, туда, где едва заметной бороздкой пробивался родник. Небо над их головами отсюда, со дна, казалось темнее, а звезды выше.

Глядя на мерцающие светила, Баннов признался:

— Никак не могу поверить, что на них кто-то, как на Земле, живет.

— Когда-нибудь мы в этом убедимся, — задумчиво ответила Людмила. — Однажды прилетят оттуда подобные нам существа и скажут: «Здравствуйте, земляне!»

— А у нас в это время уже не будет войны? — поинтересовался Миша.

— Конечно. Это же будет очень нескоро. А может быть, скорее, чем мы думаем. Всякий раз, когда я вижу летящую комету, ловлю себя на мысли: может, это звездные пилоты ведут свой корабль на нашу планету? Ах, ребятки, как хочется дожить до этих дней! Со стартовых площадок будут подниматься стальные ракеты с людьми.

Сначала, как говорил Константин Эдуардович Циолковский, человек побывает на ближайших планетах: Луне, Марсе, — а потом устремится в Галактику… Однажды мы ездили в Пулковскую обсерваторию, и нам разрешили посмотреть на небо в мощный телескоп. Это незабываемое зрелище. Звезды, планеты — все приближено на тысячи километров. Кажется, протяни руку — и ты ухватишься за огненное кольцо Сатурна. Помню, я после этого так увлеклась астрономией, что серьезно подумывала переменить профессию… Но потом решила: останусь учительницей. Ведь каждый человек, в сущности, — это неразгаданная звезда. Открыть его, то есть выявить все его творческие возможности и направить их для служения человечеству — что может быть прекраснее такой цели?

Людмила говорила вдохновенно, точно они шагали не по темной балке, окутанной холодной декабрьской ночью, а шли по сказочной земле. И ее приподнятое настроение передавалось спутникам. Они уже иначе рассматривали яркие звезды в ночи, иначе думали о своей жизни, о предстоящих боях. Они верили, что выиграют любой бой с врагом. Они же должны дождаться путешественников с других светил… А может, им самим предстоит дальняя дорога. Все возможно. Они ведь молодые. У них все, все впереди.

Они вернулись в кошару, когда ее обитатели уже спали чутким сном. Вспушили солому и, прижавшись друг к другу, заснули с надеждой, что завтра Людмила услышит в наушниках не только голоспартизанского центра, но и очередную сводку Москвы о разгроме немецко-фашистских войск под Сталинградом, а может быть, и по всему фронту от Баренцева до Черного моря…

Утро выдалось. ясным, тихим. Солнце, словно огненный шар, медленно катилось по темной линии горизонта. Казалось, оно набирает скорость, чтобы затем, оттолкнувшись от земли, уплыть в голубое безоблачное небо. Глядя на него, Миша вспоминал вечерний разговор о других мирах, и его юное сердце не хотело верить, что и там, в неведомом пока нам — мироздании, существа, подобные землянам, ранят свою планету бомбами и снарядами, затмевают небо дымом разрывов и пожарищ.

Проводив Василия Баннова в дозор на скирду соломы, Миша не пошел в землянку, а сел, привалясь к саманной стене кошары и, согретый теплыми лучами декабрьского солнца, задремал. — Вышли погреться на солнце и другие партизаны. После холодной ночи было приятно ощущать на своем лице эту теплую успокаивающую ласку. И тихий, как утро, разговор велся о том, кто чем занимался в мирные декабрьские дни. Сквозь приятную дрему Миша слышал рассказы о ремонте тракторов и машин, о подвозе кормов на ферму, о веселых шумных многолюдных свадьбах, о большом городе на Неве, о студенческих сессиях, для подготовки к которым всегда не хватало одного вечера…

Первым скрип тележных колес услышал Василий Баннов. Разморенный солнцегревом, он прикорнул.

В эти короткие минуты настороженной дремы привиделся ему удивительный сон. Будто кончилась война. Снова на его земле наступила горячая пора весенней пахоты и сева. Но, оказывается, не могут люди сеять. Попробовали вспахать клин возле Семичинской балки, трактор напоролся на мину, в Приконском нашли целый склад боеприпасов, припрятанный фашистами в степи… Словом, почти всюду людей поджидала притаившаяся в земле смерть. И тут пошли письма, звонки в районный центр, что, мол, ждем минеров. «Кому поручить такое ответственное задание»? — задумался бывший комиссар партизанского отряда, а теперь председатель райкома Осоавиахима Иван Федотович Хорошунов, собрав своих дорогих друзей-товарищей, с которыми не так давно громил оккупантов в этих самых местах, а ныне подчиненных ему инструкторов. В том, что они снова оказались все вместе, ничего удивительного не было. Договорились еще там, в Базовой балке, если выживут — не расстанутся. Оказалось, что большинство вернулось домой. А уговор фронтовиков дороже всяких денег. Так вот они все и оказались теперь под началом своего замечательного комиссара.

Посмотрел Иван Федотович с грустью на каждого: понимал, что предстоит ему послать кого-то на рискованное дело. Обидно ведь, всю войну протопал, вернулся, а тут, на тебе, случайная мина или бомба. Одновременно с ним испытующе оглядывал своих товарищей и Василий. Знал он, чуял сердцем, что как только Хорошунов доведет взгляд до Романова, тот, не колеблясь, вскочит и потребует, чтобы послали именно его. У него найдется сто самых веских доводов. Чего доброго, уговорит председателя. И, чтобы не ждать такого рокового для себя момента, Василий зыркнул на Людмилу. Та поняла его душевный порыв, слегка кивнула — одобрила. Он заметил, что она давно благосклонно относится к нему. Ну и что из того, что Людмила старше его на целый год и иногда поглядывает на крепкого паренька в сиреневой футболке с чувством превосходства. Это все показуха. Особенно когда возле нее вшивается кто постарше. Но случались же те счастливейшие часы в его жизни, когда Люда уводила надутого как пузырь Василия (и откуда она знала, что ни до, ни после, а именно теперь нужно подойти к нему) на берег Волги, в пустынный и продуваемый насквозь сквер, а в отряде они укрывались от любопытных глаз где-нибудь в ложбинке, за выступом балки, за старым карагачом. Никаких слов про любовь они друг другу не говорили, никаких клятв верности не давали, а сидели, прижавшись друг к другу. Людмила читала ему стихи или рассказывала о Ленинграде, а то просила Василия спеть какую-нибудь казачью песню, которые она обещала после войны записать все-таки и издать целой книжкой, да, может быть, не одной, а двумя-тремя томами. Вот такая она была, радистка Людмила Крылова, такая и осталась: ни разу не намекнула ему про свою любовь, хотя все говорили, что не уехала она в Ленинград из-за него, отчаянного казачка. Его порой подмывало рассказать Крыловой про свои сокровенные чувства, но то ли гордость, то ли глупость, а скорее всего стыд за свои семь классов (чего бы дураку дальше не учиться) перед студенткой педвуза тормозными колодками давили на язык.

И вот теперь Василий понял: если Романов его опередит, никогда Людмила не поверит в красивые слова Баннова. Он быстро поднялся, оправил полы кителя и вышел на середину комнаты.

— Разрешите мне выполнить это задание.

В голосе Василия была не просьба, а скорее требование. К счастью, Хорошунов (умный мужик) все понял и молча пожал его руку.

Все складывалось как нельзя лучше. Работы по обезвреживанию полей подходили к концу. Остались земли бывшей киселевской отары. Сюда пожелали приехать все бывшие партизаны. И сколько ни отговаривал их Василий, ветераны были непреклонны. Они прибыли в балку на рассвете, когда в степи оглушительно тихо. И в этой тишине Василий вдруг различил где-то за стеной кошары то ли шелест, то ли скрип. Он понял, что это заработал механизм мины или бомбы замедленного действия. А они, его друзья-товарищи, ничего не видят и не слышат. Он хочет крикнуть им об опасности, но страх не за себя, за них — задушил звуки в его горле…

Баннов открыл тяжелые веки. Его товарищи, пригретые солнцем, дремали. Он глянул на землю, и сердце его глухо и часто застучало: к скирде подъезжало четыре подводы. Фуражиры, громко переговариваясь, решили остановиться возле ближней.

Василий тихо растолкал товарищей. Те, не понимая, что так встревожило дозорного, удивленно таращили глаза. Баннов предупреждающе прикладывал палец ко рту.

А тем временем румынские солдаты, ловко орудуя вилами, рвали бока скирды и неторопливо кидали охапки соломы на первую подводу. Трое подносили, один утрамбовывал. Солдаты, очевидно, подбадривали себя в этой заброшенной глухомани, нарочно громко разговаривали, крякали, втыкая острые зубья вил в плотно сбитую солому… Они не знали, что за ними со всех сторон, затаив дыхание, наблюдают партизаны.

Пимен Андреевич, выйдя из землянки, тотчас заметил движущийся к кошарам обоз фу-ражиров. Он был уверен, что телеги давно увидены дозорными и те дали сигнал тревоги. Он поднял глаза на вершину скирды и замер, пораженный тем, что четверо его людей в оцепенении сидели наверху. Конечно, кричать оттуда теперь не было никакого смысла: солдаты заметили бы их и подняли шум. Так что дозорные избрали верную в их положении тактику молчаливого выжидания.

Ломакин вернулся в землянку. Паршиков и Хорошунов прижались к небольшому окну и не сводили глаз со скирды и фуражиров.

— Что будем делать? — спросил Ломакин всех, кто находился здесь.

— Окружим и уничтожим, — высказал мнение Тит Васильевич.

— Уничтожить — не задача, — возразил ему комиссар. — А вдруг кто убежит, поднимет тревогу.

— Не стрелять, — отстаивал свое предложение Паршиков, — подкрадемся — и ножами.

— А может быть, обойдется, — вслух размышлял Пимен Андреевич, выглядывая в приоткрытую дверь. Ему было видно, что одна подвода была загружена и солдаты принялись за вторую. Но бок скирды катастрофически таял. А те, наверху, боялись шевельнуться. Они не видели, что вилы все ближе и ближе подбираются к ним. Пимен Андреевич приложил бинокль к глазам: на дороге пусто, поблизости в степи — никого, четверо в дозоре глядят, не отрываясь, на землянку.

Он махнул им рукой, переползите, мол, на другой конец. Но они не поняли его и остались на месте. Надо было что-то предпринимать. Пожалуй, прав Тит: окружить и уничтожить без шума. Пока в селе хватятся, пройдет час-другой. За это время отряд успеет скрыться в степи. Но вслед за этими подводами ведь могут на дороге показаться другие. Разве на эскадрон хватит этой соломы? Видать, туго стало Антонеску, что он вспомнил прошлогоднюю солому. Ломакин взял автомат и сказал:

— Пойдем. Окружим и уничтожим.

Когда Баннов увидел вышедших из землянки партизан, он удобнее улегся и, свесив голову вниз, взял на прицел длинного, самого шумного фуражира с ефрейторской лычкой на синих погонах. Его товарищи взяли на мушку Других.

Ломакин, пригибаясь, широкими шагами спускался на дно лощины. По сторожкому шороху он чувствовал, что за ним спешат остальные. В то время, когда Пимен Андреевич остановился, чтобы дать команду, кому куда двигаться дальше, у стога раздался отчаянный вопль и, заглушая его, прогремел выстрел. За первым последовал второй, третий. Одиночные выстрелы сменила автоматная очередь. Он видел, как Хорошунов, прихрамывая, бросился влево.

— Перекрыть дорогу! — кричал он Романову, едва поспевающему за ним.

Пимен Андреевич, задыхаясь, подбежал к скирде. Двое солдат недвижимо лежали возле соломы, а третий повис на повозке. Василий Баннов с окровавленной рукой все еще надеялся попасть в быстро удаляющегося всадника. Даже отсюда было слышно, как он истошно вопил на всю округу:

— Партизаны-ы!

Все, кроме тяжело раненных, сгрудились возле скирды. На лице каждого Ломакин без особого труда читал один и тот же вопрос: что же теперь будем делать? А Пимен Андреевич сурово глядел на дозорных. Те стояли, низко наклонив головы и безвольно опустив руки. Людмила Крылова перевязывала Василию Баннову руку. Миша держал его автомат. Потом, что-то вспомнив, он передал оружие Баннова Ломакину и ловко взобрался на вершину скирды. — На дороге никого не было. Фуражир еще не успел доскакать до Киселевки. Но ведь ему могут встретиться другие солдаты. Тогда жди облавы через несколько минут.

— Как же это случилось? — все еще в гневе спросил Ломакин.

— Дрема напала, — честно признался Баннов. — Солнце пригрело, и все. Очнулся, а они уже рядом. Этих мы уложили, а четвертый перерезал постромки…

— Н-да, сюрприз, — сдвинул к переносице широкие брови командир отряда. — Ждать рацию не будем. Раненых положить в повозку, и женщинам попытаться вывезти их в займище.

— Не сумеют, — высказался Хорошунов. — Если бы в ночь.

— Верно, — присоединился к нему Паршиков. — Продержимся до ночи, а там попробуем уйти.