Отец встретил Мишу в прилеске. Зиновий Афиногенович обхватил сына большими, все еще сильными руками и долго не выпускал из объятий. Он ни о чем не спрашивал его, только молча терся шершавой щекой о холодное лицо. А когда они шли к наспех сооруженной. землянке, Миша, упросив отца оставить разговор в великой тайне, рассказал о встрече с Захаровым и о том, что дома у них все живы и здоровы.

— Спасибо тебе, сынок, за добрую весть. На душе полегчало.

С приходом юного разведчика в темной душной землянке стало точно светлее и чище. Его весть о начале наступления Красной Армии под Сталинградом встретили с ликованием, тихим дружным возгласом «ура». На радостях задымили самосадом. Красные огоньки цигарок то и дело мелькали там и сям, на мгновение озаряя посветлевшие лица.

Узнав про склад боеприпасов и предупреждение Алпатовой, Пимен Андреевич нахмурился. Он хотел что-то сказать, но передумал. Вопросительно глянул на Мишу: что, мол, еще?

А еще завтра из хуторов обозы отправляют на станцию.

— Во сколько?

— Не знаю. Велено к утру все приготовить, а еще, — продолжал Миша, не глядя на задумчивого командира, — переводчик Бойко сказал, что теперь нельзя мелкими группами действовать, нужно все отряды собрать в один.

— Верный совет, в самый раз. Стратег переводчик, — загудели в разных концах землянки партизаны. Обрадованные предложением, они даже не спросили: что за переводчик Бойко, как с ним познакомился Миша?

— Я сам об этом думал, — быстро проговорил Ломакин. — Все крепче будет кулак. Прятаться, правда, негде. Ну, да не беда: недолго осталось нам от фрицев, точно зайцам от борзых, петлять…

Отряд стал готовиться к дерзкой вылазке. Партизаны понимали, что нападение на обоз днем в открытой степи может увенчаться успехом лишь в случае внезапности и стремительности.

— Разобьемся на три группы, — вслух размышлял Ломакин, проверяя свой автомат. — Правда, нас мало, но, как говорят краснофлотцы, мы в тельняшках.

Из стана вышли в предрассветную мглу. За ночь наступило небольшое потепление, и степь окутал такой плотный туман, что уже в пяти метрах ничего не было видно. Шли, растянувшись цепочкой. Вязкий снег прилипал, словно грязь, к обуви.

Миша глядел на впереди идущих, л когда они, словно привидения, растворялись в тумане, он улыбался, представляя, как обозная команда вдруг увидит перед собой живых партизан с оружием в руках.

Когда прошли половину пути и по предложению Миши пересекали поле напротив Терновой балки, пионер вдруг вспомнил, что ночью ни гула самолетов, ни мощного взрыва склада он не слышал. Миша догнал отца и, поправляя брезентовый ремень автомата, спросил:

— Папа, ты взрыва не слыхал?

— Нет, сынок. Тихо кругом, как до войны.

— Значит, склад не взорвали?! — с укором сказал сын.

— Значит, не взорвали, — глухо отозвался Зиновий Афиногенович.

И сразу радость отступила от Миши. В его голове мелькали догадки, как в калейдоскопе цветные стекляшки. Бойко мог и не сообщить нужному человеку. Тот мог не передать дальше полученные сведения. Самолеты не поднялись в воздух — нелетная погода. А теперь тем более. Куда бросать бомбы? В молоко, — разлитое над степью? Но Неонилла обещала… Не получилось? Надо сказать Пимену Андреевичу, пока близко от Терновой балки. Складне обоз. Это важнее.

— Догоню командира, — объявил Миша, — скажу ему.

Но не успел сделать и несколько шагов, как слева от отряда что-то резко грохнуло. Точно короткий разряд молнии на миг пробил плотный туман. За ним последовал второй, третий. Теперь оттуда в свинцовое небо то и дело взлетали сполохи, ндпоминая праздничный фейерверк. Это взлетали на воздух ящики в Терновой балке…

До взгорка, откуда решили сделать набег, дошли часа через три.

Ломакин достал из нагрудного кармана большие, почти в ладонь часы, открыл крышку.

— Скоро восемь, — сообщил он.

А туман не рассеивался. Напротив, земля все плотнее и плотнее окутывалась его пеленой. И это вызывало тревогу: вряд ли немцы решатся выехать в такую непогоду, да еще после взрыва склада. Но тут же тревога сменилась надеждой: раз обоз идет на станцию, значит, он должен успеть к определенному часу. Под него, наверное, уже и вагоны поданы.

Небольшими. группами отряд встал у подножия кургана. На вершину Ломакин выслал двоих. Не столько глядеть, сколько слушать.

Зиновий Афиногенович с сыном подошли к телеграфному столбу и чутко навострили уши. Романов-старший даже — приподнял треух. Холодный сырой воздух пробирался за воротник, залезая под полы пальто, покрывал тело мурашками. Миша несколько раз бегал от столба до столба, согреваясь и разминая затекшие ноги. Отец словно прирос к столбу. Каждый раз, подбегая к нему, Миша видел, что он смотрит в ту сторону, где притаился невидимый хутор Майоровский.

Наверное, взрыв в Терновой балке здорово напугал немцев. За то время, пока они стоят в засаде, ни одна подвода, ни одна машина не прошла в сторону города. Из Котельниково проехали две легковушки (определили по звуку мотора) и грузовик с солдатами (слышны были громкие встревоженные крики).

— Не поедут, должно, сегодня, — сожалея, сказал отец, глянув на небо. Там, в вышине его, все чаще и чаще стали проглядывать голубые клочки.

Солнце уже плавало где-то — над курганом, когда чуткое ухо Миши уловило однотонное тяжелое гудение на дороге. Он рванулся к кювету, припал на колени, прижался ухом к холодной земле. Слышно, как гулко бьют копыта по земле.

Если слышно, вспомнил Миша одну из примет, позволяющую определить расстояние, значит не больше полверсты. — Он так же резко подбежал к отцу. Тот, наверное, не слышал топота лошадей, но по счастливой улыбке и. по горячим уголькам черных, горящих глаз сына догадался: обоз идет.

— Сообщи Пимену, а я за дорогой послежу. По своим следам Миша быстро добежал до Ломакина и негромко крикнул:

— Идут!

Передай отцу: сигнал — мой выстрел.

По редкой цепочке партизан вслед Мише катилось одно и то же предупреждение:

— Сигнал — выстрел.

Вот они, первые подводы долгожданного обоза. Партизаны совсем близко подобрались к дороге. Туман начал наконец-то редеть. Впереди охраны никакой. Выходит, не ждут враги партизанского сюрприза. Хотя за те недели, что отряды Ломакина, Паршикова и других кружатся по степи, недосчитались немцы и румыны многих своих солдат и подвод.

Условного выстрела все не было.

Отец широкими шагами пошел к дороге. Сын последовал за ним, держа озябший палец на пусковом крючке автомата.

— Послхай, сынок, — сказал Зиновий Афиногенович, — сзади вроде никого нет?

Миша напряг слух и зрение. Тихо.

— Ну, пошли, — кивнул отец и, прижимая автомат к животу, зашагал за подводами.

Вдруг Миша заметил, что чуть впереди, с противоположной стороны, на дорогу тоже выходят люди. Кажется, солдаты.

— Стой! — прошептал он и тут же пригнулся к земле, так как впереди и сбоку раздалось одновременно несколько выстрелов.

— Наши! — закричал Романов-старший и побежал к задним подводам, откуда уже доносились панические крики.

Возницы и румынские солдаты в длиннополых шинелях и черных папахах сочли за самое разумное, отстреливаясь, попытаться бежать назад. Но здесь их встретили длинные очереди автоматов Романовых. Одни падали, скошенные пулями, другие — с перепугу.

Добежав до ошарашенно храпевших лошадей, Миша ловко перерезал постромки, вскочил на невысокого серого коня, второго подвел отцу.

Уже тарахтели по дороге подводы, развернутые в степь. Только там, впереди, еще раздалось несколько одиночных выстрелов. Крики солдат о пощаде перекрывали радостные возгласы. К Мише подбежал Баннов. Его бледное лицо сияло счастьем. Он уже успел повесить на шею два трофейных автомата.

— Здорово, Зиновий! — кричал сзади Паршиков.

— Здорово, Тит!

На горячем жеребце к ним подскакал Ломакин.

Берем две подводы — муку и мясо, — коротко бросил он на ходу партизанам. — Остальное поджечь! Оружие не оставляйте.

Мише казалось, что бой длился не меньше часа. Но когда они отъехали от разгромленного обоза, Пимен сказал, что ребята молодцы — управились за двадцать минут.

По полю разносился запах горелого мяса и хлеба. Огромными кострами пылали подводы с сеном. Испуганные лошади, разбрасывая в разные стороны ошметки вязкого снега и хлопья пены, выкатив оловянные глаза, носились по целине.

— Жалко животину, — сокрушенно сказал Ломакин. — Пропадет ни за грош… Миша! Вася! — позвал он. — Загоните косяк на дорогу. Может, добредут до хутора, а там, глядишь, казаки припрячут…

— Да ну их — коней, — поторопил Ломакина Паршиков. — Надо подальше уходить.

Василий и Миша, размахивая постромками И покрикивая, сгоняли лошадей со снежной целины на дорогу.

— Не задерживайтесь! — торопил их Ломакин. — В случае чего, держите куре на Киселевку…

Пока Баннов с Романовым подгоняли косяк к грейдерной дороге, отряд успел отъехать далеко. Первым забил тревогу Василий. Он крикнул:

— Кончай, Мишка! Поехали.

— Ты догоняй, я сейчас.

Он заметил, что многие лошади жмутся к высокому битюгу, а тот озверело крутит головой и норовит снова удрать в степь. В конце концов можно бросить косяк и поехать вслед за своими. Но Мише казалось, что он закончил единоборство с упрямым жеребцом и тот галопом поведет лошадей по дороге. Однако битюг тревожно ржал и отбивался от тянувшихся к нему кобылиц.

Увлекшись погоней за упрямым конем, Миша не заметил, как на бугре появился мотоцикл с коляской. Он ехал с той стороны, где партизаны совершили дерзкое нападение, и водитель не мог не видеть остатков разгромленного обоза. Озираясь по сторонам, мотоциклист гнал машину на бешеной скорости.

Миша едва успел припасть к гриве своего жеребца, когда кони дружной лавиной рванулись обгонять мотоцикл. Немец нервозно кричал: «Хальт!», сигналил, прибавлял газ, но косяк не уходил с дороги. И конь Романова, подхваченный рывком, не желал отбиваться от табуна. Миша понимал, что дальнейшая скачка может привести его прямо к контрольно-пропускному пункту.

«Вот теперь нужно повернуть коней в степь, — думал юный разведчик. — Но как это сделать?» Оголтело летящие лошади казались неуправляемыми. «Во что бы то ни стало я должен вырваться вперед, тогда табун пойдет за моим серым», — принял решение Миша. Нахлестывая жеребца, он с радостью заметил, как тот медленно, но уверенно обходит лошадей одну за другой. Наконец серый вырвался вперед буквально на метр-другой, но этого оказалось достаточно, чтобы он, перепрыгнув через кювет, увлек за собой весь косяк.

Мотоциклист, не сбавлявший скорость, заметил это, когда переднее колесо машины уже повисло над глубоким кюветом. И тотчас в грохоте копыт, в храпе и ржании за спиной Миши потонул короткий, как выстрел, крик водителя. В первое мгновение Миша ничего не понял. «Неужели увидел меня?» — сверкнула мысль. Оглянулся, не поднимая головы: дороги не видно за оскаленными мордами коней. Не слышно и тарахтения. И тут догадка осенила его: мотоциклист врезался в кювет. Появилось — неотвратимое желание проверить догадку. «Хорошо, если фриц окочурился, а если чуть покалечился…» И все-таки мальчише-ское желание убедиться в догадке своими глазами взяло верх над рассудочностью, и Миша стал тянуть изо всей силы удила, заставляя коня остановиться. Но это удалось сделать Мише только перед самым плетнем чьей-то левады. Косяк прискакал к незнакомому хутору, а может, станице. Такой поворот совершенно не входил в расчеты Романова, и он теперь быстро обдумывал план исчезновения.

— Эй, парень! — осторожно и негромко окликнул Мишу из-за плетня седобородый казак, бросив колун возле дубовой коряги. — Откуда эти кони?

— Не знаю, — натянул поводья мальчик, готовый в любую секунду пустить своего. серого в галоп. — Должно, ничейные.

Старик глянул на лошадей и перекрестился.

— Какие к шуту — ничейные. — Вот битюги румынские. Тавро видишь на крупе? И на твоем сером тавро. Ты чей будешь? Что-то я тебя не признаю.

— Я ничейный. Беспризорный, — легко соврал Миша, спрыгивая с лошади. — Иду с самого Абганерово.

— Куда же? — полюбопытствовал хозяин.

— В Киселевку. Далеко она от вас?

— Далековато. До Базков двенадцать, да там еще семь верст. Вот и сосчитай, сколько… Стой, — скомандовал сам себе дед. — Вот эта кобылка будто без тавра. Помоги заловить ее… s А этих шугай подальше…

Когда лошадь, понурив голову и фыркая, шла к сараю, словоохотливый старик спросил Мишу, не хочет ли он есть. Романов ответил, что только недавно его сытно накормили румыны. В свою очередь Миша поинтересовался, откуда здесь столько техники.

— А шут ее знает, — досадливо сплюнул казак. — Гутарют, под Сталинградом наши перешли в наступление. Вот фриц и подтягивает танки… Теперь слопают хутор с потрохами.

По направлению, указанному старым казаком, Миша пробрался к займищу. Сколько шел, столько и корил себя, что не возвратился на то место, где мотоцикл свернул с дороги. Какая-то внутренняя сила тянула его назад, и Миша, может быть, поддался бы соблазну, если бы на околице не заметил две крытые машины, между которыми на высоких мачтах протянулись провода антенны. «Походная радиостанция», — сообразил юный разведчик. Он тут же решил проследить, велика ли охрана.

Он стоял в густой заросли краснотала пять, десять, пятнадцать минут, но никто около машины не появлялся. Наконец из хутора подъехал черный, блестящий эмалью легковой автомобиль. Из машины вышел офицер. К нему подбежал солдат с автоматом на груди. Он доложил, что вокруг все спокойно. Офицер~ остался в невысоком кузове походной радиостанции, а Миша, не выходя на дорогу, прилеском направился в сторону Киселевки.

Своих он догнал на полпути к Базкам. И, не дав возможности расспросить себя о чем бы то ни было, тут же доложил Пимену Андреевичу, что в хуторе Приконском остановился танковый полк немцев.

— Это нам не по зубам, — с досадой сказал Ломакин.

— И радиостанция там у них. Охрана, видать, небольшая.

— Почему так думаешь?

— Целый час наблюдал. Кроме — двух часовых да технарей, никто не появлялся.

— Надо рискнуть, — предложил Хорошунов. — Я возьму группу и пойду. Без рации мы как без рук.

— Ну что же, — решительно пробасил Ломакин. — Дерзай, Иван Федотыч.

Группа из семи человек запаслась гранатами, патронами, провизией и уже через полчаса шла заимищем по направлению на Приконский. Вчерашнее сообщение о Сталинграде, взрыв склада в Терновой балке, удачное нападение на обоз настраивали партизан на боевой лад. Миша шел впереди Хорошунова и думал, как хорошо все складывается за последнее время. А если они разгромят немецкую радиостанцию и добудут передатчик, то жизнь, у них будет замечательная. Они точно узнают положение на фронтах, толучат новые задания. От радости, переполняющей сердце, Миша вполголоса запел в такт быстрым шагам.:

— Эй, Шаляпин, — остановил его Хорошунов. — Демаскируешь группу.

— Что вы, товарищ комиссар, — посмеялся пионер над чрезмерной осторожностью Хорошунова. — Я сюда шел — ни одного фрица и ни одного мамалыжника не встретил. А теперь, в ночь…

Хброшунов молча прижал варежку к Мишиному лицу. Он весь превратился в зрение и слух. Левой рукой выразительно махнул товарищам. Казалось, что в займище лишь шумит сухими ветками ветер да падают, глухо шлепая, с вершин комки снега. Но сквозь ветер и шум доносился скрип. Сначала редко, потом чаще. Иногда в скрип впечатывалось топанье копыт..

Хорошунов, увлекая группу, отошел от дороги в глубину чащи. Партизаны спрятались за черные стволы дубов. Через несколько минут на дороге показались двое немецких солдат, а за ними три длинные арбы, груженные сеном. Возле каждой лошади тоже шли солдаты..

Миша был уверен, что Хорошунов, убедившись в малочисленности охраны, даст команду, и группа внезапным ударом уничтожит врага.

Он уже взял автомат на изготовку, но комиссар показал Мише кулак. И этот жест оказался как нельзя кстати, потому что через минуту-другую снова раздался скрип колес — и еще три телеги с сеном появились на дороге. Их тоже сопровождало несколько солдат. За последним возом бежала собака.

Партизаны переглянулись. Они думали об годном и том же: унюхает или нет? Теперь уже все подняли автоматы, но Хорошунов еще раз выразительно потряс в воздухе кулаком.

«Собака, поравнявшись с тем местом, напротив которого застыли партизаны, остановилась, вытянув морду. Она повела носом из стороны в сторону, сделала несколько шагов к придорожным кустам. Немцы, о чем-то разговаривая, не обратили внимания на поведение животного. Ообака — подняла морду, неуверенно гавкнула и, поджав хвост, побежала догонять подводу.

Когда обоз удалился настолько, что его скрип и топот коней стали почти неслышны, Хорошунов вытер рукавом фуфайки пот со лба и сказал:

— А собака-то была наша.

Партизаны улыбнулись, а Миша спросил:

— По-русски гавкнула?

— Точно, — развеселился комиссар.

В том месте, где займище расступилось перед огромным пойменным лугом, партизаны вновь услышали голоса. Это еще одна команда фуражиров грузила сено. Хорошунов укоризненно глянул на Мишу, как бы говоря: понял, парень, почему я не приказал напасть?

Они обогнули луг и вышли к колхозной плантации. Грядки были засыпаны снегом. Кое-где сиротливо торчали колья, перекладины, куски труб недавней оросительной установки. К замершему пруду прижался небольшой деревянный сарайчик — сторожка или помещение для мотора. Осторожно подошли к сараю. Пусто, тихо, мертво.

— В случае чего, — предупредил Хорошунов, — отходимсюда.

На этом месте, где днем стояли автомашины передвижной радиостанции, ничего не было. Только свежие рубчатые следы скатов говорили, что машины ушли не так давно.

— Да, не повезло, — пощипывая светлую бородку, огорчился Хорошунов. — Но почему они так скоро уехали? — обратился он с вопросом скорее к себе, чем к окружившим его.

— Если разрешите, я узнаю, — предложил Миша.

Он хорошо запомнил сарай, возле которого несколько минут проговорил со старым казаком.

— У меня тут один знакомый живет. Недалеко.

— Хорошо, — согласился комиссар. — Но мы пойдем с тобой… На всякий случай.

Старик не очень удивился, увидев на крыльце своего дома мальчишку, который днем подарил ему коня.

— Не прошел, стало быть, — говорил хозяин, прЪвожая его в хату. — Иди смелее, немцев у меня нет. Старуха хворает. Фельдшер определил — тиф. Они как от чумы от моего куреня шарахаются.

— Спасибо, дедушка. Некогда мне. Я только хочу спросить у вас, куда подевались немецкие машины, что стояли во дворах и на улицах?

— Будто не догадываешься, внучек. Срочно двинулись на Сталинград. Я же тебе говорил, что там дюже здорово жареным запахло. Вот они и кинулись туда. Давеча, когда ты ушел, немцы допрос нам учинили: не видел ли кто, как ихний пьяный мотоциклист разбился?

— А точно, что он пьяный? — засиял от удовольствия Миша.

— Посуди сам, для чего тверезому на полном ходу с дороги в кювет свертывать?.. Ну, будешь ужинать?

— Спасибо. Пойду.

— В ночь-то?

— А мне что ночь, что день. Ночь даже лучше.

— Ну, ступай с богом. Только от сельсовета подальше держись. Там теперь румыны штаб обосновали. Не знаю, какие они вояки, но мародеры не хуже немчуры.

Миша вышел во двор, глянул из-за плетня на улицу. На ней было тихо и пусто. Огней в домах не видно. Лишь в центре возле старинных особняков, освещенных уличными фонарями, размеренно прохаживались часовые. Иногда они останавливались, что-то говорили друг другу и расходились.

У Миши созрел дерзкий план нападения на штаб.

Бегом он пересек двор, пробрался через густые цепкие кусты боярышника и терновника и очутился в лощине. Мяукнул кошкой, и тотчас ему отоввались справа. Он передал комиссару разговор с дедом и спросил, нельзя ли устроить фашистам тарарам.

— В штабе может быть рация, — заду(мался Иван Федотович. — И если, как ты говоришь, охрана небольшая, стоит рискнуть.

Все поддержали намерение комиссара. Всем хотелось хоть чем-то помочь родной армии скорее уничтожить врага.

В здании сельсовета светилось одно окно на первом этаже. Хорошунов зорким глазом заметил на его фоне черную свисающую полоску. «Провод», — догадался комиссар. Антенну отсюда не видно, но ему казалось, что она есть.

— Ты, Миша, останешься здесь, — приказал Иван Федотович. — В случае чего будешь прикрывать нас. — И, видя, что Романов без энтузиазма встретил распоряжение, добавил: — Глаз у тебя снайперский.

Двоих Хорошунов выдвинул вперед, к стоящей возле крыльца автомашине. Один взял на мушку освещенное окно, а с остальными комиссар решил проникнуть в дом и вынести, если удастся, рацию.

Как только часовые скрылись за домом, Хорошунов выскочил из-за сарая к автомашине. За ним бесшумно проскользнули остальные. Там они затаились: за штакетником замаячила фигура часового. Прошло минут пять, пока солдаты снова не скрылись в затишке. Этой паузы хватило, чтобы Иван Федотович в два прыжка очутился на крыльце и юркнул в приоткрытую дверь. Все-таки, наверное, солдаты услышали какой-то шорох. Они подошли к двери, широко открыли ее и заглянули в темный коридор. Потом обошлщдом, и один из них, задрав голову вверх, позвал:

— Митря! Митря!

Створка окна распахнулась, и оттуда высунулась голова в наушниках. Часовой встревоженно спросил о чем-то. Радист замахал руками:

— Ну-ну..

Он быстро затараторил что-то, показывая на наушники. При этом Миша успел понять три слова: Сталинград, Берлин и Лондон. Солдаты под окном на что-то посетовали, повторяя «сэптэмбрие, сэптембрие», а затем направились к крыльцу. Открыли дверь, заглянули в коридор. Миша от волнения не находил себе места. И, чтобы случайно не нажать на курок, спрятал руки в карманы. Там лежали гранаты-лимонки. Он с силой сжал рифленую сталь. Холодный металл действовал успокоительно. Миша облегченно вздохнул, когда увидел, что часовые, обсуждая нцвости, повернули на улицу.

Вслед. за Хорошуновым в дом пробрались еще двое. Все это делалось с быстротой молнии, но взволнованному пионеру казалось, что его старшие товарищи медлительны и он сумел бы скорее их проникнуть в штаб и выполнить приказ.

Снова раскрылось освещенное окно. Из него выпрыгнул Хорошунов. Он глянул в сторону сарая. Миша махнул рукой, мол, все в порядке. Комиссару подали громоздкий коробок. Пригибаясь под его тяжестью, он зашагал в глубину двора.

Партизаны были уже далеко за околицей, когда услышали одиночные выстрелы. «Тревога, — решил Хорошунов. — Телефонный кабель мы не перерезали. Могут связаться с другими гарнизонами, расставят на дорогах патрули, устроят в займище засаду. Нужно уходить в степь».

Комиссар принял решение: троим с рацией уходить, а он с остальными будет их прикрывать. Но партизаны сказали, что пока следует держаться всем вместе. Коли уж встретят они где-то немцев или румын, тогда и разбиваться на группы.

Пройдя целиной с десяток километров, партизаны приблизились к дороге. Хорошунов все время тревожно оглядывался. Но по четким следам их ботинок и сапог никто не шел. Беда свалилась на их головы совсем с другой стороны — спереди. Когда они поднимались из кювета на проезжую часть, дорогу неожиданно прорезали два острых луча незамаскированных фар автомобиля.

Свет на миг ослепил Хорошунова, но он тут же среагировал и упал, выбросив вперед автомат. В машине заметили людей и гортанно крикнули:

— Хенде хох!

— Огонь! — закричал комиссар и первым дал длинную очередь по фарам.

Раздался треск разбитого стекла, скрежет металла и отчаянные вопли пассажиров. Машина замерла на секунду, но потом, надрывно тарахтя мотором, понеслась на группу партизан. Из распахнутых дверц застрочили автоматы. Пули со свистом проносились над головами, вгрызались в мерзлую землю, вспарывали снежный покров.

На беспорядочную стрельбу фашистов партизаны отвечали прицельным огнем. Не успел Хорошунов опомниться, как увидел колеса «мерседеса» уже возле кювета. Шофер, очевидно, не думал сворачивать в сторону. Комиссару казалось, что он решил раздавить их своей тяжестью.

— Бежим! — услышал Миша чей-то голос справа. Инстинктивно он рванулся назад, за кювет, и в это время в его руке мелькнула граната.

Хорошунов выхватил гранату и, отскакивая от бешеных колес, готовых вмять его в землю, швырнул ее в машину.

Лимонка, разбив стекло, так оглушительно грохнула внутри, что в ушах у Миши зазвенело. Слепящее пламя выплеснулось из легковушки, которая подпрыгнула и замерла.

Миша, забыв об осторожности, бросился к «мерседесу», надеясь найти какие-нибудь важные документы. Хорошунов не успел окликнуть его, как он уже рванул на себя дверцу. В лицо ему ударило жаркое пламя, а к ногам свалился офицер, шуба которого напоминала факел. Миша, обжигая руки, распахнул огненную шубу. Но на кителе не было ремней, портупеи и планшета.

С другой стороны к машине подбежали двое партизан. Но в это время языки пламени про-брались в мотор, а вот-вот мог произойти взрыв бензобака. Хорошунов тут же очутился возле Миши, схватил его за шиворот и оттащил в кювет, крикнув другим:

— Ложись!

Новый взрыв оглушил степь. Куски раскаленного металла фейерверком взметнулись в черное небо. Бензин, выплеснувшийся на дорогу, горел синим прозрачным пламенем, слизывая снег с колеи.

— Быстрее, быстрее, — торопил товарищей Хорошунов, подталкивая их через дорогу. — Идите прямо все, все, — крикнул он, видя, что Романов остановился подле него.

Первый километр они не шли, а бежали, то увязая в снегу на дне балок, то стуча обледенелыми подошвами по звонким замороженным проселкам. Пот заливал лица, в ногах появилась усталость, дышать становилось все труднее. Но Хорошунов, не желая замечать утомленности разведчиков, не меняя шага, все торопил и торопил группу. Он знал, что через десять, пятнадцать, двадцать минут на место происшествия прибудут немцы или румыны. Они не могли в. ближайших хуторах не слышать взрывов и стрельбы. Чем дальше успеют партизаны оторваться от — преследователей, тем больше шансов — на полный успех операции.

«Дадно нам так не везло, — думал Миша, труся около комиссара. — Если б так каждый день нападать на немцев, из них никого бы не осталось. А то все только смотри, запоминай. Встретишь одного-двух — нападай, а если взвод, рота — уходи, прячься. Будто не мы, а они на своей земле. А Иван Федотыч молодец, отчаянный и смелый мужик. Теперь с ним буду проситься на дело».

Партизанам казалось, что опасность миновала. Они, еле волоча ноги, спустились в глубокий песчаный карьер, и, укрывшись в пещере, решили передохнуть до сумерек.

Как только закусили и запили хлеб талой снеговой водой, почувствовали, блаженное умиротворение входит в душу, в сознание — сделано все, что в силах, и теперь — спать.

Иван Федотович присел на — корточки возле входа, откуда открывался великолепный обзор всего карьера, так что незаметно к ним никто не сможет подобраться. Он, словно деревянные ходули, вытянул ноги, положил на них автомат, потом глянул на светящийся циферблат часов и сказал:

— Всем спать.

Люди, кажется, только и ждали этой команды. Не успел Миша поудобнее пристроиться, как справа и слева раздалось тихое посапывание товарищей. Слушая сонное дыхание, бормотание, кашель, Миша никак не мог заставить себя закрыть веки и ощутить тяжесть обезволенного сном тела.

Ему почему-то казалось: стоит хоть час вздремнуть, произойдет что-то страшное, непо-правимое. «Не могут фрицы согласиться с тем, что мы стащили у них рацию», — думал Миша, разглядывая загадочный, как волшебная шкатулка, громоздкий коробок. И что в — этой шкатулке— добро или зло? Оживет она завтра в умелых руках Люды или в землянке будет царить гробовая тишина?

А что если — попробовать включить аппарат прямо сейчас? Хорошунов предупредил, что голову снимет с того, кто попытается прикоснуться к рации.

Миша приподнялся и поглядел на комиссара. Тот отчаянно боролся со сном. Его тяжелая, как — кузнечная кувалда, рука то и дело подпирала падающую голову. Наконец рука свалилась на приклад автомата, и голова опустилась на грудь Иван Федотович спал очень чутко. Стоило Мише повернуться, как глаза комиссара, приоткрывшись, сердито заглянули в пещеру. Убедившись, что все в порядке, они снова прикрылись тяжелыми веками.

Миша подполз к Хорошунову.

— Иван Федотович!

— Ну, что тебе?

— Вы ложитесь, а я посижу. Не спится.

— Тебе какой приказ дан? — наконец открыл глаза Хорошунов.

— Не спится, — сказал Миша таким тоном, что Иван Федотович понял, что все его разговоры о сне не будут иметь успеха. Он увидел в черных больших глазах Романова озорных бесенят. «Что-то задумал, чертенок, — отметил про себя Хорошунов.. — А, может быть, действительно возбужден всем пережитым, и сон от него, как парус от ветра, бежит».

— Ну, не хочешь спать, садись рядом и гляди в овраг.

— В овраг неинтересно.

— А куда же интересно?

— Вон в тот коробок.

— Уже лазил? — встревожился Хорошунов.

— Нет, но хочу глянуть и послушать.

— Не смей! — прикрикнул на него комиссар, словно Миша уже открыл рацию и начал переключать рычажки. Сон у Хорошунова как рукой сняло. Ему только не хватает, чтобы после стольких мытарств кто-то загубил рацию, о которой они мечтали больше месяца.

Он закурил, с удовольствием глотая дым. Конечно, если осторожно открыть крышку, вытащить наушники, поискать в эфире — Москву, можно услышать что-нибудь интересное. И потом, рацию он немножко знает. Запороть не запорет.

Хорошунов подтолкнул Романова, покосившись на громоздкий зеленый коробок. — Миша без слов догадался, о чем его просит комиссар. Ящерицей юркнул в пещеру, ухватился за ремень и потянул на себя тяжелый короб.

Вдвоем открыли крышку. Черная эбонитовая. поверхность с разноцветными тумблерами, волновая шкала, показатели питания — все было видно, как в раскрытой книге. Иван Федотович осторожно приложил один наушник к уху, поставил рычажок на включение — замигал зеленый глазок индикатора. Наконец он нажал черную клавишу. Словно преодолевая грозовые разряды, в пещеру пробрался трескучий звук.

— Слушай, ты же понимаешь немецкий. — Хорошунов протянул наушник Мише.

— Внимание! Внимание! — говорил встревоженный голос. — Доводится до сведения всех частей, расположенных в полосе Котельниково — Потемкинская и Ремонтная — Цимлянская, что в этом районе обнаружена партизанская группа численностью до роты…

Говоривший приказывал всем вверенным ему подразделениям принять самые решительные меры в борьбе против партизан…

— Теперь они устроят на нас облаву, — сказал Миша, довольный тем, что их группу приняли за целую роту.

Хорошунов нажал другую клавишу. В наушниках раздался треск, и все звуки исчезли. Иван Федотович тихо вращал рубчатое колесико волновой шкалы. Огкуда-то издалека, казалось, из вселенной в песчаный карьер долетели слабые сигналы, их перебивал невнятный голос. И вот они услышали русскую речь. Сомнений не было. Это говорила Москва. Они узнали голос Левитана. Советский диктор сообщал, что в районе Сталинграда наши войска перешли в наступление и за пять дней боев, прорвав фронт противника, соединились в районе города Калач-на-Дону… Окружена армия Паулюса. Ведутся бои по уничтожению группировок…

Хорошунов крепко прижал к себе мальчишку.

— Скоро конец, Миша! — шептал взволнованный Иван Федотович. — Зря мы пошли к Ростову. Нужно было двигаться к Красноярскому. Оттуда рукой подать до Калача. Ну, ничего. Свяжемся с центром, получим директиву.

Он выключил рацию, объяснив:

— Питание нужно беречь. Главное мы с тобой знаем.

Комиссар закрыл ящик, запрятал в гнездо антенну и, причмокивая, как малыш конфетой, опять закурил.

— Мишка! — воскликнул радостно — Хорошунов. — Ты не представляешь, какое грозное оружие у нас появилось!

Он глянул на только что крепко спавших товарищей. Все они с затаенной искрой надежды смотрели на комиссара. То ли голос московского диктора, то ли восклицание Ивана Федотовича, то ли шестое, подсознательное чувство свершения чего-то сверхъестественного разбудил их. Теперь они напряженно ждали слова своего партийного вожака. И он, глотая вместе с., дымом тугой комок, взволнованно сказал:

— Товарищи, друзья! Под Сталинградом Красная Армия перешла в наступление!

Не сговариваясь и не ожидая команды, все дружно, но негромко прокричали «ура». Хотя в душе они верили, что скоро врагу будет на несен сокрушительный удар у стен волжской крепости, но известие все равно ошеломило их своей неожиданностью, И от сознания того, что каждый из них z — причастен пусть маленьким, крошечным вкладом к этому событию, чувство радости, гордости переполнило их сердца.

Их лишения, муки, жертвы не пропали даром. Пусть враг еще силен, бешено сопротивляется, пусть он еще свирепствует на их священной земле, но этому грядет конец. Пройдет от силы месяц, другой, и Красная Армия раздавит эту коричневую чуму, зажатую в стальном кольце междуречья.

— Мы сделали многое, — сказал Хорошунов, снова закуривая. — Но, думаю, что предстоит нам сделать больше. Во-первых, во что бы то ни стало мы обязаны доставить в отряд рацию в целости и невредимости. Ей же цены нет, дорогие ребята! Представляете, свяжемся с центром, который, наверное, все жданки прождал… Свяжемся с центром, доложим: так, мол, и так — жив курилка. Не просто живет, хлеб жует, но кое-что и делает… — Ивана Федотовича прямо-таки прорвало. Он говорил, захлебываясь от восторга и счастья, спеша вобрать воздух, говорил в этой полутемной, дикой пещере столько, сколько, очевидно, не говорил после того, как ушел из райкома партии на фронт.

— И еще будет делать, — подал голос Красноюрченко..

— Точно! — поддержал его Хорошунов. — Второе, что сделаем, ребята, это нападем на ближайший гарнизон, уничтожим его ко всем чертям, соберем митинг и расскажем нашим советским людям правду о Сталинграде, о — нашей борьбе в тылу оккупантов… Л потом за-минируем дорогу. Немцы сунутся и — без плацкарты на тот свет! И еще вот что: кому-то непременно нужно срочно пробраться в Котельники, связаться с подпольщиками, узнать, где и сколько действует партизанских групп… А когда объединимся…

О том, что они будут делать, когда произойдет желанное объединение партизанских сил, комиссар не смог поведать своим партизанам. Потому что в это1 время на краю обрыва появилось несколько солдат в длинных темных шинелях. Они вытянулись цепочкой вдоль крутого склона и, указывая вниз, начали о чем-то договариваться.

— Немцы, — прошептал Хорошунов, надеясь, что враги появились случайно, а не пришли по их следам. Но на всякий случай он машинально направил ствол автомата в их сторону. Все затаились, будто немцы стояли не в сотнях — метров от — них, а у самого входа в пещеру.

«Пока — есть время — лихорадочно думал Хорошунов, — будем уходить. Сначала — за мысок, а оттуда — в овраг…»

Подошедшие не решались спуститься в карьер, и это насторожило еще больше Хорошунова. — Значит, враги появились не случайно. Просто они боятся сунуться, ждут подмоги. Ну, а нам ее ждать неоткуда. Он приказал двум бойцам с рацией выбираться и уходить оврагом в степь.

— Держитесь левее, — напутствовал он их. — Подальше от грейдера. В случае чего, один уходит, другой отвлекает немца на себя…

Сливаясь с серыми глинистыми выступами, двое ползком выбрались из пещеры в овраг. Хорошунов ни на секунду не спускал глаз с топчущихся у обрыва немцев и румын. Миша уже взял на мушку первого, кто попытается сделать хоть шаг по тропинке в карьер.

— Ты, герой, тоже иди с ними, — предложил пионеру комиссар. Но Миша отрицательно махнул головой. — Надо же их прикрывать кому-то, — попробовал его убедить Хорошунов.

— Пошлите Красноюрченко, а я — с вами. Иван Федотович сердито глянул на Мишу.

Тот, не замечая его взгляда, продолжал следить за врагами. «Может, — все обойдется», — решил про себя комиссар и кивнул бойцу Красноюрченко. Тот молча протянул оставшимся руку и быстро по-пластунски выбрался из пещеры, юркнул за мыс и бесшумно исчез в том же направлении, куда скрылись двое с рацией.

Прошло с полчаса, прежде чем над обрывом появилось еще несколько солдат в высоких черных и белых папахах. Подъехала подвода. Солдаты достали с нее лопаты и начали спускаться вниз.

— Ну, теперь не дышать, — приказал Хорошунов, продолжая зорко следить за врагами. Те подошли к яме, откуда не так давно брали песок, и начали выбрасывать его в одну сторону. «Или для кого-то яму копают, или песок для отправки готовят?» — терялся в догадках Иван Федотович, пока не увидел, что яма углубляется и выравнивается. «Значит, кого-то расстреливать привезут», — сделал окончательный вывод комиссар и поглядел на своих товарищей. Те тоже прекрасно. поняли, для кого предназначается яма, которую молча копают солдаты.

Когда они скрылись в яме, на краю карьера остановилась легковая приземистая автомашина. Из нее вышел офицер и приказал прекратить работы. Повеселевшие землекопы выбрались из ямы и, балагуря, наперегонки побежали вверх по тропинке, выкрикивая: «Ремонтная, Ремонтная».

«Кого-то в Ремонтную отправляют, — догадался комиссар. — Может, тех, кто Флад взорвал, а может, других…»

Как только в степи снова стало тихо, Хорошунов снял треух, вытер обильный пот со лба и улыбнулся: пронесло.

С наступлением сумерек они вылезли из укрытия и той же тропой, которой днем, ущли трое, двинулись на запад. Дневное солнце и ветер уничтожили следы Красноюрченко и его товарищей. Лишь кое-где в низинах едва виднелись тяжелые отпечатки ботинок. Там, где овраг раздваивается, партизаны взяли левее, надеясь догнать группу с рацией в степи.

Они прошли десять, пятнадцать километров, но следов группы нигде не обнаружили. Зато вышли к хутору, протянувшему свою единственную улицу вдоль лимана какой-то речушки, подошли во тьме. Худосочные белесые дымки кое-где поднимались над камышовыми крышами, сквозь окна, очевидно, сельсовета или школы едва-едва пробивались скупые полоски света. Улица, словно предупрежденная кем-то, притаилась в немом ожидании: ни голосов, ни лая собак. От этой затаенной тишины (а может, от знобящего сиверка) по спине поползли мурашки.

Луна осторожно, как и партизаны, выглянула из-под бугра. Немигающим оловянным глазом пристально вглядывалась в населенный пункт. Потом, как бы осмелясь, приподнялась над горизонтом, чтобы лучше рассмотреть бескрайний степной простор.

Отряд прижался к камышовой стене. Скрытые призрачной тенью партизаны прошли метров двести окраиной. Ничто не нарушало вечернего покоя. Ни вражеской техники, ни повозок, ни мотоцикла не заметили во дворах, у крыльца сельсовета.

«Одно из двух, — подумал Хорошунов, — или ушли искать нас по приказу генерала, или за-валились спать, нажравшись шнапса. Как бы то ни было, проверим».

В это время Миша прошептал:

— Стой, провод!

Над тонким черным. проводом, змейкой бегущим поперек речной поймы, склонились все, точно встретили в студеной военной степи не телефонный провод, а золотую жилу.

— Это прекрасно, — наконец сказал комиссар, опуская кусок провода на землю. — Лучшего ориентира не найдешь.

В его голосе снова появились те нотки решимости, отваги, даже какого-то молодецкого лихачества, которые звенели там, в пещере, когда он страстно говорил партизанам и о контрнаступлении под Сталинградом, и о том, как они теперь будут жить и действовать, имея такую великолепную вещь, как рация. И его голос, полный уверенности в неизменности удачи, придал бойцам не только физической силы, но, что еще важнее, — душевной бодрости.

— Айда за мной, — приказал Хорошунов, продираясь сквозь прямо-таки жёлезные камышовые заросли, не теряя из вида провод, брошенный теперь на ветки яблонь чьей-то левады. Комиссар решил зайти в первый дом, проверить свою догадку. Он почему-то был больше чем уверен, что немцев в хуторе нет. Не потому, что хутор глубинный, далекий от грейдера и больших проселочных дорог, а потому, что знал по опыту, если нет техники, складов, то в таких хуторах, как правило, делами заправляет староста с жалкой кучкой полиЦаев из числа предателей и трусов. Эти молодчики храбры лишь против безоружных хуторян, а стоит им встретиться с партизанами, они предпочитают укрываться понадежнее за фашистскими автоматчиками.

Хорошунов, не опасаясь, шагнул к крыльцу дома, постучал не очень громко, но и не. тихо, чтобы слышали внутри.

— Кто там? — скоро донеслось из сеней.

— Свои, русские, — отрекомендовался комиссар спокойно, словно давно знал обитателей дома.

Дверь открылась. В темноте показалось испуганное лицо девушки. Очевидно, она приняла Хорошунова за окруженца или беженца из лагеря военнопленных и сразу ушла в глубину сеней, кого-то окликнув.

— Не пугайтесь, свои!

— Немцы есть? — спросил Иван Федотович.

— Были, — сказала девушка, снова появившись в дверном проеме. — Да вы проходите. Они утром еще сели на машину и уехали. Говорят: ловить партизан.

— Что ж, ни одного не осталось? — с радостной тревогой спросил комиссар.

— Может, хворые какие остались. В школе у них казарма, — обстоятельно говорила молодая хозяйка. — А так староста да три полицая. Вот и вся власть. Да вы пройдите, — уже настойчивее пригласила она гостя.

— Недосуг, — отмахнулся Хорошунов. — Или боишься, кто-нибудь увидит?

— Особенно не боюсь, — обидчиво ответила девушка.

— Тогда покажи, где староста с полицаями живут.

— Староста нашенский, живет в третьем доме за школой. Вон школа. Длинная. В ней ни одного огня. Значит, никого там нет. А полицаи пришлые. Живут прямо в бригадной конторе. Тоже там, за школой. Отсюда не видать, но вы сразу найдете. Перед конторой постамент стоит. Памятник фрицы разбили, а постамент остался.

Хорошунову казалось, что девушка не может остановиться и потому говорит без передыху. Он уже давно понял и оценил обстановку, уже в его голове выработался план действий, а она все говорила, думая, что еще не успела поведать о главном.

— Только там их может не быть, — снова вернулась она к полицейским.

— А где же они?

— Да у кого угодно могут гостевать. Сами увидите, если огонь есть, значит, там. Если нет, значит, нет.

— Ну спасибо тебе, дорогуша, — поблагодарил от души ее комиссар. — А можешь ты пробежать по дворам и позвать всех жителей в контору?

— Это зачем еще? — насторожилась. вдруг девушка, с тревогой думая, что допустила оп-лошность, так откровенно разговаривая с незнакомым ночным гостем. Ведь он мог быть посланцем полицаев, провокатором. Лицо ее сразу замкнулось.

— Да не пугайся ты, дурочка, — по-отечески пожурил ее Иван Федотович. — Мы советские партизаны…

— Те самые, которых немцы ищут.

— Те самые! Мы сейчас с гадами разделаемся, а потом митинг проведем. Чтоб вы всю правду знали.

— Тогда я мигом, — не сомневаясь и не опасаясь больше ничего, сказала девушка.

Иван Федотович вернулся в сад. Его обступили партизаны. Хорошунов вкратце передал им сведения и решительно скомандовал:

— На всех парах жмем к конторе. Ты, Илья, — сказал он Хлопотько, — бежишь к дому старосты. Третий дом — за школой. Постарайся взять живым. А мы займемся полицаями. Мишутка, режь провод и тащи его к конторе. Ну, пошли!

Бежали, не чуя под ногами земли. Казалось, не было изнурительного перехода, волнений, переживаний. Бежали с надеждой: исполним свой долг. Вот и дом старосты. Хорошунов указал Илье: давай туда. А всем остальным махнул рукой — за мной! В неказистом домике, перед которым возвышался внушительный постамент, было темно. Операция осложнялась.

«Поспешил ты, товарищ, — остановил себя Хорошунов. — Девчонка предупреждала: могут где-то бражничать эти шаромыжники». Но отступать было некуда.

— Двое оставайтесь здесь, следите за улицей, — приказал он Романову и Крикунову. — А вы — в дом.

Не запертая изнутри дверь распахнулась легко и широко. Тотчас кинжальный луч карманного фонарика прорезал комнату и остановился на трех кроватях, составленных почти впритык справа от стола. «Блюстители порядка» оказались, на счастье, дома. Они были уверены, что немцы давно нашли партизан и им нечего опасаться. Обрадованный такой удачей, Хорошунов крикнул:

— Партизаны!

Ему очень хотелось, чтобы кто-то из полицаев успел выстрелить в темноту, в кричащего.

Тогда у него было бы полное основание расстрелять этих предателей на месте. Двое вскочили, но, ослепленные лучами фонариков, даже не сделали попытки потянуться за винтовками. Третий приподнял тяжелую голову и тут же уронил ее на подушку, зло бормоча:

— Доиграетесь, сучьи дети.

— Встать, сволочь! — взъярился Хорошунов, шагая к кровати с пистолетом в руке. Почуяв, что его не разыгрывают, а действительно в доме командует кто-то посторонний, может быть, партизаны, третий поднялся с постели и, защищая глаза от света одной рукой, другой что-то искал за спиной. Это движение не скрылось от зоркого глаза комиссара. Он был вправе выстрелить первым. И он использовал это право. Полицейский, не убирая руки от глаз, запрокинулся навзничь. Из-под его черного френча зловеще сверкнуло дуло карабина.

— В самый раз ты его, Иван, а то уЬк я хотел, — сказал кто-то за спиной Хорошунова. Два других полицая бухнулись на колени и начали слезно молить партизан не расстреливать их, потому что они не добровольно пошли в услужение к немцам, а только из-за боязни подохнуть в лагере военнопленных.

Кто-то зажег лампу на столе, и в это же время Хлопотько ввел человека в нательной рубашке, черных галифе и добротных сапогах. Держа руки за спиной, человек представился:

— Здешний староста. Избран всенародно.

— Проверим, — пообещал ему Хорошунов и спросил: — А эти паразиты?

— Пришли вместе с оккупантами.

— Лютовали?

— Да ведь приказ, — неопределенно пожал плечами староста.

— Что «приказ»?! — взвыл один из полицаев. — А ты, гнида, не исполнял приказов коменданта?

— Ясно, — подвел итог перебранки Хорошунов. — Соберем народ. Он решит вашу судьбу.

— Идут! — крикнул из-за двери Миша и, исчезнув в темноте, кого-то позвал: — Быстрее, товарищи!

В комнату входили старики и старухи, женщины и подростки. Они от души жали руки партизанам и благодарили их. Когда собралось человек двадцать, комиссар сказал:

— Дорогие товарищи! Мы — советские партизаны. Собрали вас для того, чтобы сказать вам, что Советская власть существует и что никакая фашистская сволочь не в силах одолеть ее! Верьте, товарищи, что скоро придет конец всем нашим мучениям. И порукой тому начало наступления Красной Армии под Сталинградом!

Он видел, что на просветлевших лицах собравшихся блестели слезы. Это были слезы радости, слезы надежды и веры. Старые неистово крестились, вознося хвалу богу, молодые задорно толкались и, не опасаясь последствий, прокричали «ура».

— Товарищи! Вы должны еще активнее бороться с врагом, помогать Красной. Армии скорее приблизить нашу победу. Наше сообщение вы должны передать всем, кому можно. Пусть советские люди знают правду! А теперь вы должны решить, как нам поступить с этими прихвостнями оккупантов? Не бойтесь, говорите все, что знаете, что думаете.

— Да что гутарить, — со злостью бросил старик, стоящий возле плиты. — Точнее трго слова, которое ты сказал про них, и не найдешь.

— Верно!

— Гады!

— Продажные шкуры!

— Моего. Гриньку за пачку сигарет…

— А. Любашку… так изуродовали — не узнать.

Гудела возмущенная стена, а трое затравленными волками жались к столу, боясь, что кто-то сейчас бросится на них и растерзает.

— И староста? — уточнил Хорошунов.

— Он-то у них главная овчарка, даром что местный.

— Ясно! — сурово произнес комиссар. — Защитники есть? Нет. Подсудимым последнее слово дадим?

— Нет, — единодушно высказался сход.

— Садись, Василь, — попросил Хорошунов одного партизана. — Пиши приговор. Именем Российской Федерации и Центрального штаба партизанского движения на Сталинградском фронте чрезвычайная тройка в составе меня, тебя и кого-то из вас, товарищи… Вот вас, отец, — обратился к тому, кто стоял возле плиты, грея сухие, озябшие руки. — Так. И товарища Кленова, рассмотрев в открытом заседании дело об. изменниках Родины и врагах советского народа….

— Машина! — крикнули в это время с улицы.

Народ шарахнулся к двери, тут же создав пробку в проходе.

— Назад! — потребовал Хорошунов. — Без паники. Там наши товарищи. Остановят, задержат. Поэтому прошу по одному. Садами добирайтесь. Ну, а с этими приговор окончательный и обжалованию не подлежит.

— Ясное дело. Не подлежит. Кончай их, извергов. Быстрее, — гудела толпа, выбираясь из комнаты.

Машина, бросая на дорогу снопы, света, приблизилась к окраине хутора и, не заезжая на его улицу, ушла в направлении хутора Семичного.

Когда рокот мотора заглох, над силосной ямой прозвучал короткий дружный залп: приговор был приведен в исполнение.

Прощаясь с теми, кто провожал партизан до околицы, Хорошунов пообещал:

— Мы скоро вернемся, товарищи!

В приподнятом настроении уходила группа пологой ложбиной в ночь, на встречу со своими боевыми друзьями, уходила, чтобы обрадовать отряд первой удачной операцией после начала наступления родной армии под Сталинградом.

Лишь на третью ночь подошли к Лобову. И он точно вымер — ни огонька, ни звука. Решили вторично не испытывать судьбу, тем более что заметили тягач и много подвод. Разделились по одному, обошли примыкающие ложбины, балки — никого. Сошлись севернее Лобова. Усталость валила с ног. Но Хорошунов сказал твердо:

— До рассвета выйдем к Киселевке. Там узнаем.

Смутная тревога запала в сердце партизан. Ведь обещали ждать возле Лобова. Неужели что-то случилось? Не должно бы. Ни в балке, ни на дороге они не встретили следов боя. А вдруг в карьере для них копали яму? От такой страшной догадки даже озноб прошиб. Хорошунов заметил, что больше других растерялся Миша. Он остановился и стал внимательно оглядываться вокруг.

— Что потерял? — подошел к нему Иван Федотович.

— Куда они могли деваться?

— Отыщем! — уверенно сказал Хорошунов и снова зашагал, надеясь к утру добраться до Киселевки, где у отряда была связная.

Когда на фоне серого мглистого неба нечетко выступили окраинные дворы Киселевки, Хорошунов спустился в балку и сказал Мише:

— Ну, пионер, разгружайся. В хутор пойдешь беженцем. Разыщешь Горпину Московенко, попросишь у нее ситного хлеба. Она ответит: «Где ж его возьмешь?» Тогда попросишь хоть просяную лепешку. Ждем тебя здесь.

У первого встречного казака Миша спросил, где разыскать Горпину Московенко. Старик, равнодушно взглянув на маленького оборвыша, показал крайнюю саманную хату.

Сперва Горпина встретила мальца приветливо, но когда он попросил у нее. ситного хлеба, испуганно зыркнула на соседние плетни и проводила в хату.

— Ищут вас, — сообщила Московенко, и на ее испитом лице лихорадочно загорелись глаза. — Вчера днем около грейдера остановили троих с сундуком. Но они перебили патруль и сбежали.

— Куда? — Миша понял, — что это был Красноюрченко с товарищами. Как они умудрились выйти на самую оживленную грейдерную дорогу? Непонятно. На что рассчитывали? На эти вопросы Московенко не могла ответить разведчику.

— Стало быть, ты не от них, — облегченно вздохнула женщина, положила перед Мишей кусок просяной лепешки и пару картофелин. — Закусывай, а я тебе скажу, куда дальше путь держать.

Из хутора Горпина велела выйти с очередной толпой беженцев. Их тут каждый день ходит видимо-невидимо, и комендант рукой на них махнул. Сперва было строго — документы требовали, а теперь пороются в мешках и кошелках, что получше найдут — оставят себе, а хозяев отпускают на все четыре стороны. Но проход разрешается только до комендантского часа. Как смеркнется, патрульные стреляют в любого, кто появится на дороге и не отзовется на пароль. Вчера от Ломакина приходил паренек. Шустрый такой, белобрысый, взял у нее банку соли. Сказал, что провиантом они себя обеспечили до конца войны. Еще сказал, что день-другой партизаны будут неотлучно находиться за хутором Лобовым, в балке Базовой.

— Их там нет.

— В кошаре смотрели?

— Туда мы не заходили, думали, там немцы.

— Какие немцы, — оживилась Горпина. — Они туда и носа не кажут. Место там очень удобное.

Пока Миша доедал картошку, Московенко рассказала ему, что в Киселевке стоит эскадрон румын, а в Лобове остановилась артиллерийская часть. Румыны ждут, что их не сегодня-завтра перебросят на передовую, которая, по слухам, подошла к Абганерово.

На дорогу она дала Мише три лепешки и с десяток картофелин.

С этими вестями пришел Миша к Хорошунову.