Алпатова встретила юного разведчика как привидение, вернувшееся с того света. Услышав пароль, она долго стояла, в упор рассматривая изможденного, усталого мальчишку. А он, взглянув на ее густые круто изогнутые брови и большие сильные руки, сразу вспомнил, что видел. Неониллу летом, когда Баннов приезжал за Власовой и Нарбековой.

— Неужели вы еще живы? — не верила девушка, разглаживая горячими руками черные свалявшиеся волосы пришельца. — Ах, брехуны несчастные, — погрозила она кому-то за окном. — Вчера согнали всех, и полицая объявил, что в степи между Захаровым и Семичным хуторами каратели уничтожили последний партизанский отряд. А вы, выходит, живы и здоровы. А ко мне сегодня наведывался один… Служит в комендатуре переводчиком. Но странный какой-то. То утречком, то вечерком заглянет, к чаю свой сахар и конфеты принесет… Два раза пропуск в Котельниково давал, а сегодня сказал, что под Сталинградом, должно быть, немцы поскользнулись.

— Правда? — подскочил Миша.

— Не знаю, верить ему или нет. А еще сказал, что немцы в Терновой балке склад боеприпасов устроили.

— Так давайте проверим, — предложил Миша. — Это ж рядом.

— Вот пойду в Котельники. с. твоей бумагой и проверю, — пообещала Неонилла. — А ты ешь и полезай в погреб. Там у меня ниша сделана. Дам тебе одеяло, подушку. Мигом сбегаю в комендатуру за пропуском… Утром отправлюсь.

Но утра ждать не пришлось. Едва Неонилла закатала в тесто Мишину бумагу, поставила хлеб в печь и закрыла загнеткой, как в дверь по-хозяйски застучали. Миша кинулся к крышке погреба, но голос за дверью предупредил:

— Нила! С племянником пироги ешь?

У Алпатовой безвольно опустились руки. Она метнулась к двери, прошептав:

— Он самый. Выследил…

Но тут же на ее бледном лице появилась наигранная беззаботность и веселость. Она дрожащей рукой откинула крючок, певуче приговаривая:

— И вас милости просим.

В комнату вошел молодой высокий мужчина в ладно сидящем белом полушубке, меховом треухе, чесанках. Не ожидая приглашения, шагнул к столу, за которым сидел Миша, и, в упор разглядев гостя Алпатовой, потянул воздух широкими ноздрями. В комнате пахло печеным тестом.

— Садитесь, господин офицер, — ласково пригласила незваного гостя девушка и тут же осеклась — Простите, Николай Иванович.

Пришедший, сказав «то-то», неторопливо повесил свою одежду на гвоздь возле двери и, расчесав русые густые волосы, подошел к Мише.

— А вы следите за мной, что ли? — наивно спросила Неонилла, пододвигая гостю табуретку.

— Слежу, — принимая ее игривый тон, ответил переводчик. — Ты женщина одинокая, красивая. Я парень холостой и собой вроде тоже ничего. — Он поглядел в зеркало. — Может, еще и договоримся насчет пилки-колки дров… А ты племянничков принимаешь втихаря…

— Ну, он-то вам не соперник, — засмеялась Алпатова.

— Теперь вижу, — согласился пришедший, удобно усаживаясь на крепкой табуретке.

Разговаривая с Неониллой, он часто глядел на Мишу, казалось, хотел без вопросов опре-делить, что это за парнишка. Но Романов сосредоточенно чистил картошку и, густо соля ее, не спеша откусывал, изредка вскидывая вопрошающие глаза на хозяйку и пришельца. Слушая их настороженно-непринужденный разговор, где за каждой фразой, даже словом что-то скрывалось, недоговаривалось, намекалось, Миша лихорадочно думал, что он может сделать, если переводчик из комендатуры захочет отведать новоиспеченного хлеба. Его пистолет, завернутый в старое тряпье, лежал возле помойного ведра… Если подойти туда и начать рыться в тряпье, он может почувствовать что-то неладное. А если кочергой?.. И связная ведет себя странно… Почему не предупредила, что за ее домом слежка?

— Серьезный у тебя племянник, Нила. А может, он глухонемой? — игриво приподнял белесые прямые брови мужчина.

— С перепугу, — снисходительно улыбнулась девушка. — Поел,? что ли? — спросила она и выразительно глянула на мальчика, незаметно поведя бровью в сторону горницы. Романов, с трудом глотая картошку, кивнул. — Ну тогда ступай-и ложись, — подчеркнуто строго скомандовала Алпатова.

— Погоди, — приказал то ли хозяйке, то ли Мише переводчик. — Ты племяннику про Терновую балку сказала?

— Что вы, господин… Николай Иванович!..

В больших глазах Неониллы застыл неподдельный испуг. «Проклятая вражина, — думала она с ненавистью. — Неужто умеет читать чужие мысли?» Она перевела взгляд на Мишу. Тот стоял, не выражая ни удивления, ни страха. «Умеет держаться», — одобрительно подумала Алпатова.

— По глазам вижу, что поделилась новостью, — поднялся гость. — Не умеешь ты врать, Нила. И наигрыш твой, и неурочные хлебы в печи — все это липа. Взгляни на своего племянника. Он держится куда спокойнее. А ты словно из огня выскочила.

Мужчина подсел к Мише, доверчиво глядя на него, сказал:

— Я не спрашиваю, кто ты и что ты… И никто тебя не выследил. Прежде чем постучать, я глянул в щелку в ставне… Понял? У меня опыта побольше, чем у вас обоих. Кто я и что, я тебе тоже сказать не могу. Но передай своему дяде, что переводчик Бойко…

— Какому дяде? — набычился Миша.

— Ну, тете, если тебе это больше нравится.

— Какой еще тете? — наивно поглядел на Бойко юный разведчик.

— Своей родной теге… Передай, что под Сталинградом что-то произошло. Пока командование вермахта это держит в секрете. Но не «рус капут», а скорее наоборот. Через пару-тройку деньков будет точно известно. И если «это» началось, передай своим родственникам, что надо действовать смелее… Мелкими группами вряд ли что сделаешь, — как бы про себя размышлял переводчик. — Необходимо объединиться в крупные отряды… Ты когда возвратишься домой?

— Завтра, — ответила за Мишу Неонилла. — У него мать сильно хворает. Я утром в Котельники съезжу, лекарство выменяю… Вот и хлеб для этого пеку… Сало приготовила, десяток яичек. Хотела к вам за пропуском бежать…

— Поедем вместе, — предложил Бойко. — И не утром, а сейчас. У меня срочное дело в Котельниково. Хлеба-то, небось, готовы… Пойду заложу сани. — Надо спешить. А ты жди нас здесь. Без особой нужды не вь!совывайсй, но, в случае чего, скажешь, что караулишь дом по приказу Бойко.

Бесконечностью для Романова тянулось время. Глядя на циферблат старых мерно постукивающих ходиков, нередко ловил себя на мысли, что они нарочно очень медленно передвигают стрелки. Он несколько раз принимался думать о Бойко. Ему хотелось отгадать, почему так странно ведет себя этот переводчик военной комендатуры. Может, он надеется воспользоваться малолетством одного и неопытностью другой, выведать у них все возможное о партизанах, а потом передать их гестаповцам? А может, он наш разведчик и сидит в комендатуре по заданию командования? Может быть, в разговоре он называл пароль, но Миша не знает его, и Бойко не стал открываться.

А его сообщение о Сталинграде! Когда он говорил, что, наверное, началось «это самое», то в голосе угадывалась радость. И для чего он рассуждал о соединении партизанских сил? Может, для того, чтобы легче было разгромить их? Ну, а склад боеприпасов в Терновой балке? — спорил сам с собой Романов. — Это же легко проверить. Балка отсюда километрах в двенадцати… Если туда мотнуться, часа за два можно управиться…

Миша понял, что он не может не проверить сообщение Бойко. И это неотвратимое желание сейчас же сходить к Терновой балке победило. Он быстро оделся и вышел во двор. Оборванный, исхудалый, он был похож на сотни вездесущих хуторских мальчишек и вряд ли мог вызвать у кого-то интерес. За эти недели Миша уже много раз выходил на дороги, присоединялся к беженцам, заходил в хаты, выпрашивая корочку хлеба или картофелину. Всюду на него смотрели с состраданием и жалостью и делились последним куском. «Ну, а вдруг тебя задержат? — спросил он себя, навешивая замок на дверь. — Скажу, что по заданию Бойко иду в Майоровский хутор».

Однако никто его не остановил и ни о чем не спросил. Насколько он помнит, через балку был когда-то мост. Значит, ему не нужно сворачивать с большака. Если Бойко провокатор, то в балке его никто не остановит. А если его сообщение не ложное, там непременно будет охрана, особенно на мосту.

Подгоняемый морозным ветром, Миша то легкой трусцой, то торопливым шагом, а то и спринтерским бегом приближался к балке, незаметно оглядывая прилегающие поля и ложбины. Изредка навстречу ему попадались подводы, на которых сидели угрюмые солдаты, закутанные в одеяла и пледы, похожие на большие платки. В подводах были мешки, ящики, стожки прошлогодней соломы. При встрече Миша глубже втягивал голову в плечи, отчего казался еще меньше и тщедушнее.

Через полчаса его догнала колонна грузовиков, кузова которых были до отказа забиты большими ящиками. Рессоры колес глубоко прогибались. Ясно, что везут нелегкий груз. Но куда? Может быть, на станцию? И Миша припустил во всю прыть. Ему хотелось не отстать от грузовиков, проследить, куда они свернут? Но машины, несмотря на кажущуюся медлительность, очень быстро взобрались на взгорок и скоро исчезли.

Когда Миша поднялся на гребень, грузовики уже перевалили за другой. В лощине Романова догнали сани, запряженные парой битюгов. От лошадей валил пар, с губ летели густые ошметки пены. В санях сидели двое здоровых мужиков. У одного на рукаве синего пальто белела повязка полицейского. Осадив лошадей, полицай спросил:

— Куда торопишься, цыганенок?

— В Майоровский, — остановился Миша, пропуская сани.

— А бумага на передвижение у тебя имеется?

— Нет, — тихо и жалостливо проговорил Романов. — Мне господин Бойко разрешил… Я к старосте…

— К Захарову? — уточнил полицейский. — Тогда садись, подвезем. Мы, кстати, тоже к Фокичу.

— Да я так дойду, — попытался отказаться от назойливого полицейского пионер.

— Не дойдешь, — проворчал второй седок. — У Терновой балки все равно завернут. Садись.

Мише ничего не оставалось, как воспользоваться настойчивым приглашением мужчин. Он сел между ними, отвернувшись от встречного ветра, и, лихорадочно обдумывая ответы, приготовился к вопросам. Но. полицейский, от которого сильно разило самогоном, молча кинул на ботинки мальчика кусок старой попоны и, обращаясь к вознице, продолжал прерванный рассказ о вчерашней гулянке. Прикрыв ноги и плотнее привалясь к охапке сена, Миша думал о том, что он при встрече скажет Ивану Фокичу Захарову. А что старостой стал именно он, Романов узнал еще в октябре. Выходит, прав был Сергей Иванович, называя своего помощника недобитой контрой. Но, с другой стороны, пака что ведет себя вполне лояльно, и потому партизаны его не трогают.

«Скажу, что надоело скитаться за Волгой, решил домой вернуться. А еще лучше не по-казываться ему на глаза. Покрутиться возле конторы да сбежать. Лучше. ли? Ведь эти предатели скажут, что везли парнишку от господина Бойко. Обрисуют личность. Догадается Захаров, кто ехал к нему. Как бы матери от этого худо не было. Да и Бойко можно подвести. Ладно, — решил Миша. — Погляжу, как встретит, а там решу, что делать».

Возле моста через Терновую балку сани остановил немецкий патруль. Офицер в длиннополой зеленой шинели с меховым воротником подошел к полицейскому и молча протянул руку, требуя предъявить документ. Мужчина достал бумагу, передал ее офицеру. Тот бегло взглянул на удостоверение, на седоков и сказал, точно гавкнул;

— Шнель, шнель…

И снова по мерзлой земле дробно застучали копыта лошадей. Миша с облегчением вздохнул, когда сани, миновав мост, поднялись на взгорок. Отсюда ему хорошо было видно, что на дне балки длинными высокими штабелями протянулись ящики. Тут же стояли грузовики, которые перегнали его. Солдаты торопливо разгружали их.

Вот и околица родного хутора. Миша, прикрыв попоной лицо, во все глаза глядел на знакомую улицу.

Хутор вроде цел. Но это было первое и, как очень скоро убедился Романов, обманчивое впечатление. Черные бугры протянулись вдоль пруда на том месте, где всего три месяца назад стояли коровники, телятники, ветеринарный пункт, силосная башня. Между школой и амбулаторией тоже темнел пустырь. Не отыскал глазами Миша дома, где жил председатель колхоза, но больше всего Мишу огорчало отсутствие клуба. На его месте даже черного бурта пепелища не было видно, словно кто-то гигантским утюгом разгладил эту площадь.

Романов встречал подобные картины в других хуторах и станицах. И тогда у него гневно стучало юное сердце. Но то, что испытал он, въехав в родной хутор, Миша не испытывал никогда. «Стрелять, давить, душить гадов!»— клокотало в голове и сердце однр желание. Он готовился к самому страшному — увидеть груду обгорелых стропил или серого пепла на месте их хаты. От нетерпения скорее увидеть свое подворье Миша даже забыл на какой-то миг об опасности, вытянул шею, приподнялся… Стоит! Стоит их мазанка! Над крышей вьется коловоротом жидкая струйка дыма. Словно его горечь долетела до саней и попала Мише в глаза; они затуманились сле-зой. Как хотелось вскочить и напрямую через заснеженные ухабы броситься к родному очагу, обнять маму, сестренок… А может, это фрицы топят печь, а мамы и сестричек там давно нет? И щемящая боль снова сдавила сердце мальчика. Нет, успокоил он себя, оккупанты топку не жалеют..

Вон школа. Никто в ней не учится. Там живут немцы. Вокруг стоят машины, повозки. Лошади жуют сено. Одна внимательно поглядела на сани. Белая, стройная, похожая на Колумба. Где теперь Наталья Леонтьевна, где Сергей Иванович?

— Ну, цыганенок, выгружайся, — пригласил Мишу полицейский. — Пойдем к Фокичу. Может, он тебя в самом деле признает.

Романов почувствовал, как в ноги ему будто вставили железные прутья, а все тело налилось неподъемным свинцовым грузом. Что скажет Захаров, увидев его, и что он — старосте? Сделал тяжелый шаг к крыльцу и радостно остановился, пораженный вывеской. Старая, черно-серебряная, с отлетевшей по углам краской, она висела на прежнем месте и гласила: «Правление колхоза «Красный партизан» Котельниковского района Сталинградской области». А над буквами — красно-золотой герб РСФСР.

Прочитав знакомую надпись, Миша немного успокоился и уже веселее поднимался на крыльцо, будто готовясь войти в родной дом.

За те месяцы, пока Романов не видел Захарова, тот мало изменился. Лицо усталое, хмурое, обросшее пегой щетиной, на продолговатой голове серая копешка волос. Жилистые длинные руки нервно перекидывались по столу, хватая то телефонную трубку, то портсигар, то карандаш. Перед столом стояли двое полицейских. Они что-то докладывали старосте вполголоса..

Увидя приехавших, он вышел из-за стола, протянул руку гостю и, близоруко сощурившись, глянул на Мишу. На хмуром лице мелькнуло подобие улыбки.

— Малец-то продрог в степи, — ласково сказал Захаров. — Садись к печке…

— Говорит, от господина Бойки, — представил попутчика полицейский.

— Знаю, знаю, — засуетился старик, снова садясь в свое кресло. — А ты с чем?

— С разнарядкой. Вот. Хлеб, фураж, мясо. Староста мельком глянул на бумаги, и нижняя губа его отвисла.

— Они что там, чокнутые? — зло поглядел на полицая, словно тот определил количество продукции, необходимой для вывозки. — В прошлый раз все выгребли.

— Ну-ну, поговори, Фокич, — снисходительно улыбнулся приезжий. — Может, полегчает. А я поехал дальше. В Семичный… К завтраму обоз чтоб был готов. Весь район везет.

— Тьфу, — смачно плюнул Захаров вслед ушедшему. — Дармоеды чертовы. Пришел, самогонищем навонял.

Он открыл форточку, запер на ключ дверь и только теперь кротко взглянул на — Мишу. Были в этом взгляде и невысказанная боль, и жалость к исхудалому, оборванному мальчишке, и укор тем, кто довел его, Захарова, и весь хутор до такой жизни.

— Зачем же ты появился, Миня?

— К маме захотел, — попытался всхлипнуть Миша.

— Нельзя тебе туда, — испуганно протянул к нему руки староста. — За домами всех коммунистов установлен надзор. Живы ваши, здоровы. И не губи ты их. Отец-то как?

— Ничего. Живет, работает.

Захаров исподлобья глянул на Романова. И Мишд понял по его взгляду, что Иван Фокич знает, где «работает» отец. А может, хочет узнать? Спросит или нет? Староста. подошел к столу, взял портсигар, щелкнул крышкой. Потом, словно вспомнив что-то очень важное, полез в ящик председательского стола, вынул кисет, набитый самосадом, и протянул его Мише. Мальчик сразу узнал этот кисет. — Сколько раз он видел, как старик Конев доставал из него табак для своей прокуренной трубки.

— А где Сергей Иванович? — напружинился Романов, предчувствуя беду.

— Царство ему небесное, — перекрестился Захаров. — Во рве, в степи… Его и девчаток…

— Каких девчаток? — вскочил Миша, боясь услышать знакомые фамилии.

— Учительшу твою, Власову.

— Наталью Леонтьевну? — пораженный страшным известием, закусил губы Романов.

— Ее, Миня, ее… — словно пономарь, пропел староста. — И Феню Нарбекову. Да, — спохватился Захаров, открывая верхний ящик стола. — Вот еще письмо. При обыске у Власовой нашли… Думали, шифр какой… На, пригодится, может.

Миша взял тетрадный листок и сразу по красным округленным буквам узнал почерк Лики Королевой. Он хотел сунуть письмо в карман пальто, но оно будто требовало, чтобы его прочли немедленно, точно от этого — зависело все дальнейшее в жизни пионера. Лика извинялась за долгое молчание. Оказывается, она с мамой эвакуировалась в Среднюю Азию. Вернулась недавно, хотела на лето приехать в Котельниково, но снова помешали фашисты. Девочка писала, что всех-всех из четвертого «А» она помнит. Ага, вот строчка, ради которой он стал читать письмо: «Дорогой Миша, а тебя я не забуду никогда. Верю, что мы еще встретимся, и тогда я все-все тебе расскажу».

Худое лицо мальчишки посветлело… Королева его помнит! Как только они управятся с фашистами, он немедленно ответит ей, пригласит в родной хутор… Жаль, не увидит Лика больше Натку… Миша хмуро глянул на Захарова.

— Твоя работа? Тогда лошадей, а теперь их, — сейчас впервые Миша пожалел, что оставил — пистолет у Алпатовой.

Серое лицо Захарова побелело, щеки нервно задергались. В нем боролись два желания — передать мальчишку гестапо и другое — через него заранее вымолить у партизан прощение. Захаров был благоразумным человеком. Особенно после только что полученного сообщения из-под Сталинграда.

— Как перед богом, клянусь перед тобой, — с дрожью в голосе произнес он, — нет тут моего греха… Сами они по-глупому попались. Оказывается, они связь держали с красноярской учительшей Клавдией Сердобинцевой.

Трясущимися руками Захаров открыл портсигар, достал сигарету, прикурил и, торопливо глотая дым, скороговоркой начал бормотать:

— Нельзя тебе дольше здесь… Пойдем, задворками провожу…

— Куда? — вскинул голову Миша.

— Ты же от господина Бойки приехал. Туда и вертайся… И с Бойкой этим будь поосторожнее. Дюже непонятный он какой-то…

Захаров открыл дверь, словно сурок из норы, выглянул в приемную. Убедившись, что она пустая, шмыгнул в коридор, маня за собой Мишу. Длинная крытая веранда имела два выхода — на улицу и во двор. Захаров указал Мише на черный ход.

— Иди будто в уборную. Я тебя догоню. Лицо прикрой.

Миша шел за сарай, где до войны стояла автомашина, был сложен пожарный инвентарь, шел и думал о том, что хутор стал наполовину пустым для него. Потом он поймал себя на мысли, что Захаров проводил его в ловушку. Сам сейчас позовет полицая или немца… Кажется, нет, за его спиной хрустит, точно капустный лист, снег под валенками старосты. За сараем, боязливо оглянувшись во все стороны, Захаров рассказал, как погибли Мишины друзья.

— Переправляли они через линию фронта окруженцев да беглых из. лагерей военнопленных. И все у них складно получалось. Да кто-то, видать, приметил, как Клавдия из-за Дона перевозила двоих. Сразу ее не взяли, а, пока она провожала беглецов, сделали в ее хате обыск. Нашли дневник, а там что только про немецкие войска не прописано. И про то, как она помогала нашим… Говорят, пытали ее зверски. Но, видать, сильная духом оказалась дивчина. Молча вынесла все муки. Перед расстрелом только просила глаза не завязывать… Ну, ее подопечные спокойно добрались до нужного адреса. Не знали, что за ними хвост… В доме Нарбековой их и накрыли. Посадили всех в хранилище до утра. А старый дурень-то, Сергей Иванович, решил их освободить. Достал свою берданку и пошел. Подобрался незаметно. Часового прикладом уложил. А ключа при нем не оказалось. Начал он сбивать замок. Тут его и схватили. И утра ждать не стали… Вывезли всех пятерых в ров, который мы для обороны копали, и там…

Поведав страшную историю, Захаров точно почувствовал облегчение. И, чтобы усилить впечатление о своей непричастности, уже спокойно добавил:

— И меня, как на грех, в хуторе не было. В Котельники обоз отправлял.

Он заискивающе глянул на мальчика: поверил ли? Стоит, как каменный. Лишь в уголках черных больших глаз дрожат крупные слезинки, готовые вот-вот упасть.

— И завтра, слыхал, опять обоз приказано отправлять…

— А где их похоронили? — спросил Миша, направляясь к старому саду.

— Точно не знаю. Но прямо за базами. После разыщем. Теперь уж скоро. Слыхал небось, что под Сталинградом у немца, должно, пупок развязывается?

— Да болтали те двое…

— Лютует вражина. Все подчистую метет. — Он оглянулся и приблизился к мальчику. Миша чувствовал, что Захаров хочет итого еще сказать. Но не решается, боится.

— Что еще? — поторопил его разведчик.

Захаров тяжело вздохнул и попросил:

— Отцу передай, что, мол, Фокич не за совесть служит немцам, а за страх. Как я — репрессированный Советской властью, меня и назначили. — Старик горько усмехнулся. — Думал — вернут мне табуны, угодья… А они кукиш с маслом показали… Ну, пойдем на дорогу. Подсажу тебя на попутную. И больше, Христом-богом прошу, не объявляйся тут.

…Соскочив с саней возле церкви, Миша незаметно пробрался во двор Алпатовой. Глянул — замок на двери. Облегченно вздохнув, побежал, открыл, юркнул в теплую избу. Здесь все еще не выветрился дух печеного хлеба. Быстро разделся. Пальто и шапку бросил на лежанку. Ботинки оставил у порога. Открыл загнетку, протянул туда красные от холода руки. Глянул на черные угольки в серой золе, и голову заполнили печальные мысли: вот такими же безжизненными лежат где-то в земле его прекрасные товарищи. В жуткой тишине темной комнаты ему чудилось, что вошли они все трое и молча стоят за его спиной. Он не хочет поворачивать головы. Он боится, что видение исчезнет. А ему так хочется побыть с ними, поговорить… Должна же Натка знать, что ее пионер Михаил Романов, как и обещал, держит равнение на зарю. Мальчик смотрит на угольки и говорит с сожалением:

— Обещала встретиться лет через сто…

— И встретились, — неслышно отвечает невидимая Наталья Леонтьевна. — Люди будут жить дол го-дол го и всегда будут помнить войну, а значит, и нас. Всех, кто боролся с фашистами, не жалея ни крови своей, ни самой жизни… Всех, кто по тревоге встал под красные знамена революции…

Как хорошо и волнующе умеет говорить Наталья Леонтьевна. Он бы слушал ее бесконечно. Но что это? Она собирается уходить. Он слышит, как хлопает дверь в сенях. Миша оглянулся. Крючок откинут. Неужели он забыл запереться? Осторожные шаги. Тихо открывается дверь, и Неонилла тревожно спрашивает:

— Миша, ты здесь?

— Здесь, — негромко отвечает Романов, идя навстречу хозяйке.

Алпатова устало опустилась на лавку, откинула на плечи пуховую шаль и незнакомым, дрожащим голосом начала укорять разведчика:

— Что же ты делаешь, Миша. Шальная го, ловушка… Все бы я тебе сама сказала… Хорошо, Захаров остановил нас, упросил Бойко отвезти в комендатуру бумаги и про тебя шепнул.

— Я ему не сказал, откуда пришел, — осознавая свою вину, слабо защищался Миша.

— Только этого еще не хватало. Ну, вот что, — Алпатова поднялась, достала с печки одежду Романова. — Собирайся. И скажи Пимену, чтоб больше ко мне связных не присылал. Уходим мы…

— А пропуска? — спросил Миша, снимая с вешалки пальто.

— Там не до аусвайсов… Электростанцию подпольщики взорвали. Я мельком видела Злого… Ну, нашего Диму. Он мне шепнул. Передай Пимену, что подпольщики будут выходить на вас… Вот еще что… Скажи про Терновую балку. Но. туда не суйтесь. Там охрана капитальная. Бойко в Котельниках сообщил кому надо про склад. Сегодня в полночь должны прилететь наши соколы. А если нет, мы сами управимся.

— А уходите с ним? — кивнул юный разведчик головой в сторону двери, давая понять, кого он имеет в виду.

— С ним, — подтвердила Алпатова, стараясь скрыть какую-то непонятную для Миши радость.

— Так все же кто он? — с нескрываемым детским любопытством спросил Романов.

— Пока я тебе ничего не могу сказать, — откровенно призналась — Неонилла и тут же, ис-пугавшись, что оскорбила связного недоверием, быстро добавила: — Честно говорю, не знаю, но думаю, что хороший человек. Уж во всяком — случае — не — такой продажный, как Захаров. И нашим, и вашим… Передай Пимену, наверное, действительно что-то случилось под Сталинградом. Теперь они все резервы туда погонят… В Котельниках ужас что творится. Сегодня утром должны были эшелоны отправить, а — паровоз вывели из строя… Говорят, что там действует подпольная группа. Я так думаю, что это наш Дима орудует…