По лощине шли друг За другом. Когда склоны ее стали выше головы, Пимен Андреевич сказал, что скоро будет овраг. На дне его, в зарослях боярышника и шиповника, партизаны переждут день и с наступлением ночи двинутся дальше.

Лишь восток окрасился предрассветной зорькой, Пимен Андреевич поднялся на гребень и, приложив бинокль к глазам, начал изучать место. На западе по железной дороге, словно игрушечные, двигались вагоны. Правее. виднелся горб моста через речку Сал. «Хорошо бы его взорвать, — думал Ломакин. — Но как подойти? С востока трудно. Тут немцы наверняка ждут. А если с той стороны? Ладно, — решил командир, — тут еще подумаем, посоветуемся».

Днем в степи, как и ночью, было тихо и безлюдно. У людей прошла первая скованность. Они сначала шепотом, потом в голос стали разговаривать, шутить. Ломакин с Паршиковым и комиссарами уединились обсудить план взрыва моста. Мысль была заманчивой, дерзкой. Старым партизанам казалось, что они вернулись в годы своей молодости. И так же, как тогда, своей лихостью, смелостью, нахрапом смогут заставить врага трепетать при слове «партизан».

Но комиссар отряда, бывший секретарь райкома партии Иван Хорошунов, который уже успел побывать на передовой и был откомандирован в партизанскую школу после ранения, предупредил: немцы отлично понимают, что такое единственная железная дорога, связывающая тыл с фронтом. Они, безусловно, усиленно охраняют полотно, и прежде, чем идти на взрыв моста, следует ой как хорошо понаблюдать за объектом. Узнать точно, когда меняется караул, сколько человек несет охранение, чем вооружены солдаты, через какой интервал проходят поезда.

Решили действовать двумя группами: одна остается на месте, другая с наступлением темноты перебирается на правый берег Сала, и по условленному сигналу обе группы пойдут на мост.

За день они выяснили, что охрана — не больше взвода. В основном это были румыны в черных высоких папахах и длиннополых шинелях. Перед каждым эшелоном на дрезине проезжают немцы, проверяют, все ли в порядке. Составы проходят часто, особенно со стороны Котельниково. На теплушках и пассажирских большие красные кресты — санитарные. Несколько поездов провезли скот, мешки с зерном или мукой, бочки.

Осенние сумерки быстро и плотно окутывают степь. Не прошло и четверти часа, как уже в темноте трудно было разглядеть что-либо, кроме сигнальных фонарей на мосту; немцы все еще боялись советской авиации. Эти огни и служили ориентиром для партизан.

Дождавшись ухода очередного эшелона, Пимен Андреевич приказал трем взрывникам пробраться к мосту, а второй группе форсировать вброд неширокую и неглубокую речку. Цепочку замыкали Иван Хорошунов, Людмила и Баннов с рацией на плечах.

Идущие впереди уже достигли берега, когда с моста раздался дикий крик, и тут же со свистом, прорезая плотную осеннюю дымку, взвилась ракета. Слепящий свет ударил в глаза, и в то же мгновение с пролета нервно застрочил пулемет. Из домика выбежали полураздетые солдаты и, не зная, в чем дело, начали стрелять по темным фигурам, пере-секающим реку.

Пимен Андреевич мгновенно принял решение: стрельбой отвлечь врага от беззащитных партизан.

— Огонь! Огонь! — кричал он, отвечая, тоже длинными очередями. — Отходите, отходите в степь! — гремел его голос, едва слышимый в этой перестрелке.

Людмила с Василием почти добрались до спасительного камыша, когда пуля сбила с девушки шапку, а сильный толчок свалил Баннова в обжигающую воду. Парень чувствовал, что рацию буквально вдавило ему в спину. Непомерно тяжелая, она навалилась чугунным гнетом на Василия. Сапоги вдруг увязли в иле. Он попытался упереться во что-нибудь твердое, но под руками; кроме воды, ничего не было. В то время, когда он уже нащупал камышовые стебли, его снова сильно качнуло. На спине словно затрещали кости.

— Держись, парень! — подхватил его комиссар. — Поднимайся.

Баннов сделал несколько тяжелых шагов, и руки его судорожно вцепились в стоящие высокой стеной камыши. Теперь стало легче. Может, еще оттого, что сзади рацию поддерживала Людмила. А с моста вниз уже бежали солдаты, беспрерывно разряжая ружейные обоймы. Пули свистели, проносясь над головой, цокали, срезая камыши, шипели, — падая в студеную воду. Партизаны отвечали редкими, но меткими выстрелами.

Миша, припав к валуну, посылал короткие очереди. После того, как на мосту громыхнула граната и пламя, все сильнее разгораясь, побежало по настилу, отец дернул его за плечо, советуя отходить.

Бежали по-заячьи, петляя и прыгая, обжигая лицо и руки острыми камышовыми стрелками. Метров через десять, останавливаясь, давали очередь в освещенное пятно на мосту и снова бежали, увертываясь от кинжальных струй свинца. С противоположного берега тоже раздались выстрелы. Это отходила группа Паршикова и Хорошунова.

Сошлись километрах в двенадцати от железной дороги, в глубокой, густо поросшей терновником балке. Дальше не пошли — впереди мелькали неяркие огни населенного пункта. Да надо было дождаться взрывников.

Миша уверял Ломакина, что видел своими глазами, как после взрыва на мосту трое кубарем скатились с железнодорожной насыпи и скрылись в камышах. И, действительно, минут через десять, едва держась на ногах, на дне балки показались взрывники. Самый молодой из них, коренастый Коля Красноюрченко, смахнув пот с лица, весело заулыбался. Все еще часто дыша, сказал, что рельсы они не взорвали, но шпалы и деревянный настил покорежило здорово.

— Пока пожар потушат, пока шпалы заменят, считай, ночь пройдет, — довольно закончил доклад Красноюрченко.

И все-таки партизаны были недовольны операцией: ведьмост остался целый.

— Вернемся недельки через две, — сказал Ломакин. — И не всей оравой, а человек пять. Тут главное — без шума снять часовых.

Он поднялся на обрыв, постоял, подумал и, спустившись, объявил:

— Похоже, что конесовхоз!

— Похоже, — подтвердил Паршиков.

— Могут позвонить в хутор, — предупредил Хопошунов. — Надо ждать облавы.

К командиру подошла расстроенная Крылова. Она тяжело опустила ящик с рацией возле ног.

— Угробили, — толкнула она в коробок сапогом.

Ящик в нескольких местах был пробит.

— Может, что придумаем, — попытался успокоить ее Хорошунов.

— Детектор разбит, две лампы — в осколки.

— Ну. лампы можно у фрицев достать, — подсказал Пимен Андреевич.

— Чем лампы, лучше целый передатчик, — вслух размышлял Хорошунов, осматривая разбитый приемник. — Только надо установить, где у них радиостанция. А точнее, где штаб.

— А этот куда? — глядя на рацию, словно на покойника, задал вопрос Ломакин и сам тут же ответил — В землю.

— А может, утром виднее будет. Что-нибудь придумаем, — чувствуя, что с этого момента прерывается связь отрядов с Большой землей и питая каплю надежды на то, что рация вдруг оживет, встрепенулся Ломакин.

Он плохо разбирался в такой тонкой технике и потому почти как на чудотворцев смотрел на людей, умеющих вызвать к жизни молчащий радиоприемник, негреющий утюг, погасший кинопроектор. Вся его жизнь прошла в степи, среди лошадей, овец и коров. Пробовал он сидеть в конторе, сочинять и подписывать бумаги, но не лежала к ним душа степняка. Его все время тянуло на простор. Так он стал заготовителем потребсоюза. Работая экспедитором, Пимен Андреевич большую часть времени проводил среди пастухов и чабанов. В свои шестьдесят лет он легко переносил кочевой образ жизни, переезжая из колхоза в колхоз на гнедом маштаке..

Завидовал старый партизан лишь тем друзьям, у кого росли сыновья. И потому, когда у Романовых родился Мишка, первым прибежал к однополчанину и, обнимая его, пробасил:

— Дозволь, Зиновий, быть крестным отцом Мишутки.

Зиновий Афиногенович удивленно вскинул тогда широкие брови, стрелки усов задвигались. Он равнодушно не мог даже слышать о крестинах от кого бы то ни было. А тут с поповскими ритуалами пристает к нему старый большевик, его бывший командир. Но Пимен Андреевич быстро уловил перемену в настроении счастливого отца и поспешил успокоить.

— Неужто думаешь, в церковь предлагаю нести? Чудак человек! По-своему, по-комму-нистически его окрестим: перевяжу пеленки красной лентой, вот и окрещу революционным знаменем.

И после, #огда Миша подрос, Ломакин, заезжая к ним на час-другой, первым делом подхватывал крестника, усаживал его впереди себя и, дав шпоры лошади, вихрем мчался вдоль домов по улице Сербина и кричал, словно к живому, обращаясь к давно погибшему другу:

— Гляди, Нил, какого богатыря мы с Зиновием растим.

А когда Мише исполнилось шесть лет посадил его одного на коня и сказал, глядя на перепуганную Анну Максимовну:

— Гордись казаком, Анка!..

Уйдя мыслями в довоенные, теперь, казалось, бесконечно далекие годы, Ломакин поймал себя на том, что думает о Мише Романове неспроста. Пришло его время уйти в первую разведку. А может, будет она для него и последней. Да нет, не хочется думать об этом. Миша вроде их, тех, кого на мякине не проведешь. Смышленый, находчивый, ловкий. Надо.

«Вот чуть развиднеется, и пошлю. Другого выхода нет. Рация разбита. Трое тяжело ранены. Их необходимо оставить у надежных людей. А в конесовхозе явка. Конечно, за три месяца оккупации всякое могло произойти. Но связной— человек вроде осторожный, малозаметный».

Подрагивая от холода, Миша вышел из балки на дорогу, дождавшись, когда по ней двинулись беженцы. На полуоборванного мальчика никто не обратил внимания. Мало ли зачем мальчишки отлучаются в кусты.

— Тетя, вы откуда? — осторожно спросил Миша пожилую женщину, несущую тощий мешок за спиной.

— Теперь из Ремонтной, — устало сказала женщина. — А сама-то я из Сталинграда… Как он занял Дар-гору, так выселил нас… Кого на Калач погнал, кого на Украину, а я сказала, что у меня в Киселевке сестра живет… Эшелоном нас довезли до Ремонтной, а теперь приказано пешком идти.

— Ну как там, в Сталинграде?

— Плохо там, — простонала женщина.

— Взяли его немцы?

— Когда нас угоняли, то в городе еще стреляли… А теперь не знаю. — Она оглянулась по сторонам и шепотом добавила — Видно, наши держатся. Сама на вагонах с пушками прочитала: на Сталинград… А ты как сюда попал? — в свою очередь полюбопытствовала женщина.

— Я из Котельниково иду в совхоз. Тут у меня тетка и дядька были…

«Значит, фашисты не взяли Сталинград, — ликовал Миша, услышав, что туда идут эшелоны с орудиями. — Если бы взяли, зачем же везти пушки?».

Больше двух месяцев идут бои в городе. Как и чем помочь Красной Армии? Первая же крупная операция сорвалась. И что скажет связной в совхозе, если Миша его найдет?

Возле крайней хаты поселка Миша незаметно отделился от толпы и перелез через низкий ивовый плетень.

Во дворе чувствовалось запустение. Ворота сараев распахнуты настежь, солома с крыш сорвана, перила крыльца покосились. Казалось, тут никто не живет. А может, в хате расположились немцы или румыны? Ну что ж, спрошу, где дядя Тарас.

Он подошел к двери, прислушался, оглянулся еще раз. Кроме собственного сердцебиения ничего не услышал. Страшно входить в такую жуткую тишину. Но надо. Его же ждут в овраге. Он нажал на щеколду, она звякнула так, точно кто-то ударил в набат. Миша снова повернул голову вправо, влево. Тишина. Лишь на улице поскрипывают подводы, изнуренные бедой, плетутся беженцы, коротко и зло кричат на них полицаи.

После третьего стука щеколды в сенях кто-то зашаркал тяжелыми сапогами. Дверь едва приоткрылась, и Миша увидел страдальческое лицо пожилого мужчины, перевязанное старой пуховой шалью.

— Чего тебе, малец? — простонал мужчина.

— Дядя, на прошлой неделе к вам не забегал поросенок с черным пятачком и черным хвостом?

Миша выжидающе глядел на перевязанное лицо. Прошла целая вечность, прежде чем страдальческое выражение сменилось тихой улыбкой. У юного разведчика отлегло от сердца. Но человек не ответил на пароль. Кивком головы он пригласил в хату. Захлопнул дверь, накинул щеколду и еще припер перекладину палкой.

— Господи, нашли кого послать, — говорил мужчина растроганным голосом. — Думал, и не дождусь. Садись, — засуетился хозяин, залезая наполовину в теплую черную печку и гремя там чугунками. — Садись, садись… Озяб, голодный, небось.

Но Миша не двигался от притолоки: ведь человек не ответил, как положено у разведчиков, на условные слова. И Романов еще раз спросил:

— Так не забегал к вам на прошлой неделе поросенок?

Хозяин удивленно поглядел на мальчишку: что он, сумасшедший, повторяет одну и туже глупость? Какой поросенок на прошлой неделе, когда оккупанты три месяца мародерствуют в хуторе.

Но потом вспомнил что-то далекое, и лицо его снова просветлело. Старый дурень. Парень ответ ждет.

— Ежели с черным хвостиком и пятачком, то забегал…

Теперь они оба улыбались широко, открыто.

— Дошлый ты, парень, — хвалил Романова хозяин, угощая теплой картошкой и просяной пышкой.

— В нашем деле иначе нельзя, — серьезно отвечал Миша, с наслаждением глотая картошку.

Дядя Тарас рассказал связному, что в хуторе нет никакого штаба, нет даже комендатуры. Есть — небольшой гарнизон из румын и несколько полицейских. В школе румыны открыли полевой госпиталь. До вчерашнего дня в хуторе все было спокойно. Но вечером приехало две подводы. Румынский офицер привез одного убитого и четырех раненых солдат. Говорят, на мост напали партизаны, но охрана вовремя их заметила и уничтожила.

При этих словах Миша задорно подмигнул собеседнику черными озорными глазами. Хозяин понял юного связного и сказал:

— Я так и подумал. Ну, нагнали вы на них страху. Они сегодня на железную дорогу выслали дополнительное отделение.

Хозяин постоял несколько секунд у двери, прислушиваясь. Только после этого дядя Тарас сообщил Мише, что на небольшой станции Ремонтной какие-то важные штабы и там у них расположилось гестапо. Туда они свозят всех, кого подозревают в партизанской деятельности, или советских активистов.

— У нас трое раненых, — сказал Миша, спрашивая глазами, как на это посмотрит хозяин.

— Ночью принесите их сюда, — не раздумывая, — предложил дядя Тарас. — У меня во дворе погребец надежный. Кое-какие медикаменты добуду в госпитале… А вам тут оставаться нельзя… Охрану дороги они усилили. Словом, Пимену скажи, что я его жду. Приведешь балкой в леваду. Я встречу…

Дождавшись темноты, партизаны принесли раненых во двор связного. Здесь же, в зарослях терна и груши-дичка, договорились разбиться на две группы. Одна уходила за Котельниково на север, где в хуторах и станицах должна была собирать сведения, рвать провода, уничтожать офицеров связи и добытые сведения переправлять через своих людей резиденту советской разведки. Вторая, во главе с Ломакиным, временно, отходила в глубь степей, ближе к Дону.

Вот уже две недели радиоцентр партизанской школы каждый день в назначенное время выходит на связь с Людмилой Крыловой. Но на условленной волне в эфире ни шороха, ни звука. Из побочных источников стало известно, что на железнодорожной ветке Пролетарская — Котельниково была предпринята попытка взорвать мост. Правда, мост уцелел, но движение по нему прервалось на всю ночь. На перегоне Котельниково— Абганерово были разобраны пути. Сошел с рельсов эшелон боеприпасов. Кроме того, в пути следования из штаба немецкого полка исчезли два офицера связи с важными донесениями.

| В центре понимали, что все это делали партизанские группы, заброшенные в тыл врага в конце октября. Но почему они ничего не сообщают о себе, о своей дислокации, о своих операциях? Если у них вышла из строя рация, могли бы перебросить через линию фронта Крылову, а ей вручили бы другой передатчик. А может, она погибла в числе тех тринадцати, которых гитлеровцы расстреляли накануне праздника Октября? Может быть. Ведь ни один из тринадцати не назвал себя. Сколько ни мучили их гестаповцы, партизаны умерли безымянными. И среди них были женщины.

Об этом в разведцентре узнали от своего котельниковского резидента.

В это же время действиями партизан обеспокоилось немецкое командование. Оно усилило охрану железной дороги, мостов и дамб через степные речушки и балки. Специальным приказом для борьбы с партизанами был выделен крупный карательный отряд… На автомашинах и мотоциклах он с утра до ночи колесил по степным дорогам. Комендантам всех хуторов и сел, прилегающих к железной дороге, было приказано усилить наблюдение за местным населением, всех подозрительных задерживать и доставлять в главную комендатуру. В случае укрытия местными жителями неизвестных арестовывать тех и других и расстреливать или вешать без суда и следствия, сгоняя при этом на казнь всех хуторян от мала до велика.

Особенно лютовали враги с наступлением холодов. Морозы со снегом и ветрами рано пришли в Придонье. Уже в ночь на седьмое ноября снег покрыл кипенной простыней поля и дороги. Не имея возможности днем заходить в хутора и села, партизаны укрывались в глубоких балках, в землянках чабанов и кошарах отгонных пастбищ. Но ни теплая одежда, ни разминка, ни даже дневное яркое солнце не спасали людей от холода.

Зная от связных о движении преследователей, партизаны уходили все дальше и дальше к Дону. Холода, голод, переутомление и нечастые, но жестокие перестрелки с напавшими на след врагами безжалостно вырывали из партизанских отрядов одного за другим бойцов. Но удары народных мстителей становились все ощутимее для мелких гарнизонов. Когда немецкое командование поняло, что в степях действует не один партизанский отряд, а, по крайней мере, два или три, оно выделило дополнительно батальон карателей.

Начался жестокий поединок.

Но силы и возможности сторон были далеко не равноценны. Все туже стягивалось кольцо карателей вокруг поредевшего отряда Ломакина.

В середине ноября после очередной стычки с отрядом румын, укрывшись в густых зарослях займища, Пимен Андреевич, серый из-за отросшей бороды, усталости и бессонных ночей, сказал:

— Если мы выманили из Котельниково батальон фрицев, нам самый раз рассыпаться по хуторам, кое-кому обосноваться в городе. Там есть наши люди. Свяжемся с ними и начнем действовать под носом у гитлеровцев.

Он подозвал Мишу, положил тяжелые ладони на его плечи и, глядя в похудевшее, светящееся, точно восковое, лицо мальчика, спросил:

— Сынок, можешь выполнить еще одно поручение?

— Зачем вы так, Пимен Андреевич? — нахмурился пионер. В его черных цыганских глазах загорелся злой огонек. — За кого вы меня принимаете? Я же боец.

Ломакин поглядел на стоящего Зиновия Афиногеновича. Тот молча кивнул давно не стриженной седой шевелюрой, одобряя поведение сына. И сам Ломакин досадливо вздохнул. Разве, когда напрашивался в крестные отцы и позже, катая Мишку на коне и повязывая ему красный галстук, или совсем недавно, уговаривая Добросердова зачислить Романова-младшего в партизанскую школу, разве думал старый буденновец увидеть его не таким? Разве хотел он, чтобы Миша сказал, что устал, ему нужна передышка? Нет. Так, действительно, зачем же он своим жалостливым тоном, своим вопросом обижает бойца?

— Пойдешь в Нагавскую, — вдруг твердо, с металлом в голосе проговорил Пимен Андреевич. — Разыщешь Неониллу Алпатову, трактористку, и передашь ей…

Ломакин сел на пень, достал из нагрудного кармана список партизан, вычеркнул из него фамилии тех, кого зарыли вчера в неглубоких ямах. Сложил листок четвертушкой и протянул Романову.

— Вот это. Она знает, что с ним делать… — Пимен Андреевич снова положил руки на плечи мальчика, с силой сдавил их. — Гляди, Мишутка, здесь все мы… Попадет к немцам этот список, не только нас не пощадят, но весь наш род под корень изведут…

От волнения, от счастья, что ему поручают такое дело, Миша потерял дар речи. Он только согласно кивал и свертывал заветный листок в тугую пластинку. Потом нагнулся и засунул его в разорванную подкладку ботинка.

— Два дня ждем тебя здесь, — напутствовал его Ломакин, провожая на опушку, — Если каратели нас разыщут, будем уходить к линии фронта, через Гашун на Заветное. В Киселевке есть связник. В Лобове тоже оставляли. Это тебе на всякий «случай… А если паче чаяния… Пробирайся в Котельники… Базарную улицу знаешь… Так вот в конце ее каждый четверг будет наш человек. Может, знаешь его — Дмитрий Покорное. Рыжий такой…

— Знаю, — сразу вспомнил замполита МТС по комсомолу Романов. — Он приезжал в колхоз. И еще увез в район Власову и Нарбекову…

— Вот, вот. Подойдешь к нему и скажешь: «Привет вам от нас». Ему передай все про нас. Может, он что-то сделает… Понял? Ну, тогда прощай, сынок. — Он обнял Мишу, трижды поцеловал его в холодные щеки и отошел в сторону, дав возможность проститься сыну с отцом.

Зиновий Афиногенович, сильно постаревший за эти месяцы, особенно за последние дни, глядел на сына с гордостью и печалью. Ведь во всех боях он был рядом с ним. Порой незаметно, чтобы не обидеть Мишу, прикривая его своим плечом. А когда сын уходил в разведку, Романов не находил себе места. И лишь снова увидев его в лагере живым и невредимым, преображался, веселел, вспоминал шутейные казацкие песни. Сколько раз за время вылазок и петляний по оврагам и балкам отец, глядя на сына, корил себя, что зря не оставил Мишу дома, возложил на его худые острые плечи непосильную ношу партизанских тягот. Оставаясь романтиком, Зиновий Афиногенович думал, что эта война будет не опасней гражданской. А вышло на поверку, что она и сложнее, и труднее.

Конечно, расчет врагов на то, что донские казаки встанут на сторону немцев, не оправдался. У оккупантов в полиции служат отдельные выродки. Что же касается большинства его земляков, они не пошли в услужение к врагу. Но помогать партизанам им было очень трудно. Полицаи и тыловые команды установили слежку почти за каждым домом…

Всякий. раз, провожая Мишу на связь, отряд ждал, что он возвратится ни с чем. Но юный разведчик был везучим. Отлично зная места, он незаметно пробирался в нужный хутор, находил необходимого человека и приносил в отряд кроме, сведений хлеб, сало, соль… Теперь отцу казалось, что все предыдущие вылазки сына были не такими опасными, как эта. Ведь он уходил, не имея при себе никаких бумаг, тем более оружия. Сегодня Пимен Андреевич разрешил Мише взять пистолет с двумя обоймами.

— Сынок, — тихо заговорил отец, когда они остались наедине, — Не учил я тебя никогда малодушию и теперь не хочу, чтобы ты сдрейфил. Но обстановка такая складывается, что, может, придется нам уйти из родных мест. Это я к тому, если вернешься и не застигнешь нас тут, ступай-ка ты, сынок, к матери. Старосте скажешь, что пробрался из эвакуации. Соскучился, мол, за мать, за сестренок… И сиди вроде суслика в норе. Жди вестей от меня.

Мише в самом деле очень хотелось увидеть мать, сестер, братика. И он столько раз встречался с ними во сне, даже намекал отцу, чтобы тот разрешил ему сходить в Майоровский… И вот теперь отец сам предлагает ему вернуться домой. Но разве о такой встрече мечтал Миша? Нет. Он понимает, что уход его из отряда в это тяжелое время будет похож на предательство. Неужели отец не понимает, что Миша не может принять его предложение? Он же дал клятву, такую, как все. Там, в Астраханской партизанской школе.

— Если ты разрешишь, — твердо проговорил сын, — я схожу в Майоровский, узнаю, как там дома… Вовка, должно быть, уже сидеть умеет, — как можно беспечнее сказал Миша.

Ему не хотелось расстраивать отца. Он еще не проникся полностью чувством той большой тревоги за судьбу отряда, за свою судьбу, которой прониклись взрослые. Он по-мальчишески однозначно переносил временные неудачи отряда. Верил, что не сегодня-завтра над ним взойдет светлая заря удач. Они еще пустят под откос не один эшелон, разгромят вражеский гарнизон, уничтожат не одну сотню гитлеровских вояк. Как. он ненавидел этих людей в зеленых шинелях, пришедших на его Дон насаждать «новый порядок». Об этом порядке было предостаточно написано в листовках, которые наводнили многие балки и овраги, сбитые туда степными ветрами. Каждый раз, беря в руки из-за любопытства листок, Миша думал об одном и том же: неужели находятся дураки, верящие Геббельсу? Он, Романов-младший, отлично знал цену «новому порядку». Тысячи голодных, полураздетых, обездоленных беженцев, сожженные дома, больницы, школы, колхозные и совхозные фермы, расстрелянные в хуторах и станицах коммунисты и комсомольцы, жены и дети командиров и политработников Красной Армии… Какой же это порядок. Это же самый натуральный разбой. За него, будет время, фашисты ответят сполна. И за это Миша готов идти на любое задание…

Вот почему, сжимая руку отца, он сказал:

— Верь в мою удачу, папа. Я вернусь…