Когда старенькие настенные ходики пробили половину третьего ночи, Зина потушила свет, надела пальто и решительно вышла из дома. Возле самого подъезда с потушенными огнями стоял большой черный автомобиль. Она уверенно открыла дверцу и села на заднее сидение.

— Замерзла? — Бершадов подвинулся, давая ей больше места.

— Нет, — Зина действительно не чувствовала ни холода, ни усталости.

— Нервничаешь? — усмехнулся он.

— Конечно нет. С чего вдруг? — Крестовская вскинула на него глаза, пытаясь что-то прочесть по его лицу, но ничего не прочла.

— Поехали, — резко, отрывисто бросил Бершадов шоферу в кожаной тужурке, и машина уверенно покатила в ночь.

О том, что ей необходимо быть готовой к этому времени, Бершадов предупредил Зину запиской заранее — утром. Записка эта лежала на полу, было понятно, что кто-то из агентов Бершадова подсунул ее прямо под дверь.

Зина не удивилась этому — ей были известны методы работы Бершадова. И, несмотря на дружеский вечер, проведенный с ним, она не питала иллюзий: этот человек был опаснее гремучей змеи, и дружба с ним не означала ровным счетом ничего.

Крестовская прочла записку, настроилась не спать ночью. Впрочем, сделать это было легко — на нервной почве, от перевозбуждения, связанного с работой, сон улетел от нее с невероятной скоростью. И Зине очень хотелось, чтобы это состояние активности присутствовало в ней и дальше.

Накануне Бершадов ушел от нее около 11 вечера. Они еще немного поговорили на секретные темы — о политике, а потом перешли на более нейтральный разговор.

— Я измучил тебя, похоже, — сказал он, внимательно глядя на уставшее лицо Зины, — пожалуй, тебе нужно отдохнуть. Завтра предстоит тяжелая ночь.

— А если я не сумею определить причину его смерти? — вдруг занервничала Крестовская.

— Не сумеешь, — спокойно пожал плечами Бершадов, — но это не главное. Главное — ты сможешь предположить.

— Разве много стоит предположение без фактов? — хмыкнула Зина.

— Все истины, доказанные непреложными фактами, когда-то были предположением, — ответил Бершадов.

Он поднялся из-за стола. На языке Зины все время вертелся вопрос о том, где он живет, но она постеснялась спросить — это было бы уже серьезным нарушением субординации. А с таким, как Бершадов, шутки плохи. Поэтому Крестовская вовремя прикусила язык.

— Спасибо тебе за отличный ужин и приятную компанию, — доброжелательно улыбнулся Бершадов.

— Это тебе спасибо, — Зина неловко двинулась следом за ним.

— Тогда до ночи, — и, по-дружески пожав ее руку, Бершадов ушел, оставив Крестовскую наедине с собственными мыслями.

Мыслей было много. Убирая со стола и моя посуду, она все время думала об Игоре Егорове, об отце Григории, о событиях в Бесарабии, о грядущей войне, о странной и страшной политике Советского Союза, о которой нельзя говорить. Все в ее голове перемешалось и заварилось в какую-то жуткую кашу.

И только когда Зина легла в постель, потушила свет и натянула одеяло до подбородка, она вдруг поняла, что за весь вечер ни разу не вспомнила о Викторе и о его уходе. Это поразило ее настолько, что Зина растерялась. Неужели Барга действительно не было в ее мыслях? Это было к лучшему. И, выбросив из головы все это, Крестовская закрыла глаза.

Она спала до самого обеда, до двух часов дня. Проснувшись, решила все-таки сходить в булочную. А когда вернулась, то обнаружила под дверью записку и поняла, что нужно серьезно собраться, сконцентрироваться перед тем, что ей предстоит.

Ослепительно-белые лампы освещали тело, лежащее на столе в прозекторской. Вдыхая знакомый до боли запах формальдегида и прочих составляющих химраствора, который всегда использовался при вскрытии, Зина отдернула простыню. Напротив находился единственный санитар — проверенный ею еще со времен работы с Кацем. Именно ему предстояло записывать, вести протокол. Крестовская знала, что на него можно полностью положиться, и он не грохнется в обморок.

Она начала осмотр тела, одновременно диктуя санитару:

— Мужчина... Рост — 186 сантиметров... Вес — 72 килограмма... Возраст — 30—35 лет. Волосы черные. Предположительное время наступления смерти... Температура тела...

Совершая привычные движения, Зина думала о том, что отец Григорий был красив. Она никогда не видела его живым. Но сейчас понимала, что его необычная внешность очень сильно воздействовала на людей. В нем смешалось несколько разных кровей. Вся эта экзотичность его образа играла ему на руку. Зине было больно думать о том, что жизнь такого красивого мужчины оборвалась вот так внезапно и глупо.

Прежде чем приступить к надрезам, она решила закончить осмотр тела. И тут же ее ждал сюрприз, от которого она вздрогнула. На правом предплечье Крестовская разглядела довольно большую татуировку иссиня-черного цвета. Это было очень необычно, так как у нее не было сведений, что отец Григорий сидел в тюрьме. Да и татуировка не выглядела тюремной. Она взяла лупу, пытаясь внимательней ее рассмотреть.

На татуировке был изображен змей, кусающий себя за хвост. Конец хвоста тонул в его собственной пасти, и таким образом получалось весьма необычное кольцо.

Татуировка выглядела красиво, но необычно. Зина никогда прежде не видела такого символа и не знала, что он означает. Однако ей было понятно, что это не воровской и не христианский символ. Что же тогда?

Не расставаясь с лупой, она продолжила осмотр. Очень скоро ее ждал второй сюрприз. У самого основания шеи Крестовская разглядела две крошечные, едва уловимые точки, чуть отличающиеся от остальных участков кожи незначительными покраснениями.

Если б у нее не было лупы и она осматривала тело бегло, не зная, что искать, то никогда не обратила бы на них внимания. Взяв специальную длинную иглу, Зина принялась исследовать эти точки. Они оказались ранами, не очень глубокими, но достаточными для того, чтобы яд, введенный в них, попал в кровь. А Крестовская не сомневалась, что именно через эти точки яд и попал в тело Александра Карояна.

Ткани в районе точек немного припухли и были достаточно воспаленными. Зине подумалось, что Кароян должен был испытывать боль, они были болезненными. Однако тут же пришла следующая мысль — если была боль, могли быть и галлюцинации. А из-за сильных галлюцинаций Кароян мог не заметить боли в этих местах поражений.

Третий сюрприз ждал Зину на внутренней стороне правого бедра, близко к паху. Вот уж чего она не ожидала точно, так это неожиданной загадки в таком месте! Это был свежий шрам довольно приличных размеров — в половину ладони. Он представлял из себя сплошную сетку довольно глубоких порезов.

Вдруг у нее мелькнула шальная мысль о том, что шрам выглядел таким образом, словно Кароян сам резал и колол себя ножом. На какую-то долю секунды Зина застыла в недоумении. Что же это такое?

Судя по состоянию тканей, раны были нанесены максимум два месяца назад, и некоторые уже успели поджить. Кто же мог нанести такие раны?

— Да не удивляйтесь вы так, — вдруг неожиданно раздался голос санитара. — Это татуировку он пытался срезать. Специальным ножом.

— Что? — поразилась Крестовская, которая была уже готова подумать все, что угодно, но такая простая мысль не приходила ей в голову.

— У меня приятель есть, так он вот таким макаром армейскую татуировку выводил. Татуировки — они же не выводятся, вроде на всю жизнь. У него девчонка была, а он с другой познакомился. Вот и надо было срезать, — пояснил санитар.

— И что же он сделал? — Зина внимательно рассматривала шрамы.

— У одного зэка специальный нож купил. Зэки такие ножи делают, с несколькими лезвиями, чтобы татуировки срезать. И сам себя порезал. Заживал, конечно, долго. Но в результате осталось такое вот, как у этого.

Выходит, Кароян срезал татуировку месяца два назад. Зина задумалась. Что могло там быть изображено, настолько опасное, что он решил сам себе нанести такие жуткие повреждения? Почему тогда он не срезал змея? Змей был не опасен? Становилось совершенно непонятно.

Чтобы избавиться от сомнений, Зина быстро собрала ткани с поврежденного места в пробирку, намереваясь отдать Тарасу для анализа. Если там есть следы краски, которой делают татуировку, он обязательно их найдет, и это будет подтверждением того, что версия санитара правдива. Больше загадок на теле покойника не обнаружилось, и Зина приступила к самому вскрытию...

Через два часа она сидела в пустой ординаторской и ждала Бершадова. Тот опаздывал. Чтобы убить время, Крестовская потягивала найденный в ящике стола Кобылянского коньяк.

— И мне налей, — раздался резкий голос из-за спины, и в ординаторской появился встревоженный, взъерошенный Бершадов.

— Нашел проводника? — спросила Зина, наполняя стакан.

— Пока нет, — он выпил коньяк одним глотком, не смакуя, как воду. — Творится что-то страшное. События выходят из-под контроля. Конечно, с одной стороны хорошо, что начались бунты и беспорядки, но с другой... Мне сложно все это контролировать.

— Бунты и беспорядки среди мирного населения? — уточнила Крестовская.

— Мы завезли на территорию румынской Бессарабии такое количество оружия, что рано или поздно должны были начаться вооруженные бунты. И знаешь, что интересно? — Бершадов рухнул на стул.

— Что? — Зина пока не знала, как ориентироваться в этом кошмаре.

— Бунтуют беднейшие крестьяне! Именно бедняки первыми хватаются за оружие, вступая против румын. А вот те, кто позажиточней, те наоборот — сваливают с нашей части Бессарабии, из советской, к румынам. Шкурники! Им, видите ли, наша коллективизация не нравилась, кулаки недобитые. Ну ничего, мы до них доберемся! — гремел Бершадов.

— Да, а бедняки быстро освоили важное советское правило, — горько усмехнулась Зина, — лучше отнять у другого, чем самому заработать. Потому им советская власть и нравится.

— Крестовская! — рявкнул он. — Ты говори, да не заговаривайся! Пей поменьше, если алкоголь действует на тебя так! А то не посмотрю, что ты у меня на службе! Такое тебе устрою за твою контрреволюционную пустую болтовню!

— А я что, я ничего, — Зина пожала плечами, — я просто так сказала. К теме народных восстаний. Жаль, что ты не нашел своего проводника, — перевела она разговор.

— Надеюсь, к вечеру сведения будут, — моментально остыл Григорий. — Что вскрытие? Докладывай!

— Ничего хорошего. Твой агент умер от яда змеи. И я подозреваю, что это яд южноафриканской змеи мамбы.

— Но это же абсолютно невозможно! — Бершадов побагровел, а затем вдруг неожиданно грохнул кулаком по столу: — Это чушь собачья!

— Мебель громить не обязательно, — спокойно произнесла Зина — ей было интересно наблюдать его злость. — Я обнаружила на шее змеиный укус, то есть его укусила змея. Симптомы такие же, что и у того красноармейца, 7346: сильно повышенная температура тела, судороги, спазмы, потеря ориентации. Думаю, у него могли быть сильные галлюцинации. Потом кома и через полчаса — смерть.

— Через полчаса? — нахмурился Бершадов.

— Да, через полчаса. Ты установил, что он делал в тот день, когда умер?

— Он умер вечером. Или даже ночью... У него было служение.

— Со змеями? — Зина не отрывала от него глаз.

— Да, но...

— Тогда все совпадает. Кто-то подсунул ему в коробку вместо гадюки ядовитую мамбу. Змея укусила его в шею. У него было полчаса на то, чтобы вернуться домой и умереть.

— Это невозможно, — Бершадов сжал кулаки, — это невозможно! Никто, кроме него, не прикасался к ящику со змеями. И когда ящик открыли, там были только гадюки.

— Значит, мамбу убрали, — пожала плечами Зина.

— Но кто смог бы это сделать?!

— Тот, кто и подложил ее туда!

— Ты хочешь сказать, что его убил Игорь Егоров? Но зачем? Егоров тоже мой агент!

— Я пока не знаю. Но Егоров мог это сделать. И он в Бессарабии. Значит, вполне возможно, что змею подложил он.

— Это ошибка, — Бершадов не мог успокоиться. — Только не Егоров. Зачем ему это делать?

— Кароян умер от змеиного яда. Никакой ошибки нет, если бы вскрытие проводил врач, который не знал бы, что это мог быть змеиный укус, то он сказал бы, что смерть наступила от естественных причин. Паралич сердца, ну что-нибудь такое. Яд мамбы не определяется при вскрытии на глаз. Нужны серьезные и сложные анализы. А кто их будет делать?

— Да, озадачила, — Бершадов мотнул головой. — Что еще?

— Еще — змей! — Зина хмыкнула.

— Какой такой змей? — У Бершадова был совершенно растерянный вид.

— Вот такой, — Крестовская быстро схватила со стола листок бумаги и нарисовала татуировку отца Григория. — Ты когда-нибудь видел такой символ?

— Нет. Впервые в жизни вижу.

— У Карояна была такая татуировка на предплечье, в виде змея. И еще одна, которую он пытался срезать, на бедре.

— Срезать? — Бершадов совсем растерялся.

— Да-да. Срезать. И что там было изображено, я не смогла определить.

— Хорошо. Продолжай, — он вдруг резко поднялся со стула. — Я буду держать тебя в курсе.

И быстро вышел, не оглядываясь, из ординаторской. Зина спокойно допила свой коньяк.

— Ты заболел? — нахмурилась Крестовская, когда в булочной Тарас заказал себе только один стакан какао, да еще и не положил в него сахар.

— Нет, — он выглядел невероятно хмурым. — На диете. Борис сказал. У меня давление сильно барахлит.

— Что значит барахлит? — перепугалась Зина.

— Высокое очень, — вздохнул Тарас с самым несчастным видом. — Борис сказал, что нужно похудеть. А это мука. Не жизнь!

— Не страдай! — улыбаясь, она потрепала его по руке. — Борис заботится о твоем здоровье. Разве это не замечательно?

— А, да ну его к черту! — Тарас рассвирепел. — Сам наверняка колбасу трескает втихаря! А меня кефиром замучил, инквизитор. Вот возьму и назло ему все пирожные здесь съем!

— Потом, — твердо сказала Крестовская. — А пока говори, что ты нашел.

— Ты не ошиблась, — кивнул Тарас. — Это была краска, которой делают татуировки. Самодельная, дешевая, очень плохого качества. Такую зэки в тюрьмах используют. И краски этой было достаточно много.

Зина задумалась: мог ли Кароян сидеть в тюрьме? Была ли эта татуировка тюремной? А что, если у него было уголовное прошлое, и, чтобы искупить свои былые грехи, он стал работать на разведку Бершадова? Да, но если Бершадов знал о его прошлом, а он не мог не знать, зачем тогда ему срезать татуировку? Здесь было что-то не то.

— О чем ты задумалась? — спросил Тарас.

— О том, почему он пытался срезать татуировку, — честно ответила Зина.

— Этого я не знаю. Но я могу сделать тебе подарок, — улыбнулся Тарас.

— Какой еще подарок? — она была настроена довольно скептично.

— Я попытался по краске восстановить часть рисунка. Не знаю, как получилось, но я пытался это сделать. Может, это важно.

— Ты серьезно? — Зине захотелось его расцеловать. — Тарас, это же бесценно! Что у тебя получилось? Показывай!

— Вот, — он протянул ей лист бумаги, на котором был изображен фрагмент странного знака с мечом.

— Что же это такое? — Зина в недоумении уставилась на рисунок.

— Знак похож на руну, — сказал Тарас, — но не на северную, скандинавскую, которую используют немцы, к примеру, а на более южную, славянскую. Похоже, это руна древних славян.

— У славян были руны? — удивилась Крестовская.

— Конечно. И меч — это тоже славянский знак. Ищи в этом направлении.

— Не понимаю, почему он пытался уничтожить рисунок, — вздохнула Зина.

— Узнаешь это, узнаешь все, — лицо Тараса вдруг исказилось мукой, и он резко сорвался с места.

Вернулся минут через пять с тарелкой, на которой возвышались два огромных эклера, усыпанных сахарной пудрой. На ходу он уже дожевывал третий.

— К черту этого палача! — пробормотал с набитым ртом. — Пусть сам жует кефир с укропом, ирод!

Зина расхохоталась. Было смешно и необычно видеть Тараса счастливым. Но она больше не завидовала, зависть отпустила ее, у нее стало спокойно на душе. Поблагодарив Тараса, Крестовская покинула булочную.

Был поздний вечер, часов 10, когда она, сидя у себя в комнате за письменным столом, бесконечно чертила странные письмена в свете настольной лампы. Этими письменами были две татуировки убитого лже-священника. Змей, кусающий сам себя за хвост. Что он символизировал, какую таинственную бесконечность? И славянская руна с мечом.

Звонок раздался так неожиданно, что Крестовская подскочила на месте. Три звонка — значит, к ней. За дверью стоял Бершадов.

— Я получил информацию, — он был бледен как мел и, заходя в комнату, закрыл дверь так тихо, что Зина просто поразилась. — Мой проводник пропал.

— Как пропал? — охнула Крестовская.

— Исчез без вести, как и предыдущий агент. Происходит что-то ужасное. Я пришел сказать, что мы расстаемся недели на две-три. Я отправляюсь туда, в Бессарабию.

— Но это же опасно! — занервничала Зина.

— Я должен сам отыскать следы этого несчастного дурачка Степана Корческула.

— Как ты сказал? Степан Корческул? — Зина прислонилась к стене, чтобы удержаться на ногах.