25 марта 1940 года, Одесса

Сначала Зина не поняла, который сейчас час и где она находится, когда грохот, громовой звук разорвал, растревожил уже охватившую ее тишину и наполнил сонную душу леденящим кровь ужасом. Она лежала на одеяле и, укутавшись какой-то тряпкой, тоже найденной в шкафу, уже погрузилась в осклизлое марево сна, вязкого, как тина в камышах, запах которой все не мог выветрится отсюда.

Голова ее болела неимоверно, а лицо жгло огнем. Зине хотелось плакать. Лежа в этой дыре, на грязном одеяле, на полу, она чувствовала неимоверное одиночество, словно была одна во всем мире. А может, так оно и было на самом деле?

Это была ее судьба. Она шла по своему пути, и оставалось принять его полностью. Другого она не хотела. И стоило ей осознать это, как она почувствовала, что даже одиночество уже давит не так страшно.

Постепенно ее сморил сон. Она скользила в каком-то лабиринте, по щиколотку в холодной воде, заблудившись в незнакомом пространстве. Оно ничего не понимала, но знала, что должна идти. И шла, стараясь не смотреть по сторонам.

Зина так и не поняла, куда дошла, когда раздался этот жуткий грохот. Она подскочила, обливаясь ледяным потом, и в первые секунды не смогла понять, где находится и что произошло.

Грохот усилился. Наконец она поняла, что кто-то барабанит кулаком в железную дверь подвала. К счастью, еще до сна Зина сообразила запереть ее на ключ.

— Эй, ты! А ну открывай! Гендрик! Давай выпьем! Шо ты под полом сидишь, как сука конченая? Посмотри, шо я мириться принес!

Наручные часики показывали 3 часа ночи. Вернее, семь минут четвертого. Какой-то пьяный мужик колотит в дверь кулаком. Что делать? Признаваться и впускать или проигнорировать? Зина открыла сумку, достала пистолет. А если это убийца вернулся на место своего преступления? Нет, это было исключено. Но Зина прекрасно помнила, что пистолет не заряжен. Стоило ли ей рисковать?

Она сняла туфли и босиком прокралась в большую комнату, где когда-то находились змеи. К счастью, свет там не горел. Крестовская старалась двигаться как можно бесшумней. Ей было жутко ступать ногами без обуви по полу, где когда-то ползали ядовитые гады. А вдруг где-то осталась хоть одна змея? Поразмыслив, Зина отбросила от себя эту мысль. Если уж забрали всех, вряд ли хоть одну оставили. Змеи — это деньги. Значит, этого можно не бояться.

Тихонько прокравшись к двери, она обнаружила небольшую щелку, сквозь которую можно было посмотреть наружу. За дверью стоял мужичок, потрясая над головой литровой бутылкой водки. Судя по тому, как шатало его из стороны в сторону, он был изрядно пьян.

— Гендрик! Выходи! Я мириться. Давай выпьем! Шо ты забился под половицу, как вошь! Смотри, шо у меня есть!

Очевидно, водка представлялась для него большой роскошью. Вполне возможно, что в переулке возле Привоза все так и было — здесь пили дешевый самогон, который сами и гнали из паленого, некачественного спирта. Оттого и смертность в подобных переулках была просто неимоверной.

— Мы ж с тобой так давно не виделись! Я ж только приехал! Шо, не хочешь старому другу открыть?

В мужичонке не было ничего опасного или интересного, а последняя фраза объяснила все. Зина решила дверь не открывать. Раз он давно не видел Гендрика и только приехал откуда-то, смысла с ним разговаривать не было. Он явно не знал, что произошло с Гендриком. Знал бы — не приперся бы сюда. Смысла вести беседу с привозным пьянчужкой Зина не видела. Ничего заслуживающего внимания сообщить он не мог.

— Гендрик! Да ты шо? — Мужичок еще несколько раз бухнул кулаком, потом грязно выругался, потоптался на месте и наконец пошел прочь, трогательно прижимая бутылку к груди.

Наступила долгожданная тишина. Крестовскую все еще трусило от нервного напряжения. Так бывает, когда будят посреди сна каким-то громким звуком. К тому же эта обстановка мертвецкой действовала ей на нервы. Несмотря на то что труп убрали, здесь все еще тяжело пахло, и Зина с трудом могла это переносить.

Вспомнив, что в шкафчике возле умывальника, там, где были лекарства, она видела почти полную бутылку коньяка, Крестовская вернулась туда, достала бутылку, стакан и вернулась обратно в комнату. Ее совершенно не пугало и не волновало то, что она находится в месте, где недавно был труп — опыт работы в морге давал себя знать. И то, что здесь произошло уголовное преступление, и что она уже успела наследить своими пальцами везде, где только возможно, ее тоже не слишком волновало. По большому счету, Зине было на это плевать: она и не сомневалась, что никто не будет расследовать убийство Гендрика, давать этому делу официальный ход. Здесь вообще все было просто: нет трупа — нет убийства.

А где труп?

Зина залпом выпила коньяк и почувствовала, как ее отпускает нервная дрожь. Стало немного легче, прошло обледенение во всем теле. И она стала думать... О том, что теперь ей делать.

Подогнув под себя ноги и укрыв их одеялом, Крестовская маленькими глотками пила коньяк и думала о том, что убийца, судя по всему, пришел к Гендрику точно с такой же целью, как и она. Скорей всего, он хотел скрыть информацию о местопребывании Игоря Егорова. А местопребывание можно было легко вычислить по месту его последней экспедиции. Гендрик не мог не знать пункта назначения, куда отправился Егоров. Гендрик платил ему деньги, и Егоров обговаривал с ним змей, которых собирался ловить. А раз так, то все сходится — Гендрик знал, куда уехал Егоров. Возможно, убийца пришел к нему, именно это узнать, а не из-за змей.

Зина пила коньяк медленно, маленькими глотками, чувствуя, как растет, расползается тепло в ее теле, и больше не леденеет кровь. Хорошо, что Гендрик был морфинистом, а не алкоголиком, и у него сохранился хороший коньяк.

По опыту Крестовская знала, что предпочитающие наркотики люди пьют очень мало и редко, ну или вообще не пьют. И наоборот — люди, которые пьют много и могут выпить большое количество алкоголя, не употребляют наркотики. Впрочем, убивают себя и те, и другие. Но наркотики всегда вызывали у Зины страшное отвращение. Она предпочитала алкоголь.

Итак, первое, что она сделает завтра же утром, как только приведет себя в порядок, — пойдет к Бершадову. Он должен знать, что произошло, что идет охота за Игорем Егоровым. И те, кто за ним охотится, не остановятся ни перед чем. Примером тому может быть Гендрик.

Отбросив мысли о работе, Зина стала думать о себе: ее смущало возвращение домой в таком виде. Она, конечно, очень надеялась, что Виктор будет на работе, потому как вступать с ним в выяснение отношений не имела никаких сил. Все, чего ей хотелось — просто выпить таблетки и оказаться в родной постели. Она отнесла коньяк обратно в шкафчик и снова легла на одеяло. В этот раз ей удалось заснуть достаточно быстро и главное — без сновидений.

Зина проснулась от того, что у нее затекли ноги. На часах было уже семь утра. Пора было уходить. В засиженном мухами осколками зеркала Зина увидела свое лицо, покрытое самыми разными красками — начиная от ядовитой-желтой и заканчивая ослепительным багрянцем с фиолетовым оттенком. Выглядело оно так страшно, что напоминало маску какого-то злого божества. Зина даже застонала в отчаянии. Но делать было нечего, нужно было идти. Умывшись холодной водой, она потушила свет, открыла входную дверь и тихонько выскользнула на улицу.

И почти сразу же натолкнулась в переулке на вчерашнего шумного ночного визитера — любителя выпить. Он спал на ступеньках соседнего дома, уютно пристроив под голову ботинки. Рядом валялась пустая бутылка из-под водки. Услышав шаги Зины — каблуки ее туфель громко стучали по асфальту, — мужичок нервно шевельнулся, приоткрыл глаз и уставился на нее. Затем, что-то пробормотав, сплюнул и перевернулся на другой бок. Было видно, что он принял ее за свою. Похоже, даже у этого ханыжки, последнего бродяги, спавшего на улице, Крестовская вызывала отвращение.

Больше никаких приключений на ее пути не было. Зина благополучно добралась до дома, отперла дверь ключом, прошла длинный коридор. Открыть дверь своей комнаты она не успела — та прямо перед ней распахнулась. На пороге стоял Виктор.

Он был в белой майке. Полотенце, как всегда, висело на его плечах — Барг шел умываться. При виде Зины глаза его расширились, он побледнел, отступил на несколько шагов назад и буквально простонал:

— О боже...

То, чего Зина так боялась, произошло. Тяжело вздохнув, она ступила в комнату, прикрыла за собой дверь. Не в ее правилах было уклоняться от схватки. Но она чувствовала, что эта схватка будет не на жизнь, а на смерть.

— Ты.. ты... что... — Виктор словно забыл все слова. Лицо его стало белым, как его майка, создавая резкий контраст с показавшимся сейчас желтоватым полотенцем.

Не отвечая, Зина плюхнулась в кресло. Однако тут же встала, прошла к аптечке, нашла три таблетки аспирина и проглотила их без воды. У нее страшно раскалывалась голова.

— Ты... не ночевала дома. Тебя не было всю ночь. И в каком ты виде... — наконец смог заговорить Барг. Он скрестил руки на груди, полотенце упало на пол, но Виктор этого не заметил.

— На меня напали, — хриплым голосом произнесла Зина, — ударили по голове.

— Кто напал, собутыльники? — Барг скривился. — Да от тебя несет коньяком! Зина, ты же превратилась в законченную алкоголичку! В таком виде явиться домой...

— Не смей меня оскорблять! — Крестовская затряслась, она не могла вытерпеть такого. — Я ведь правду тебе говорю!

— И что, я должен поверить?! Ты не ночевала дома! Была неизвестно где, явилась пьяная, и с разбитым лицом!..

— Не преувеличивай, — горько усмехнулась Зина.

— Какой позор! Ты хоть видела себя в зеркале? Стыдоба какая! — от возмущения Виктор затрясся.

— Кончай причитать, как старуха! Тебя только мой внешний вид интересует? — Зина почувствовала подступающее к глазам багровое бешенство.

— Что ты несешь? Позор, какой позор... — Барг все не мог остановиться. — И это женщина... с высшим образованием... Женщина! Просто чудовищно!

— Заткнись! — рявкнула Зина. — Я была на задании! На меня напал убийца, а перед этим он хладнокровно застрелил человека! Меня он ударил по голове. Падая, я разбила лицо! Всю ночь провела в вонючем подвале, трясясь от ужаса, а ты встречаешь меня так?

— На задании? — с каким-то первобытным ужасом повторил Виктор.

От безысходности ситуации Зине хотелось кричать. В отчаянии она швырнула сумку на стол. Замочек открылся, и на стол вывалился... пистолет. Барг отпрянул так, словно увидел змею. С горькой иронией Зине подумалось, что точно так же трусливо прыгали в сторону гости, приходящие к Гендрику, после того, как узнавали, чем занимается хозяин.

Двигаясь как в полусне, Крестовская медленно встала, спокойно пошла к столу, взяла пистолет и спрятала обратно в сумку. Виктор не мог не заметить привычность этого страшного жеста.

— Ты... ты... — только и смог проговорить он.

— Ну да, я сказала тебе правду, — усталым голосом произнесла Зина, — я теперь официально работаю в следственных органах НКВД. Я уже подписала все документы. Это правда. Я давно хотела тебе сказать.

— Почему же не сказала? — Барг не смотрел ей в глаза.

— Собиралась, — пожала Крестовская плечами. — Но я знала, что ты воспримешь это очень плохо.

Я правда не хотела, чтобы ты так узнал. Мне жаль.

Не говоря ни слова, Виктор стал одеваться.

— Что ты делаешь? — Зина ощутила смутную тревогу. — Ты на работу собираешься, да?

Не отвечая, Барг достал из шкафа чемодан и принялся складывать в него свои вещи. Крестовская вдруг почувствовала такую панику, что ей стало больно дышать. Она бросилась к Виктору, схватила его за руки.

— Что ты делаешь? Мы можем поговорить? Витя!..

— Поздно, — Барг с силой оторвал ее руки от своих, — я ухожу.

— Куда?

— Я ухожу от тебя. Насовсем.

И, аккуратно отстранив Зину, снова принялся укладывать свои вещи. Крестовская прекрасно понимала, что все к этому идет, но боль, которую она испытала, была просто невыносимой. Слезы хлынули из ее глаз. И что это были за слезы! Они выжигали ее, как соляная кислота, и Зина чувствовала себя так, словно с нее заживо сдирают кожу. Именно в этот миг она поняла, что ее любовь к Баргу никуда не ушла. Почему же они оба вели себя так... неправильно? Почему же все это именно таким образом?

— Не делай этого! — рыдала она. Ей хотелось кинуться ему в ноги, любым способом остановить. — Не делай этого, ну пожалуйста! Мы все еще можем исправить! Нельзя же вот так разрушить все... Вот так...

— А нечего разрушать, — Виктор методично складывал вещи, не останавливаясь ни на секунду. — Нас больше нет. Все кончено. Мне кажется, ты так уже сказала однажды? Думаю, ты сказала правду.

— Нет! — Зина снова вцепилась ему в руки. — Я люблю тебя! Я очень сильно тебя люблю!

— Ты превратилась в чудовище, — он наконец взглянул на нее. — Я не хочу и не могу жить с такой, как ты.

Краем сознания, словно существующего отдельно от ее тела, Крестовская фиксировала любую странность, любую мелочь. Так вдруг она отметила, что Барг был абсолютно спокоен, словно вообще не испытывал никаких эмоций. И этот разговор, и то, что он уходит от нее, и то, что рушится их совместный мир, не причиняет ему боль. Словно он готовился к этому заранее и давно репетировал эту сцену.

— Но ведь ничего не изменилось, — рыдала в голос Зина, — я — прежняя. Я по-прежнему очень сильно тебя люблю.

— А я, по всей видимости, больше нет, — просто ответил Виктор. — Пора все это закончить. Я не вижу смысла сохранять то, чего не существует.

Прости.

Он с шумом захлопнул крышку чемодана. Затем аккуратно и безжизненно отстранил Зину. Не в силах удержаться на ногах, она рухнула на кровать. Из кармана пиджака Барг достал ключи и положил на стол. Обернулся к ней.

— Пожалуйста, не вздумай меня преследовать, искать, пытаться выяснять отношения. Я всего этого больше не выдержу. В этот раз все между нами закончено окончательно. Избавь меня от твоих пьяных истерик. Я больше никогда не захочу тебя видеть.

— Ты не можешь так поступить, — все повторяла Зина. От ужаса у нее стало даже меньше слез, — не можешь.

— Извини, но оставаться с тобой я не собираюсь. Я больше тебя не люблю. Прощай.

Подхватив чемодан, Виктор направился к выходу. Хлопнула дверь. Зина крикнула так, словно в нее выстрелили. Потом в комнате разлилась тишина. Было слышно, как тикают часы на стене да шелест веток за окном.

Крестовская с трудом забралась на кровать с ногами и натянула на себя теплое одеяло. У нее страшно болела голова, ныло лицо. От пережитого она испытывала какую-то странную тошноту, а все ее тело обмякло, словно из него вынули кости. Ей было мучительно плохо. Но самым страшным оказалось другое.

Ей все казалось, что вот сейчас щелкнет замок двери, руки Виктора обнимут ее, накинут шаль ей на плечи... Руки, согревающие таким родным, самым счастливым на свете теплом... Зина тихонько стонала, как раненый зверь, вгрызаясь зубами в подушку, испытывая чувство такой вселенской опустошенности, словно весь мир за окном превратился в выжженную пустыню, покрытую черным пеплом. Все, что ей оставалось, только закрыть глаза и провалиться в черное, похожее на настоящую смерть, забытье...

Когда она открыла глаза, уже начинало темнеть. Весь день Зина провела в этом странном полусне, больше похожем на потерю сознания. А может, она уже умерла, но только еще не знает об этом?

Из страшного забытья ее вырвал звонок в дверь. Звонили три раза, значит, к ней. Крестовская подскочила на кровати. Виктор! Ну конечно же он вернулся! Она знала, чувствовала, что он не сможет вот так уйти!

Зина заметалась по комнате, включила яркий свет, набросила на плечи теплую шаль. Бросилась по коридору к входу...

— Виктор!.. — распахнула дверь.

На пороге стоял Григорий Бершадов. Он был в штатском. Увидев его, Крестовская вся обмерла и прислонилась к стене, чтобы не упасть.

— Так и будем стоять в коридоре? — сказал он, и Зина поплелась к комнате, испытывая невероятное отчаяние, которое убивает — тогда, когда умирает последняя надежда.

Бершадов тщательно закрыл дверь в ее комнату, повернул Крестовскую лицом к люстре, внимательно осмотрел синяк на лице.

— Завтра принесу мазь, — спокойно сказал. — Говори.

— Гендрик. Тот, кому Егоров продавал змей. Убит, — сухо, по-деловому, начала Зина. — Я своими глазами видела его труп. Меня ударили по голове. Тело выкрали. Змеи исчезли. По следу Егорова идут.

— Как был убит? — нахмурился Бершадов.

— Пулей в голову. Его убил профессионал.

— Поясни, — продолжал хмуриться Бершадов.

— Его убил человек, который очень хорошо умеет стрелять. Он попал в голову с достаточно большого расстояния, с порога комнаты. Это была одна пуля. Смерть была мгновенной. Тело мне удалось осмотреть. До того, как...

— Это плохо, — лицо Бершадова стало мрачнее тучи. — Я догадывался, что может произойти что-либо подобное. Но действительность превзошла все мои опасения.

В его тоне было что-то такое необычное, что Зина моментально насторожилась. Бершадов встал и подошел к окну.