16 марта 1940 года, Одесса

Было около шести утра, когда Зина тихонько выскользнула из квартиры, стараясь закрыть дверь аккуратно, чтобы не разбудить соседей.

Виктор еще спал. Поневоле она подумала, что, скорей всего, когда он проснется, то вообще не заметит ее ухода. В последние дни их отношения напоминали сожительство двух соседей по коммунальной квартире или по странному социалистическому общежитию, в котором мужчина и женщина могут просто так жить в одной комнате.

Впрочем, оба уже давно не замечали, что они мужчина и женщина. Зина уже и думать забыла, когда Виктор прикасался к ней в последний раз. Но странное дело — ей и не хотелось этого. Она больше не таяла от его прикосновений. Сердце ее не замирало, сладко застывая в груди, стоило ему хоть случайно коснуться ее кожи. Она... не хотела его. Более того, его прикосновения стали внушать ей отвращение. И Зина делала все, чтобы Барг больше не прикасался к ней.

Все это означало молчать. Отстраненно смотреть в другую сторону и больше не встречаться глазами. Молчать о своих делах. Ничего не говорить о том, куда уходит и когда придет. В последние дни они почти не разговаривали друг с другом. А слова, которыми обменивались, можно было пересчитать на пальцах одной руки.

Они даже питаться стали раздельно. Больше не было совместных ужинов, которые готовил Виктор. А Зина вообще не готовила — не любила, да и не умела. Для нее проще было перехватить какой-нибудь бутерброд, чем торчать у плиты. Оба они ели вне дома. А того, что приносил Виктор, например, молоко, Зина терпеть не могла. Поэтому между ними росла пропасть, огромная пропасть. И заполнить ее ничего не могло.

И даже то, что они спали в одной постели, ничего не означало — повернувшись друг к другу спинами, каждый из них оставался в своем мире. И миры эти больше не соприкасались друг с другом.

Поначалу Зина старалась понять, как это произошло. Как это вообще происходит, что люди становятся абсолютно чужими друг другу. Но в последний момент произошло самое плохое — она вдруг почувствовала, что ее стало раздражать присутствие Виктора в ее комнате. И ничего поделать с этим она уже не могла.

Что ждет их дальше? Крестовская не хотела думать об этом. Будущее представало для нее темным облаком, всплывающим из-за горизонта и застилающим дневной свет. Она не понимала, что находится там, за этим облаком. И есть ли там, в этом будущем, Виктор. Думать об этом она не могла. Мысли ее были заняты расследованием, и Барга в них не было. Впервые в жизни не было!

И все, что оставалось в реальности, — только жалкие роли соседей по коммунальной квартире, не скандалящих, но и не разговаривающих друг с другом. И, уж тем более, делиться своими переживаниями им не было никакой необходимости — по одной простой причине: там, где равнодушие сменяет любопытство, слова оказываются не нужны.

Крестовская тихонько выскользнула из дома, ежась от ночного холода. Март по-прежнему был суровым, складывалось впечатление, что он недоволен людьми и наказывает их зимней свирепостью. И Зина отлично понимала его чувства: сама она, будь ее воля, сделала бы с людьми то же самое. Если бы могла.

Путь ее лежал по еще спящему городу к моргу. Ей было необходимо поговорить с Кобылянским. Она знала, что к шести утра он точно заступит на дежурство на сутки, а потому высиживать дома больше не могла.

Кобылянский, как она и ожидала, был уже на месте и встревожился, увидев ее.

— Что такое? Что случилось? Ты здорова? Извини, но очень плохо выглядишь. Уж очень ты бледная!

— Что не так? — Зина, переждав его вопросы, отвела глаза в сторону.

— Ну... Ты вся белая. И глаза нездорово блестят. Извини, я все же врач! Ты, что, не спала несколько ночей подряд?

— Да, я не спала несколько ночей подряд, — кивнула Зина. — Но это не имеет никакого значения.

— Что значит не имеет? Может, расскажешь, что происходит?! — Кобылянский не на шутку встревожился.

— Да так, столкнулась кое с чем, — отмахнулась от него Зина. — О таком лучше не знать. Тебе так точно. Слишком уж отвратительно. Сон уходит по-взрослому. Расскажу... как-нибудь потом... — она вздохнула и перевела тему разговора. — Что с твоим красноармейцем?

— Тишина, — вздохнул Кобылянский. — Больше никого и ничего. Как забрали тело и протокол вскрытия, так больше ни слуху ни духу. А зачем он тебе?

— Но у тебя осталась копия протокола вскрытия?

— Осталась, конечно. В архиве. У меня никто не потребовал ее сдать.

— Это хорошо. Можешь дать мне ее?

Зина никогда не была сторонницей разговоров вокруг да около. Она всегда спрашивала прямо.

— Да на здоровье! Мне она все равно ни к чему. Только... ты не боишься?

— Ни в коем случае! — усмехнулась она.

— Тогда идем.

В помещении морга произошли небольшие перемены. Теперь архив поместили в отдельную клетушку, где все папки были отсортированы по алфавиту и срокам давности. Сколько Крестовская помнила, такого порядка в документах не существовало никогда.

— Ничего ж себе! — она даже присвистнула. — Это что, чудо?

— А, никаких чудес, — засмеялся Кобылянский. — Это два студента постарались, которым я разрешил во время практики не присутствовать на вскрытиях. Хлипкие уж очень. Один в обморок сразу же упал, второй готовился. Ну, я им бумажки по практике и подмахнул, а в благодарность за это они привели в порядок наш архив.

— Хороши будущие врачи, — усмехнулась Зина, — не присутствовать на вскрытии — это уже слишком!

— Да ну их к черту! Главное, что папки отсортировали, — усмехнулся Кобылянский и тут же принялся рыться в архиве.

Что ему было нужно, он нашел очень скоро. Сдув пыль, открыл довольно пухлую папку.

— Здесь у нас все такие истории. Неопознанные спецтрупы. Вот он, наш красноармеец, номер 7346.

— Здесь две копии. Можно забрать одну? — спросила Зина.

— Да ради бога! Мне это ни к чему. Одна останется — и достаточно.

Крестовская положила такую нужную ей бумажку в сумочку.

— Куда ты теперь, домой? — спросил Кобылянский.

— Нет... — Зина отвела глаза в сторону. — Что-то не хочется...

— Ну тогда у меня к тебе предложение. — Кобылянский не старался изобразить из себя кавалера. Прежде всего его интересовала работа. — Не хочешь сегодня подежурить со мной? У меня куча всяких, плюс две гнилушки. А ночью — родственники на два холодильника. Сможешь хорошо заработать. Ну в смысле, с тобой поделюсь. Честно сказать, на гнилушки мне сегодня некого поставить. Ну не студентов же... Что скажешь?

— С удовольствием! — сказала Зина, которой на самом деле захотелось просто закричать «ура». — Я сейчас только позвоню и вернусь.

— Мужа предупредишь, что на ночь остаешься?

— Кого? — не поняла Зина. — А... нет... конечно. Так... надо позвонить.

Звонить решила с улицы. К счастью, телефон-автомат был свободен, и Крестовская с легкостью набрала знакомый номер.

— Это 17 — 03 — 12 — 15?

— Нет, вы ошиблись, — ответил знакомый до боли голос. — Это 17 — 03 — 09 — 30.

— Извините за беспокойство, — Крестовская повесила трубку.

Что ж, заехать домой она не успеет. Да и к лучшему. В морге есть горячая вода, после шести утра можно будет принять душ, выпить горячего чаю. Ну а потом отправиться на встречу, которую, как всегда, она ждала с плохо скрытым ужасом. Ужасом, которого нельзя было избежать. Но подготовиться к ему — можно.

И Зина начала готовиться. Ведь по сравнению с тем разговором, который ждал ее завтра в 9.30 утра, даже вскрытие гнилых трупов казалось ей настоящим удовольствием...

17 марта 1940 года, Одесса

Она чуть опоздала. И когда вошла в квартиру на Итальянском бульваре, Бершадов уже там был. Он сидел за столом и изучал какие-то документы. При виде Зины быстро убрал их в свой планшет.

— Что, на личном фронте дела совсем плохо? Так плохо, что приходится ночевать в морге? — усмехнулся он.

— Хреновый у тебя информатор, санитар-пьянчужка, — не стушевавшись, парировала Зина, — если мое случайное появление на дежурстве он посчитал таким интересным событием, чтобы тебе сообщить.

— Не только санитар, — хладнокровно ответил Бершадов. — О чем я тебе всегда говорил? О том, что в нашей работе никому нельзя верить! А людям — тем более.

— Да плевать мне, что Кобылянский тебе стучит, — Зина пожала плечами, — все равно он мой друг.

— Все стучат, — без тени улыбки пояснил Бершадов. — Это суть агентурной работы.

— Сучьей работы, — фыркнула Зина.

— Как хочешь называй, — он ногой подвинул к ней стул. — Ну садись, докладывай. Что ты узнала, что удалось выяснить? У тебя было три дня. Ну давай, говори!

Но Зина молчала. Что может произойти дальше, она не могла представить себе даже в страшном сне — от Бершадова можно ожидать чего угодно. Но и играть по его правилам она не собиралась. У нее были свои правила. Крестовская молчала, понимая, что произойдет только одно из двух — либо она подпишет себе смертный приговор, либо заслужит повышение. И что именно случится, какой жребий ей выпадет, она не могла предугадать.

— Ты ходила на работу Игоря Егорова, в университет. Была в его квартире. Что тебе удалось узнать? — В голосе Бершадова Зине почудилась легкая ирония. Он явно издевался над ней. Чего он ждал? Что сейчас она подберет сопли, как перепуганная школьница, и начнет рапортовать — просто по советскому уставу? Была в квартире, была в университете, говорила с заведующим кафедрой, было установлено, что на работе Игорь Егоров не появлялся дней 10... Он, что — этого ждал?..

Зина набрала в легкие побольше воздуха, как перед погружением в холодную воду, и произнесла как можно равнодушнее:

— Красноармеец, доставленный под номером 7346, умер от укуса южноафриканской змеи мамбы, за которой охотился Игорь Егоров. Мечтаю сделать эту змею своим самым ценным трофеем. Егоров имел очень хорошие связи с контрабандистами из Бессарабии, имевшими проверенный ход через румынскую границу. Предполагаю, что Игорь Егоров жив и находится в Бесарабии, на левом берегу Днестра.

— На чем основывается данное предположение? — перебил ее Бершадов.

— Труп Егорова не был найден, и нет ни каких сведений, что он мог погибнуть. Если бы он умер от укуса змеи, труп нашли бы в Днестре. Однако никаких сведений об этом нет. Значит, Игорь Егоров идет по следу змеи, которая была доставлена в Бессарабию.

— Как именно она была доставлена, как вообще эта змея попала в СССР? — Бершадов смотрел на Крестовскую без всякого выражения.

— Контрабандой на корабле, который пришел в одесский порт. Позже змею забрали, поместили в специальный ящик и контрабандными каналами доставили в Бессарабию.

— Зачем?

— Это главная, важная часть операции. Спецоперации, которая готовится на территории Бессарабии и в которую ты считаешь излишним меня посвящать, — Зина впервые позволила себе хоть какие-то чувства. — Подозреваю, что цель спецоперации — организация волнений на территории, подконтрольной Румынии, чтобы ускорить присоединение этих земель к Советскому Союзу. Я бы могла даже заподозрить ввод советских войск для усмирения народных волнений.

— Браво, — Бершадов, смеясь, дважды хлопнул в ладоши. — Браво!

— Ничего сложного, — Зина пожала плечами. — По этой же схеме готовился план спецоперации «Лугару».

— Я не ошибся в тебе, — кивнул Бершадов. — Блестящая работа. Я очень доволен.

И тут Зина опешила. Он почти никогда ее не хвалил. А что произошло сейчас? Эта похвала сделала то, что не могли бы сделать угрозы — заставила Зину растеряться.

— Да я... э... в общем... — вдруг сама не понимая что с ней происходит, не давая себе отчета, она заговорила, поневоле дико раздражаясь от мысли, что Бершадов прекрасно видит и читает по лицу ее состояние.

— Работа блестящая, но не до конца. Мои агенты потеряли след Игоря Егорова как раз в Бессарабии, — словно издеваясь, спокойно перебил ее Бершадов.

— У тебя очень плохой агент, и он занят только собой! — вспылила Зина. — Как ты вообще можешь на него рассчитывать?

— Ты о чем? — Бершадов изобразил удивление.

— Александр Кароян, которого в окрестных к Днестру селах знают под именем отца Григория, — ответила Зина. Терять ей было нечего.

— Ну это лучший агент, — спокойно возразил Бершадов. — Во всяком случае, намного лучше тебя...

— Что?.. — Ее возмущению не было предела. — Чем же? Тем, что змей на служениях демонстрирует?

— Это часть спецоперации, — похоже, Бершадова ничто не могло вывести из себя.

— В которую ты не собираешься меня посвятить? — вспыхнула Зина.

— Пока нет. Хотя ты — тоже часть этой операции. Твоя задача — искать Игоря Егорова. А вот встречу с отцом Григорием я тебе организую. Вам придется работать вместе.

— В каком смысле? — насторожилась Крестовская.

— Возможно, тебе придется выехать в Бессарабию, если этого потребуют обстоятельства.

— У меня такое чувство, — задумчиво произнесла Зина, — что ты собираешься принести меня в жертву...

— Возможно, — на лице Бершадова снова не дрогнул ни один мускул. — Если моей стране и партии это потребуется, я принесу в жертву кого угодно, в том числе не только тебя, но и себя.

— Лицемер, — опустив голову, прошептала Зина. Бершадов сделал вид, что не услышал ее.

— Спецоперация очень важна, — помолчав, снова заговорил он. — Поэтому нам придется приложить много усилий. Знания Егорова были частью этого плана.

— Ты можешь объяснить? При чем тут змеи? — воскликнула Зина.

— В свое время ты узнаешь, — пожал плечами Бершадов.

— А может, спецоперация называется «Мамба»? — Зина не смогла сдержать ехидства.

— Мамба? Нет, — Бершадов спокойно выдержал ее взгляд. — Но я запомню это слово. Оно мне нравится. Возможно, в будущем пригодится.

— Для чего?

— Ну мало ли, может, для другой спецоперации! — Он словно издевался над ней.

— А сейчас мне нельзя сказать?

— Нет. Все засекречено. Это совершенно секретная операция, она охраняется на высшем правительственном уровне. Так что, к сожалению, даже если бы хотел, я не смог бы ничего сказать тебе.

— Ну хоть цель операции можешь сказать? — не отступала Зина.

— Попробую, — Бершадов скупо улыбнулся. — Цель — заставить румын открыть огонь по советской стороне, находящейся в районе Днестра.

— В смысле? — опешила Зина.

— В прямом смысле: заставить румынские войска открыть по нам огонь, обстрелять нашу территорию, — иронически улыбнулся Бершадов.

— И для этого нужен был Игорь Егоров? — Зина не могла прийти в себя.

— И для этого был нужен Игорь Егоров, — с лица Бершадова исчезла улыбка. — И отец Григорий — Александр Кароян.

— Получается, исчезновение Егорова ставит под угрозу срыва всю операцию? — догадалась Зина.

— Совершенно верно. Поэтому найти его нужно как можно быстрее.

— Что же мне делать дальше? — Крестовская, похоже, совсем растерялась.

— Ждать моих указаний. В следующий раз мы встретимся втроем — ты, я и Кароян. Вам есть, о чем поговорить, — жестко ответил Бершадов.

21 марта 1940 года, левый берег Днестра

Сизый туман пришел с реки. Он окутал берега непроницаемым покрывалом, и дорога к селу, и стоящий в отдалении от основной дороги амбар скрылись под густой влагой, дрожащей в воздухе. Если бы тут вдруг появился какой-нибудь прохожий, заблудившийся возле реки в этот ночной час, он бы точно не заметили деревянного строения амбара, стоящего на отшибе.

Но вокруг никаких прохожих не было — ни единой живой души. Никого — ни случайных путников, ни бродячих псов — никого. Поэтому темные густые хлопья тумана, просто висели в воздухе, никого не пугая. А под ними, тем не менее, было страшное: отчаянные человеческие голоса пробивались через закрытые двери амбара.

Он был полон людей. Внутри ярко полыхали керосиновые лампы. Света было так много, что можно было разглядеть даже трещинку на гладких деревянных досках стен, отполированных множеством рук. Люди стояли вплотную друг к другу, не в силах ни пошевелиться, ни сделать лишнего движения. Здесь были все жители поселка — от мала до велика. Женщины прижимали к себе детей, многие из них плакали. И объединяло их всех одно: лица всех, собравшихся внутри, были охвачены каким-то непередаваемым религиозным экстазом.

Они яростно выкрикивали слова молитвы, по разгоряченным лицам беспрестанно катились крупные капли пота. На небольшом возвышении был сооружен самодельный алтарь, и большой позолоченный крест отбрасывал хищный отблеск на лица молившихся поблизости от него.

Над всей этой толпой простирал руки молодой худощавый мужчина очень высокого роста в темной рясе священника, громко и отчетливо вновь и вновь повторяя слова молитвы. Его лицо выглядело так, будто он не здесь, будто не видит, не понимает того, что происходит вокруг.

Казалось, еще немного, и из его черных глаз польются огненные искры, которые испепелят все вокруг. Странным контрастом с этим бушующим морем человеческих страстей смотрелись темные, суровые лица с икон, прикрепленных на самодельном алтаре. И у многих людей, собравшихся внутри, было странное чувство, что даже эти иконы не могут сохранить присущую им бесстрастность.

— Во имя Господа... Свет... — Слова молитвы перемешивались в речи священника с его же пламенными словами, призывавшими к покаянию. И действовали на толпу как электрический ток. Наэлектризованные этой мощной силой, исходящей от одного человека, молящиеся находились на грани обморока, не понимая даже, зачем они здесь.

Было понятно, что человек в рясе владеет толпой — всеми мыслями, чувствами этих людей, он держит их в своих руках, которые простирает над ними. Власть его над толпой была безмерна. Прикажи он идти громить все дома поселка или топиться в реке, и люди последовали бы за ним мгновенно, без всяких возражений. Мощная энергетика этого человека отключила рассудок всем, собравшимся здесь.

Священник яростно выкрикивал слова молитвы. В самый яркий, патетический момент он достал с пола и положил на деревянную подставку большой черный ящик.

— Во имя Господа отступает зло! Свет победит тьму! Свет воочию, на пути к свету... отступает дьявольская тьма, могила для христианских душ... Свет... Да будет воля Господа!..

Откинув крышку ящика, он резко опустил руки вниз, а затем так же резко поднял их вверх. По толпе пробежал крик ужаса. Ужас этот был неподвластен религиозному экстазу. И понятно: в руках священника извивалась большая черная змея. Живя у реки, молящиеся сразу узнали одну из самых ядовитых гадюк, гнездившихся в камышах. Однако змея не причиняла никакого вреда священнику и даже не пыталась его укусить.

— Вот оно, чудо Господа! — его громовой голос разносился над толпой. — Господь даровал его для вас! Зло побеждено! Свет побеждает тьму! Так же воссияют к этому Господнему свету ваши души!

Люди плакали, голосили, падали на колени. Священник между тем вернул змею в ящик и захлопнул крышку. Ставший еще более ярким свет ламп осветил громогласную истерию экстаза, царившую вокруг...

Путаясь в длинных полах шерстяного пальто, человек в рясе быстро шел по сельской дороге, стараясь обходить лужи. В воздухе стояла невероятная сырость, которую принес туман. Все пальто, а еще больше полы рясы покрылись тяжелыми, склизкими каплями. Время от времени он кашлял, поднося руку ко рту. Лицо его было белым как мел, выдавая последнюю степень утомления.

Миновав главную улицу поселка, человек свернул налево и остановился у последнего дома, стоявшего совсем рядом с рекой. Постучал костяшками пальцев. Дверь тут же открылась. На пороге возникла пожилая женщина в белой косынке.

— Да вы весь промокли, отец Григорий! Ужин подать? — воскликнула она.

— Нет. Я не голоден, — ответил человек. Пройдя в теплые сени дома, он наконец снял намокшее пальто. В помещении особенно стало видно, что его бьет дрожь.

— Не щадите вы себя, — запричитала хозяйка, входя следом в жарко натопленную, ярко освещенную комнату. — Ну совсем не щадите! Хоть чайку-то попейте! Ни кровинки в лице нет.

— Ничего не надо, — бросил священник. — Нездоровится мне. Простыл, наверное, — он буквально рухнул в мягкое кресло. — Я в постель лягу да засну. А ты можешь идти. Утром мне легче станет.

Попричитав еще немного, хозяйка оставила отца Григория в одиночестве. Он тут же прошел в спальню, быстро разделся и лег в расстеленную постель. На тумбочке рядом с кроватью лежала стопка нераспечатанных писем. Он протянул было руку к ним, но тут же с досадой отдернул, нечаянно уколовшись острым углом одного из конвертов. Забыв про письма, потушил свет и натянул одеяло до глаз.

Несмотря на жарко натопленную комнату, он продолжал дрожать. Все его тело словно содрогалось в конвульсиях, его бил жестокий озноб.

И вдруг отец Григорий застыл. Из угла послышался странный шорох. Он вдруг заполнил всю комнату, разлился в воздухе. Священник с тревогой приподнялся, но подумав, что ему померещилось, снова рухнул на кровать. Однако шорох повторился с новой силой. Затем он раздался из противоположного угла. Дрожащей рукой отец Григорий включил лампу возле кровати и увидел такое, от чего волосы на его голове буквально встали дыбом.

Из всех углов комнаты ползли змеи. Они стелились по полу, просачивались сквозь стены, падали на пол с потолка... С каждой минутой их становилось все больше и больше. Со зловещим шипением змеи упорно ползли к его кровати.

Отец Григорий закричал. Этот жуткий вопль вырвался из глубины его души. Как утопающий, он заколотил руками воздух, пытаясь в этом вопле найти спасение. Но змеи уже приблизились к кровати, а затем одна за другой стали заползать на одеяло.

Изо всех сил отец Григорий попытался отбиться от них. Он скидывал их на пол, давил, не обращая внимания на змеиные укусы. Кровь текла по его рукам. Но их было слишком много. Справиться с ними было невозможно. Змеи поглотили отца Григория, погребли под собой. Вместо тела священника на кровати трепыхался чудовищно шевелящийся змеиный клубок...

Утром хозяйка вошла в спальню священника, раздвинула ставни, обернулась и закричала... Отец Григорий лежал поперек кровати на спине. На его лице застыл дикий ужас. Голые руки были запрокинуты к голове, и на них не было ни единой царапины. Однако он был мертв...