Санкт-Петербург. 14 июля 2016 года

Открываю глаза, с трудом фокусирую зрение. Она сидит рядом. Дарья. Лицо ее аж серое от беспокойства. И глаза… чуть покрасневшие. Плакала? Она? Из-за меня, что ли?! Вот это новости сельской жизни!

О, замечает, и лицо ее радостно вспыхивает:

– Слава богу, Володя! Я уж десять раз прокляла себя за то, что оставила тебя там одного!

– Как там… новый пробужденный?

– Кто? Ах, он! Да нормально все – ритуал перенес неплохо. Отдыхает сейчас. Ты-то как?

Прислушиваюсь к себе. Внимательно прислушиваюсь. К звучанию в том числе. К красной струне в основном.

– Довольно сносно, учитывая обстоятельства. – Оглядываюсь… М-да, интерьерчик. – Я в больнице?

– Разумеется – тебя чуть ли не с того света вытащили! – Дарья понижает голос: – Ты что, на второй слой провалился?

– Да… Могла бы, кстати, и предупредить.

– Но как?! Подобные провалы просто так не случаются. Что произошло?

– Они были там. Охотились за мной… Полтавский и его… спутница… Достали бы, пожалуй, но возник ветер, воронка и… провал. А ты говорила, что ветров там не бывает…

Дарья мрачнеет.

– Похоже, все из-за этих двоих. Если двоедушники изрядной силы начинают применять свои боевые способности на Изнанке, она иногда реагирует очень остро… Но все же подобные эффекты – это уж слишком. Такое ощущение, что Изнанка тебя спасала от них.

Вспоминаю, что случилось на втором слое, и невольно вздрагиваю:

– Вообще-то, на спасение это походило мало. Если честно, то, что я оттуда вырвался – просто чудо какое-то!

Мрачность Дарьи дополняется бледностью:

– Рассказывай!

Хм, это не так-то просто. Воспоминания о том безумии у меня остались довольно-таки обрывочные, и мне приходится буквально собирать мозг в кучу, чтобы изложить все более-менее стройно. По мере рассказа белая и темно-серая струны Пробуждающей выводят все более тревожную мелодию, а когда я дохожу до паука, ее струна страха звучит уже довольно интенсивно. Впервые слышу в ее душевной мелодии подобные ноты, и это, мягко говоря, не успокаивает. Дарья порывается было что-то сказать, но сдерживается, давая мне закончить. Когда же я умолкаю, она продолжает звучать в немного даже зловещем миноре и молчит, собираясь с мыслями. И я тоже молчу. Во-первых, потому что выдохся, а во-вторых, потому что я в полном смятении и мало что понимаю. А если кто-то и способен прояснить для меня ситуацию, то этот кто-то сейчас сидит рядом и уверенностью не лучится.

Так проходит минут пять. Наконец я не выдерживаю:

– Ну, ты скажешь что-нибудь?

– Мне все это очень не нравится, Володя.

– Да ладно?! – немного нервно язвлю в ответ. – А мне-то казалось, что все просто прекрасно!

Она не реагирует на мой сарказм. Вернее, реагирует легким оттенком чувства вины в звучании белой струны.

– Понимаю твои чувства, Володя. Даже не знаю, что бы я сама делала на твоем месте. Скорее всего, закатила бы первостатейную истерику. Но, видишь ли, в чем загвоздка, если ты ждешь от меня объяснений всему, то, боюсь, разочаруешься: у меня их нет. Вернее, есть обрывки информации, кое-какие догадки и смутные страхи, а еще старые легенды, в которые давно никто не верит.

– У меня и того нет. То есть со страхами-то все в порядке – их навалом, до сих пор потряхивает, а вот с остальным туговато. Поэтому давай все, что у тебя есть, а там разберемся.

– Хорошо. Начнем с более-менее конкретных сведений. То, что творится с Изнанкой – плохой признак. Это означает, что нарушена стабильность не только эгрегора Питера, но и самого пространства, и наш мир стал уязвим для сущностей снизу. Наплыв двоедушников, кстати тоже событие из этого ряда. Они – как гиены, явившиеся сюда в ожидании поживы. Но двоедушники – не причина, а следствие нарушения стабильности, расшатать эгрегор и тем более пространство эти твари не в состоянии. Дело в чем-то другом, а в чем, я пока сказать не могу, то есть определенно не могу – тут мы уже входим в область догадок, неоформленных страхов и легенд. Я попробую пообщаться с Соборной душой и, возможно, подключиться ко всему эгрегору – он должен чувствовать если не причину своего недуга, то основные болевые точки. Теперь дальше. По конкретным двоедушникам – Полтавскому и женщине, которая с ним. Они становятся проблемой, и теперь своим нападением на тебя на Изнанке, явным актом агрессии, они дают нам casus belli.

– И Соборная душа снимет запрет на первый удар?

– Теперь – вне всякого сомнения. И это будет уже не первый удар. Первый нанесли они. Мы обороняемся.

– Мы?

– Разумеется, я буду с тобой. Вдвоем мы с ними разберемся.

– Рад слышать.

Рад-то рад, но если еще вчера услышать такие слова стало бы для меня пределом мечтаний, то сегодня они слегка блекнут на фоне прочих грозных знамений. У меня даже возникает ощущение, что в звучании Питера за окном появилась какая-то неприятная аритмия… Впрочем, возможно, это мои собственные страхи слегка искажают восприятие. И все же, все же… Двоедушники, прибывшие в Питер забрать мою жизнь, больше не кажутся самой серьезной проблемой, и это определенно плохая новость. А что же тогда самая серьезная? Я выжидательно смотрю на Дарью, и она понимает, чего я жду. Ей не хочется говорить – это видно по глазам и слышно по звучанию. Но теперь уже не отвертеться – я не позволю.

Короткий, едва заметный вздох, и она начинает говорить:

– Нам осталось разобраться с пауком и тишиной. Это самое сложное, потому что тут я знаю очень мало. Впрочем, о Нижнем мире, пожалуй, никто не знает много. Известно, например, что сущности там обитают самые разные, и те, что здесь подселены в двоедушников, – скорее мелкая шушера, чем серьезные фигуры… Хотя кое в ком могут быть создания и покруче. Например, в этом Полтавском. Если он командует группой двоедушников, то, наверное, это не просто так. Но все же и он – даже близко не топ-уровень.

– А кто же «топ»? – не выдерживаю я. – Паук?

– Похоже, что да. Хотя то, что ты видел на втором слое Изнанки – вряд ли он сам. Появись он здесь, мы бы все это уже ощутили на собственной шкуре. На Изнанке же, скорее, его тень, проекция. К счастью, подобные сущности не могут просто так просочиться в физическую реальность, и случается это крайне редко – раз в пятьсот лет, а то и реже. И каждый раз это сопровождается очень серьезными катаклизмами. Особенно если высшим демонам удается продержаться в нашем мире достаточно долго. Один из самых ярких примеров – Вторая мировая война… Что же до тишины… Есть одна старая легенда, связанная, кстати, с твоими собратьями по дару. Она рассказывает о демоне, чье имя можно перевести на наш язык как «Несущий Тишину». Он способен погасить всякое звучание, просто выпить его. И речь не только о звучании людей, но и города. А когда уходит звучание…

– …приходит смерть, – мрачно заканчиваю я ее фразу.

– Именно. Хуже всего то, что, согласно легенде, жажда Несущего Тишину неутолима. Он будет умерщвлять город за городом, тем самым наращивая свою мощь и продлевая свое время существования в нашем мире. Питер в этом плане идеально подходит на роль его первой жертвы: его эгрегор – один из сильнейших в мире. Если Несущий Тишину выпьет его, остановить демона станет практически невозможно.

– Жуть какая! – Представив подобный расклад, я невольно ежусь.

– Да, звучит ужасно, – соглашается Дарья. – Но мы не знаем, сколько в этой истории правды, а сколько вымысла. По моим сведениям, никто и никогда еще не сталкивался воочию с Несущим Тишину. А легенда на то и легенда, чтобы сгущать краски и преувеличивать.

– Но если с демоном никто не сталкивался, откуда тогда взялась легенда? Ведь не выдумали же ее на пустом месте?

– Говорят, о Несущем Тишину когда-то рассказал один из плененных двоедушников. Кажется, они почитают этого демона как верховного. Говорится даже, что они не просто так проникают в наш мир – поохотиться и насытиться энергией, но у них есть миссия – подготовить его приход. Опять-таки слухи, и достоверность их… сам понимаешь.

– Понимаю. Но после того, что я видел на втором слое Изнанки, как-то язык не поворачивается назвать все это сказкой и просто отмести.

– Тут ты прав. Изнанку корежит, она сходит с ума, и это неспроста. Вполне возможно, демон пытается сейчас проникнуть в наш мир, это и вызывает такие зловещие перемены.

Все логично, да, только что теперь со всем этим делать? Что у нас вообще есть, кроме безумия Изнанки и легенды о демоне… Хотя меня беспокоит и кое-что еще.

– Ты говорила, что все это как-то связано с моими собратьями по дару. Как? При чем тут арфисты?

Я думал, она раньше не хотела отвечать, но теперь понимаю разницу: фиолетовая струна Дарьи звучит как струна нежеланий. Что ж там такое-то? Аж интересно становится.

– Ты же понимаешь, что это легенды и…

– Информацию из них следует делить на десять, – снова заканчиваю я ее фразу. – Да, понимаю, говори уже!

И куда только мое благоговение подевалось?

– Легенды гласят, что приходу Несущего Тишину предшествует появление арфиста душ невиданной силы. Они, как антиподы, притягиваются друг к другу. В таком случае арфист становится источником дисбаланса, который свою очередь создает уязвимость в межмировых барьерах и…

– Несущий Тишину получает возможность проникнуть в наш мир?

– Именно.

– Что за бред?!

– Ну, я же тебе говорила, что легенды…

– Не в этом дело! – Сегодня я решительно бью все рекорды по невежливости, постоянно перебивая Дарью. – Предположим, легенда не врет. Если двоедушники хотят прихода Несущего Тишину, то им для этого нужен сильный арфист, так?

– Так.

– Тогда зачем они убили мою семью и приехали сюда убивать меня? Не вяжется как-то.

– Ну, это как раз более или менее понятно – сохранение Силы. Ритуал пробуждения не только пробудил память предков, но и Сила умерших твоих предшественников тоже окончательно перешла к тебе. И это уже не легенда, а факт.

– Так ты что же, считаешь, что двоедушники убили отца и бабушку именно для того, чтобы вся сила моей семьи сосредоточилась во мне одном?

– Это было бы логично.

– Тогда почему они пытались убить меня?

– Может, и не пытались. Может, старательно имитировали нападение, чтобы ты, защищаясь, задействовал свои способности на полную катушку и окончательно нарушил баланс.

На несколько секунд я просто немею. Вот это новости сельской жизни! Конечно, остается оговорка «если верить легенде», но все складывается так, что не верить как-то не очень получается.

– И что же мне теперь делать? Сложить лапки и покорно позволить себя убить, чтобы этот чертов баланс, не дай бог, не нарушился?

– Нет, конечно! – возмущением звучал не только голос Дарьи, но и струны. – Во-первых, я не верю в Несущего Тишину и его связь с арфистами. Да, возможно, некий сильный демон и впрямь рвется сюда, но притягиваешь его не ты, и все искажения в Изнанку вносит его появление, а вовсе не твоя Сила. А во-вторых, мы просто будем действовать несколько осторожнее и попробуем справиться с двоедушниками, не пуская в ход твою тяжелую артиллерию.

– Это как раз несложно, – пожимаю плечами я. – Не имею ни малейшего понятия, как пустить ее в ход.

– Вот и прекрасно! – воодушевляется Дарья. – Теперь тебе надо немного отлежаться, а когда будешь готов, позвони мне, и мы немного поохотимся.

15 июля

На восстановление мне потребовалось меньше времени, чем ожидала Дарья и даже я сам. На следующее утро я уже чувствовал себя готовым к труду и обороне… или к нападению, как пойдет. Выписать меня согласились не сразу – мой боевой вид на врача впечатления не произвел и пришлось воздействовать на его струны. Набирая номер Дарьи, я подсознательно готовился к тому, что она вновь будет недоступна и разговора с ней придется ждать черт-те сколько, однако на сей раз она ответила сразу, будто только и ждала моего звонка. И не только ответила, но уже через час была у больницы.

И вот мы уже едем с ней на машине к моему дому. Впервые, кстати, вижу Дарью за рулем, и это вызывает во мне когнитивный диссонанс: сам не знаю почему, но я думал, что ведьма такого уровня должна перемещаться каким-то другим способом: не знаю там – телепортацией, левитацией или прокладывая короткие туннели через Изнанку, когда вместе с кем-то. Может, она что-то такое и умела, только не желала без необходимости тратить на это силы, особенно теперь, когда предстоял, похоже, нешуточный бой. И еще кое-что вижу впервые: вместо обычного для нее красивого платья и босоножек – черная футболка с формулой кофеина на груди, джинсы и кроссовки. Совсем другой образ. Оно и понятно – для драки удобство важнее красоты, но все равно непривычно.

– Мы едем ко мне? – спрашиваю я.

– Да.

– Почему? Разве мы не должны искать Полтавского и его помощницу?

– Зачем? Думаю, они сами тебя ищут. А где логичнее всего тебя искать, кроме как дома? Уверена, они хорошенько подготовились, навели справки и адрес твой выяснили. Так что теперь сидят или в самой твоей квартире, или где-то поблизости, с нетерпением ожидая твоего возвращения.

– Значит, будем штурмовать мою квартиру?

– Ну зачем же штурмовать? Ключ ведь у тебя есть?

– Конечно.

– Вот и войдем спокойно через дверь… только через Изнанку.

– И ты думаешь, они к такому ходу будут не готовы?

– Если даже будут готовы, меня с тобой они всяко не ждут, так что…

Дарья не договаривает, видимо, полагая остальное само собой разумеющимся. Я бы не был на ее месте так уверен в нашем преимуществе, если только в ее рукаве нет козыря, о котором она не пожелала упомянуть. Впрочем, аквамариновая струна ее звучит так, что глупо сомневаться в ее честности и открытости. Да и к чему скрывать что-то от союзника, с которым ты вот-вот будешь биться плечом к плечу?

– Да, еще одно, – спохватывается Дарья. – Давай договоримся сразу: Полтавского надо взять живым. С его спутницей можно не церемониться, но его я хочу допросить. Как знать, может, многие вопросы, которые нас сейчас мучают, тогда отпадут сами собой.

Несколько секунд я колеблюсь. Слова Дарьи звучат очень разумно, но сама мысль о том, чтобы оставить в живых этого злого гения моей семьи, вызывает инстинктивное чувство протеста.

– Против допроса я не возражаю. – Мой голос звучит ровно, несмотря на бурлящие эмоции. – Но потом… я хотел бы… окончательно решить проблему с ним.

Дарья бросает на меня острый взгляд, и ее струны говорят, что она мою позицию понимает и разделяет. Но все же считает нужным сказать:

– Володя, если это месть…

– Не месть, – снова не даю я ей закончить. – Вернее, не только месть. Полтавский дьявольски опасен, и мы с тобой оба знаем, что он не успокоится. А раз так…

– Раз так – он умрет. – Теперь уже очередь Дарьи заканчивать мою мысль. – Это будет и разумно, и справедливо. Но только после допроса.

– Договорились. – Мы скрепляем соглашение рукопожатием.

Какое-то время едем молча, а потом неожиданно просыпается мой телефон, мелодичным треньканьем извещая о том, что пришла эсэмэска. С некоторым удивлением достаю мобильник и открываю сообщение.

Дарья периферийным зрением видит мое застывшее лицо и просит:

– Прочитай вслух.

– «Домой не ходи – охотники в засаде», – читаю я медленно. – Подписи нет, номер не определился.

Дарья тихо цокает языком и качает головой.

– Мне это не нравится.

– Мне тоже. Это что, антиопределитель?

– Или магическое воздействие. Думаешь, автор тот же, кто присылал тебе загадочные сообщения?

– А кто же еще? Неизвестный доброжелатель.

– Хорошо бы, – неопределенно роняет Дарья и умолкает, кажется, полностью погружаясь в процесс вождения.

Я вопросов не задаю: вряд ли Пробуждающая сейчас скажет мне что-то определенное – сама, наверное, не знает, но по звучанию ее скептицизм читается на раз. Мы оба молчим, пока машина не сворачивает на Средний проспект Васильевского острова.

– Через два квартала будет «карман». Машину лучше оставить там – ни к чему светиться перед самым домом.

Дарья кивает. В словах нет нужды. Она выглядит и звучит сурово сосредоточенной. У меня внутри все сжимается в комок – только сейчас полностью осознаю, что предстоит битва насмерть… и неожиданно даже для себя улыбаюсь.

* * *

Я впервые вижу свой дом с Изнанки. Мрачновато смотрится. Серый, угловатый, массивный, в пять этажей, он выглядит угрюмым каменным големом, застывшим в ожидании неизвестно чего. В физической реальности он посветлее, но там зато слышно его звучание – мелодия далеко не мажорная. Впрочем, на мое восприятие наверняка накладывается еще и воспоминание о тяжелой болезни и смерти дяди. Такое въедается в ауру места. Да и времени прошло не так уж много.

Электричество не работает, так что подъездная дверь разблокирована. Просто открываем ее, идем наверх. Четвертый этаж. Мы поднимаемся почти бесшумно: и у меня, и у Дарьи – кроссовки, каблуками не стучим. Двоедушники, даже если прислушиваются к Изнанке, ничего не услышат, а биополе наше Дарья маскирует.

Зато я их обоих слышу прекрасно: оба звучат злым нетерпением и напряжением на грани страха. Боятся? Меня? Или ожидают еще и Дарью? Тогда почему их всего двое? Для гарантированного перевеса против нас двоих им бы понадобилась внушительная свита. Нет, похоже, ждут они одного меня. И боятся меня. Видимо, я способен на что-то большее, чем просто обрывать черные струны. Иначе бы не говорилось в легенде, что арфист может расшатать равновесие реальности. Конечно, легенда – не научный доклад, в котором каждое положение подтверждается результатами экспериментов, но поговорка «дыма без огня не бывает» тоже не на пустом месте придумана. И еще я не слышу в их струнах жажды убийства. Конечно, она может возникнуть, когда двоедушники меня заметят, но если ты сидишь в засаде с целью кого-то убить, это намерение все равно проскальзывает в твоем звучании фоном, вторичной темой. А если нет даже следа, даже оттенка, значит, нет и намерения. Стало быть, не нужна им моя смерть? А раз так, то гипотеза, что покушения организуются, только чтобы спровоцировать меня на применение Силы на максимально возможном уровне, уже не выглядит невероятной. Страшновато, черт! Действовать осторожно… Ха! Легко сказать.

Хуже нет, когда в бою приходится думать о том, чтобы дозировать свою Силу – так и проиграть можно. А ведь враги сильны, особенно Полтавский: серебристая и палевая струны психосилы и энергетики звучат мощно и стабильно. Справимся ли? Мрачно сжимаю губы. Справимся! Главное – как можно скорее избавиться от спутницы Полтавского, а потом уже можно постараться взять его живым.

Ага, избавиться… Тоже, киллер-ветеран! Духа-то хватит чужую жизнь оборвать? Пусть даже это полудемон, пусть даже причастный к смерти моих близких? Тех громил, что на Александру напали, я только болью наказал, а если б понадобилось убить, смог бы? Намеренно, а не случайно? Это ж особый барьер переступить надо, и у каждого он своей высоты. Интересно, у меня какой? Высокий или так, по колено? Это именно сейчас надо решить, пока мы в бой не ввязались. Потому что в бою колебания и борьба с собой смерти подобны. Еще до того, как все начнется, я должен для себя вычеркнуть тех, кто засел в моей квартире, из числа не только людей, но и разумных существ вообще. Бешеные собаки, вот кто они. Или лучше – ядовитые змеи. С детства лютой ненавистью ненавижу этих пресмыкающихся. И убивать приходилось. Со страху, правда. Случайно на даче натолкнулся на гадюку в огороде и отрубил ей башку штыковой лопатой. А эти – не гадюки. Хуже и опаснее стократ. Мерзкие смертоносные твари!

Ну, кажется, настрой подходящий. Пока я приводил себя в нужное расположение духа, мы слегка замедлили подъем, но Дарья меня не торопила: понимала, похоже, что мне это нужно. А ей? Ей нужно? У нее-то как с этим барьером? Или приходилось уже переступать? Поражаюсь, но не самой мысли, скорее, тому, что она пришла мне в голову только сейчас. Все правильно: когда я на Дарью только что не молился, само такое предположение казалось едва ли не кощунственным. Как можно, с такой душевной симфонией – и убивать?! А ведь по звучанию Дарьи непонятно, есть ли у нее на счету чужие жизни. И вообще, не очень-то видно ее прошлое. Или я просто еще плохо умею считывать такие вещи? Ладно, спишем на мою неопытность. Не время и не место сейчас с этим разбираться. Главное, чтобы в бою в нужный момент она не подвела и ее персональный барьер не помешал ей убить двоедушника.

Но если прошлое Пробуждающей я прочитать по струнам не могу, то нынешний настрой расшифровываю на раз. Она спокойна, не мандражит, не дергается. Чуть напряжена, но и только. Словно ничего экстраординарного не происходит. Словно предстоит обычная задача. Да, сложная, да, ответственная, но обычная. Какие уже приходилось выполнять и, если придется, выполнит еще, за ней не заржавеет. Вот как она звучит! И это настолько не вяжется с моими представлениями о ней, что я даже замираю от внутреннего противоречия.

Ловлю ее взгляд. Все она видит, все понимает. Может, даже мысли мои читает. Как раз вот в этот самый момент. И кивает – уверенно, успокаивающе. Дескать, все нормально, напарник, я не подведу, за себя беспокойся, а за меня не надо. Нельзя сейчас уже ничего говорить. Любой звук – табу. Слишком близко враг.

«Нельзя больше медлить, Володя! – беззвучно произносит она одними губами с четкой артикуляцией. – Пошли!»

Сам понимаю, что нельзя: момент внезапности – очень скользкая штука. Как пескарь – раз, и ушел сквозь пальцы. Все потом. Сейчас – только двоедушники, застывшие в ожидании за моей дверью одним лестничным пролетом выше.

Поднимаемся. Я их слышу, чувствую – они в гостиной. Оттуда прихожая не видна. И мебели много, она поглощает звуки. А переход в физическую реальность можно будет осуществить через большое трюмо в прихожей.

Последние шаги. Достаю из кармана ключ. Рука слегка подрагивает. Ловлю себя за запястье левой, унимаю дрожь. Ключ аккуратно, плавно входит в скважину. Эх, жаль, что на Изнанке нельзя ходить сквозь стены! Вот было бы круто! Один поворот, второй, третий, и дверь с тихим щелчком открывается. Наверное, с тихим, хотя мне кажется, что с громким скрежетом. Это нервы, арфист, съездишь на юга, полечишь их у теплого моря. Потом, когда все закончится. Если еще жив будешь.

Шагаю внутрь первым. Дарья за мной. Гостиная в конце коридора направо. Спальня, где умер дядя и которая с тех пор необитаема, – в середине слева. Дальше слева ванная и прямо – кухня. Враги – в гостиной. Идеальная ситуация для атаки. Что же меня смущает? Что-то не так, как обычно. Что? Окидываю взглядом коридор, пытаясь сообразить, и понимаю: плед, занавешивающий дверь в спальню дяди. Его там не было – я точно не вешал. И что это значит? Додумать не успеваю, потому что Дарья, очевидно, посчитав мои колебания обычной нерешительностью и потеряв терпение, шагает через трюмо в физическую реальность. Черт! Шагаю следом – не бросать же ее одну, но на плечи незримой тяжестью падает ожидание какой-то крупной пакости.

Мы успеваем сделать по коридору всего пару шагов, когда из гостиной выходит Полтавский. Ни в глазах, ни в звучании его – никакого удивления. Если Дарья рассчитывала на элемент внезапности, то просчиталась. Тут же появляется и его спутница-шатенка, а на меня обрушиваются боль и давление. Чувствую внезапную слабость и затруднение дыхания: они гасят мою черную струну! Но тут в бой вступает Дарья, и я впервые наблюдаю воочию, на что она способна в боевом столкновении: шатенку просто впечатывает в стену, и та, бледнея, оседает на пол. Давление на меня слабеет, но Полтавский – парень покрепче. Его серебристая и палевые струны выдают мощное фортиссимо, и я чувствую, что между ним и Дарьей начинается силовое противостояние. Мне чуть полегче, и я понимаю, что сейчас для меня великолепный шанс добить оглушенную шатенку.

Это не женщина, красивая и молодая, это кобра, черная мамба, тайпан. Убить! Сейчас, пока не укусила! Мой внутренний барьер рушится, и я тянусь к ее черной струне, но в этот самый миг она делает слабое движение рукой, и плед с двери в дядину спальню падает. Под ним оказывается еще одно зеркало, которого там не было раньше… но не просто зеркало. Мои внутренности сжимаются, и весь организм сковывает лед ужаса: я вижу, слышу, чувствую ЭТО и понимаю, в какую западню мы попали. На меня веет холодом бездны, а зеркало не отражает ничего – в нем непроглядная серо-лиловая хмарь. И в ней кто-то есть… Много кто. Двоедушники открыли врата на второй слой Изнанки, где сидела в засаде их ударная боевая группа, а на плед наложили маскирующие чары, которые и не позволили ни мне, ни Дарье обнаружить это с первого слоя. Самое смешное, что, атакуй мы сразу через физическую реальность, скорее всего, обнаружили бы ловушку, но полудемоны нас просчитали, и хитрый ход Пробуждающей обернулся против нас.

Из бездны шагает первый двоедушник, второй, третий… На нас с Дарьей обрушивается новое давление, у меня темнеет в глазах, мутится сознание, а боль и слабость норовят придавить к полу. Дарья же вынуждена уйти в глухую защиту… Четвертый, пятый… Все, нам конец! Но в этот момент очередной всплеск памяти предков достигает моего сознания, и меня озаряет.

Звучание дома. Он непростой, этот дом, с аурой, и район вокруг тоже – из старых, с серьезной энергетикой, здесь эгрегор Питера должен быть силен, намного сильнее, чем на окраинах. Меня волнуют струны. Струны дома, двора, ближайшего квартала… Да, они не человеческие, но это вовсе не значит, что на них нельзя сыграть. Сыграть так, словно я настраиваю расстроенный инструмент, устраняя диссонанс в его звучании. А причина диссонанса – вот она, дверь на второй слой Изнанки напрямую из физической реальности, чужеродное нечто, которого тут быть не должно. Возникает в голове тревожная мысль, что это, наверное, и называется «использовать Силу на максимуме», то есть как раз то, чего от меня ждут враги. Но я решительно отметаю ее и начинаю играть, потому что терять мне нечего – иначе смерть. Играю сквозь боль и слабость, агонию и отчаяние, всем своим существом стремясь к заживлению этой раны в энергетической оболочке моего города. И город, улица, дом, откликаются, потому что им эта дыра в бездну тоже очень не нравится. Мелодия звучит, звучит мощно, и диссонирующие нотки в ней слабеют.

Как на это отзывается реальность? Даже сильнее, чем я ожидал. Всех двоедушников «засадного полка» начинает корежить. Взбунтовавшаяся реальность отторгает чужеродные элементы, стремится стереть их со своего лица. Сама по себе дыра отсюда на второй слой Изнанки не может существовать без поддержки, даже если ее никто не пытается закрыть. А уж если пытается… Я успел на собственной шкуре испытать, как неохотно отпускает второй слой тех, кто туда попал. И теперь он тянет обратно этих полудемонов, а реальность с этой стороны ему в этом помогает, устраняя возникший дисбаланс. Двоедушники не в силах сопротивляться, и одного за другим их затягивает в зеркальные врата. А когда исчезает последний из вновь прибывших, зеркало взрывается фейерверком осколков. Хорошо, что я лежу на полу – и потому обхожусь минимумом порезов, а сошедшихся в энергетическом поединке Дарью и Полтавского окружают силовые поля, которые подобную ерунду не пропускают.

Силы кончаются резко и вдруг. Ничего удивительного: я прыгнул выше головы, сотворил то, что мне и во сне привидеться не могло, и, конечно, даром для моего организма такой подвиг не пройдет. Но тут меня просто оглушает мелодия ненависти и жажды убийства, исходящая от шатенки. Энергетический удар – и от болевого взрыва я едва не теряю сознание. Я еще не убивал, но морального барьера уже нет. Отчаянным усилием рву черную струну этой черной мамбы в человеческом облике. Мертвое тело мешком валится на пол, но незримое ядовитое облако демонической сущности двоедушницы еще продолжает звучать ненавистью – и новая волна боли накрывает меня. Черной струны у этой сущности нет, так же как и у той, что вселилась в воскового надзирателя на Изнанке. Значит, струна энергетики. Я уже почти ничего не вижу, и дыхание судорожными всхлипами вырывается из моей передавленной гортани, от боли в груди глаза лезут на лоб, но все же на еще одно, последнее усилие меня хватает, и я рву палевую струну двоедушницы.

Последнее, что я вижу, прежде чем потерять сознание, – как падает Полтавский, проигравший бой Пробуждающей.

* * *

Чтобы открыть глаза, мне приходится преодолеть боль и сделать нешуточное усилие, будто кто-то зашил мне веки. Организм совершенно измочален. Но я лежу в своей постели, раздетый и накрытый одеялом. Удобно все-таки, когда теряешь сознание в собственной квартире – тащить тебя недалеко. Следом за этой саркастической мыслью приходит другая – что раздевала и укладывала меня наверняка Дарья. Представив это, чувствую, как загораются жаром щеки – покраснел, наверное, как школьник.

С трудом поворачиваю голову – шею тоже ломит – и вижу на тумбочке рядом с кроватью придавленный стаканом воды листок бумаги. Записка от Дарьи? Кряхтя, как девяностолетний старик, с трудом приподнимаюсь и сначала все же выпиваю воду – во рту настоящая Сахара – и только потом беру в руки записку.

А почерк у Дарьи красивый. Интересно, есть в ней хоть что-нибудь неидеальное?

«Володя, – гласит записка. – Ты просто герой! На какой-то момент я подумала, что мы проиграли, но ты совершил невозможное. Теперь я понимаю, о чем говорили легенды. К счастью, то, что ты совершил, не вызвало никаких катастрофических последствий, а значит, они не во всем правы. Теперь отдыхай и приходи в себя – догадываюсь, что тебе пришлось солоно. От тела двоедушницы я избавилась. Полтавский обездвижен и поступил в мое распоряжение – я его хорошенько допрошу. О результатах допроса я тебе, конечно же, сообщу, но несколько позже – мне придется на время исчезнуть – возникли некоторые затруднения. Насчет моего обещания касательно Полтавского не беспокойся – слово свое я сдержу. Спасибо тебе! Рада и горда, что судьба свела меня с тобой. До встречи! Д.».

Кладу записку обратно. Затылок ломит. Даже думать больно. Но попозже надо будет все хорошенько осмыслить – тем для размышления более чем достаточно. Так что передышка мне сейчас очень кстати, благо непосредственная опасность вроде миновала. Снова тянусь к записке, чтобы перечитать, и с удивлением замираю: передо мной лежит девственно чистый листок бумаги, без малейших признаков, что на нем писали.

Во мне словно вентиль открывается, до сих пор державший внутри сильнейшее нервное напряжение, и на меня нападает приступ идиотского, почти истерического смеха. Я содрогаюсь в этих припадках, несмотря на то что сотрясения организма вызывают нешуточную боль. Вспоминаю вдруг анекдот про человека, пришедшего к врачу с ножом в спине и на глупый вопрос, сильно ли ему больно, ответившего: «Нет, доктор, не очень. Разве что когда смеюсь». И от этого я начинаю хохотать еще сильнее.