— У тебя есть брат, Алех. Может быть, это не идеальный сценарий, но это же замечательно, верно? У тебя есть брат, а это больше, чем у меня. У него твои гены, он твой родной человек. Тебе удалось его найти?

— Нет. — Даже Алех вздрогнул от того, как холодно прозвучал его голос, когда он отвечал на ее вопрос, но его сердце билось с горячим волнением. — Я не нашел его, потому что не очень пытался. Знаю лишь, что его увезла в Америку какая‑то женщина.

— Но ты же, конечно…

— В этом нет никакого «конечно», — выдавил он. — Я слишком взрослый, чтобы верить в сказки, Эмили. Ты действительно думаешь, что, если я разыщу его, у нас наступит большое семейное воссоединение? Вряд ли он будет в восторге, когда узнает, кем была его настоящая мать.

Эмили ответила не сразу. Она слишком эмоционально переживала его шокирующие откровения. У нее было чувство, что вся муть и грязь, поднятые со дна пруда, наконец‑то осели, и сквозь прозрачную воду стали видны камни на дне. У нее как будто все встало на свои места. Неудивительно, что Алех был таким холодным и недоверчивым. Неудивительно, что он считал всех женщин лгуньями. Исходя из его опыта, так и было. Она ведь сама солгала ему, не так ли? Ее ложь была большой и разрушительной. Она сказала ему, что не желала его больше, что хотела попробовать других мужчин. Она сказала это, потому что боялась: боялась собственных чувств и непредсказуемого поведения матери. Боялась ранить свое сердце, боялась будущего.

Даже сейчас она сказала ему только половину правды, не так ли? Она была слишком труслива, чтобы сделать последний шаг и раскрыть ему свое сердце. Разве ему не нужно было услышать это сейчас, когда он был так уязвим? Когда у него, должно быть, сильно болит душа, хоть на его гордом лице ничего не отражалось.

— Мне тоже нужно тебе кое‑что сказать, Алех. Он испепелил ее сардоническим взглядом.

— Только не говори мне, что твоя мать тоже была проституткой.

Она не ответила на насмешку.

— Когда я сказала тебе в день нашей свадьбы, что у меня не было других мужчин…

— Ты внезапно вспомнила парочку их имен? — предположил он.

Эмили не обратила внимания на его резкий сарказм, потому что, конечно же, любой бы повел себя в таких обстоятельствах точно так же. Но он еще не осознал своего прошлого, поняла она, и, возможно, в каком‑то смысле она была виновата и в этом тоже.

— Нет. Никаких мужчин не было… потому что никто не мог сравниться с тобой. И то, что испытывала к тебе, я никогда не чувствовала ни к кому другому.

Она не знала, какой реакции ожидала от этого робкого откровения, но уж точно не той, которую получила. Все его ледяное самообладание исчезло, и лицо вспыхнуло внезапной яростью.

— Неужели ты теперь жалеешь меня, Эмили?! — яростно воскликнул он, и злой зеленый огонь вырвался из глубины его глаз. — Ты думаешь, что, открыв тебе свое постыдное происхождение, я ухвачусь за любую крупицу любви, которая попадется мне на пути? Что незаконнорожденный сын проститутки и вора будет благодарен за все, что он может получить?

Она видела его боль и гнев и благодарила свой инстинкт самосохранения, который не позволил ей сразу же сказать, что она любит его.

— Мне все равно, какое у тебя происхождение! — тихо сказала она. — Мне все равно, кем был твой отец и чем занималась твоя мать.

Его лицо превратилось в маску.

— Я рассказал тебе все это вовсе не потому, что нуждался в твоем одобрении, — холодно ответил он. — Я поведал тебе все это лишь потому, что ты об этом попросила.

Глава 10

— Дело в том, Алех, что если ты всерьез собираешься заняться политикой, то сначала тебе нужно решить пару вопросов.

Алех оторвал взгляд от финансового журнала, все равно он не мог сосредоточиться на статье, буквы плясали у него перед глазами. Эмили стояла в другом конце комнаты, натягивая шелковые трусики, ее пышное тело освещалось утренним солнцем, ее волосы казались сделанными из чистого золота. Он проглотил вожделение, которое поднималось внутри его, вожделение, которое постоянно вырывалось из‑под его контроля. Вчера вечером перед ужином он поделился с ней своим грязным секретом, ожидая… чего? Он не был уверен, но определенно не ее полного принятия мрачных фактов о его происхождении, которые выплеснулись из него, как черный яд.

Внутри у него все сжалось. Он думал, что знание его прошлого оттолкнет ее. Что ее лицо исказится от отвращения, и она постарается это скрыть. Но она осталась спокойной. Ни обвинений, ни обид, когда он огрызнулся на нее. Она хладнокровно надела новые туфли, и они пошли ужинать с Сальваторе Ди Лукой и его подругой. Эмили легко освоилась в роли сияющей новобрачной. Она вела себя так, словно и не было грязной правды о его прошлом, но это только усилило его предубеждение против нее. Ему стало казаться, что она находится в более выгодном положении. Он стиснул зубы. Неужели ее настолько соблазнили частные самолеты и роскошные отели, драгоценности и дорогая одежда, которые он ей мог обеспечить, и она решила, что не сдастся без боя? Была ли ее любовь к материальному комфорту сильнее, чем осознание того, что ее муж был сыном беспробудного пьяницы и проститутки?

И все же, когда они занимались сексом прошлой ночью, она была нежной, как никогда. Когда все закончилось, она крепко обняла его, ее длинные пальцы нежно гладили его волосы, и это было восхитительно. Опасно‑интимно. Поэтому он отстранился от нее и лежал, бунтующе уставившись в темный потолок. Неужели вся эта нежность родилась из сострадания, с горечью думал он. Неужели она действительно думала, что он нуждался в ее сочувствии?

— Алех, — позвала она. — Ты слышал хоть слово из того, что я говорила?

Он пожал плечами.

— Не так‑то просто сосредоточиться на чем‑то, когда ты одеваешься передо мной, — протянул он.

Она застегивала молнию на облегающем кремовом платье, которое тоже было куплено в магазине «Шанель», и он увидел внезапно промелькнувшее выражение твердости на ее лице, как будто она собиралась сказать что‑то неприятное, что он не рад будет услышать.

— Если ты серьезно собираешься заняться политикой, — тихо сказала она, — то не боишься, что правда о твоей матери выйдет наружу?

Почти сожалея о своей поспешности, Алех покачал головой:

— С чего бы это? До сих пор никто ничего не узнал, даже когда я объявил, что ухожу из поло. — Он стиснул зубы. — Я подозреваю, что большинство ее клиентов уже мертвы, а те, кто жив, вряд ли собираются хвастаться тем, что общались с проституткой, не так ли?

— Но это возможно, — настаивала она. — Особенно в политике, где любая мелочь будет вытащена на свет божий и рассмотрена под микроскопом.

— Это просто риск, на который мне придется пойти, — неловко поежился он.

— Если только ты не возьмешь все под свой контроль, — предложила она.

— В каком смысле?

— Никто из нас не должен отвечать за поступки наших родителей, — произнесла она, медленно подбирая слова. — Ты хороший человек, Алех, и ты совершаешь хорошие поступки. У тебя есть благотворительный фонд…

— Как я уже говорил, я не прошу твоего одобрения, — резко сказал он.

— И вместо того, чтобы жить со страхом разоблачения, — твердо продолжила она, — подумай о том, чтобы сделать объявление. Если информация о твоем прошлом будет исходить от тебя, то она потеряет часть своей силы. Я не предлагаю тебе сделать это сейчас, просто поразмышляй об этом, когда начнешь свою кампанию.

Алех снова почувствовал острый укол совести. Почему бы ей не перестать быть такой чертовски рассудительной. С каждой секундой он вспоминал о том, что заставило его влюбиться в нее в первую очередь. Ее мягкость. Ее понимание. Ее энтузиазм. Но это было тогда, мрачно напомнил он себе. Сделать то, что он запланировал, было нелегко, и чем дольше продолжался этот квазибрак, тем труднее это становилось. Но он не мог от нее отказаться. Еще нет. Слишком много ее нежной чувственности он еще не испытал до наступления этого дня. Он судорожно сглотнул. Так что, возможно, ему следует отвезти ее обратно в Аргентину — туда, где все началось. Остаться с ней наедине и наслаждаться ею снова и снова, пока его аппетит не будет наконец удовлетворен. Разве не будет восхитительной иронией, если круг замкнется таким вот образом?

Откинув смятую простыню, он встал с постели.

— У меня с пилотом утвержден новый план полетов, — сказал он.

— Что?

— Мы направляемся в Аргентину, — холодно сообщил он.

Прекратив расчесывать волосы, она отвернулась от зеркала и моргнула:

— Уже?

— А почему бы и нет? — пожал плечами он. — В Париже мы все закончили. Собирай вещи, мы уезжаем сегодня днем.

Эмили отвернулась, решив скрыть свою обиду на его холодный и повелительный тон, точно так же, как она скрывала это вчера, когда он отверг ее попытки утешить его после того, как он рассказал ей о своей матери. Но чего она ожидала? Разве глубоко травмированный своим прошлым мужчина мог вот так просто позволить приблизиться к себе? Неужели она и правда такая наивная?

Но она отказалась делать то, на что подталкивал ее Алех — воевать с ним только потому, что он решил затеять драку. Она не могла. Потому что глубоко сожалела о своей прошлой лжи и о той роли, которую она сыграла в формировании его подозрительности к женщинам. Конечно же, единственным способом загладить свою вину было продемонстрировать ему свою поддержку в спокойной и заботливой манере.

Поэтому по пути в аэропорт она была настроена бодро и была благодарна за большое спальное место на борту, ведь это означало, что большую часть ночного полета до Буэнос‑Айреса она сможет поспать. Но Алех не присоединился к ней, и каждый раз, когда она открывала глаза, то обнаруживала мужа работавшим за своим ноутбуком, невзирая на поздний час. Когда утро взорвалось фейерверком кораллового и золотого рассвета, она увидела, что он заснул в кресле.

Выскользнув из постели, она подошла к нему, чтобы поцеловать в лоб, и он проснулся, вздрогнул, его взгляд на мгновение стал растерянным, но потом обрел былую твердость. Также твердым стал не только взгляд, и она мысленно обрадовалась, что у экипажа самолета были свои личные помещения в другом конце гигантского лайнера. Алех расстегнул ремень, спустил брюки и насадил ее сверху. Это было так сладко, что она издала стон удовольствия. Но потом задумалась. Неужели это все, что она значила для него?

Когда самолет зашел на посадку, она приняла душ и оделась, и только слабый румянец на ее щеках и ярко блестевшие глаза были единственным внешним признаком их занятий любовью. Машина с шофером ждала их, чтобы отвезти в эстансию Алеха, и Эмили любовалась видом аргентинской сельской местности. Алех указал на гору:

— Говорят, она напоминает фигуру лежащей женщины. Вот изгиб ее груди и…

— Мне не нужен урок анатомии, — быстро перебила она.

— Ну, как только ты передумаешь, я готов помочь тебе, Эмили, — мягко поддразнил он.

Покраснев, она откашлялась, заметив взгляд шофера в зеркале заднего вида и надеясь, что он не говорит по‑английски.

— Так что же заставило тебя купить здесь дом? — спросила она, намеренно меняя тему разговора.

Наступила пауза. Потом он произнес:

— Если ты посмотришь вокруг, то поймешь почему.

Живописные горы, лошади, счастливо пасшиеся на богатых изумрудных пастбищах, серебряная лента извилистой реки. Когда машина подъехала по дорожке к простому зданию из камня и дерева, Эмили почувствовала, как ее сердце сжалось от сильной тоски. Потому что перед ней было нечто такое, чего у нее никогда не было. Что‑то, что давало ощущение дома. У нее перехватило дыхание.

— О, Алех, — сказала она. — Тут прекрасно.

Внутри было еще красивее. Не так роскошно, как в парижской квартире, но здесь чувствовались степенность и спокойствие. Солидная на вид мебель была предназначена для использования, а не для того, чтобы на нее смотрели, и вид из гигантских окон такой, что от великолепия можно было умереть. Огромное небо с перистыми облаками и богатая, плодородная земля. Глупо, но она вдруг представила детей, радостно кричащих, играющих или катающихся на своих маленьких пони…

— Прислуга живет в доме чуть дальше по дороге, — объяснил Алех, и его низкий голос вторгся в ее болезненные фантазии. — Они делают все, что нужно, и приходят, только если я их позову, что бывает нечасто, потому что это место для уединения, а не для общения с людьми. — Он кивнул в сторону кухни. — Я приготовлю кофе. Возможно, ты захочешь подняться наверх. Я оставил тебе свадебный подарок в спальне.

Она удивленно уставилась на него, прежде чем ее охватила легкая паника.

— Я тебе ничего не купила.

Но он уже отвернулся.

— Это не имеет значения. Иди и посмотри, понравится ли тебе.

Сердце Эмили бешено заколотилось, она пошла наверх и быстро нашла хозяйскую спальню, из которой открывался самый лучший вид. А на кровати лежало несколько предметов одежды, которые заставили ее остановиться. Изящные бриджи для верховой езды, кремовая рубашка из тончайшего шелка и коричневые сапоги из мягкой, как топленое масло, кожи. Все в точности ее размера. Сначала Эмили не увидела записку, написанную характерным почерком Алеха, но, прочитав ее, почувствовала, как ее сердце сжалось от чего‑то похожего на надежду. «Надень это», — было написано в ней.

Ее пальцы дрожали, когда она исполняла это, и она не смела даже мечтать о том, что мог означать его жест. Однажды ночью в постели, в тот тихий и интимный момент, когда пьянящий сексуальный голод был удовлетворен, она сказала ему, что соскучилась по верховой езде, что в Лондоне такое времяпрепровождение невозможно. Она еще сказала, что ей не хватало аргентинских просторов, потому что там впервые в жизни она почувствовала себя по‑настоящему свободной.

Эмили натянула мягкие кожаные сапоги и побежала вниз, туда, откуда доносился аромат крепкого кофе. Алех повернулся к ней и прищурил глаза с каким‑то незнакомым выражением, от которого дрожь пробежала по ее спине. Она глубоко вздохнула, отчаянно пытаясь понять, что тут не так.