Они провели несколько дней в городе, разбирая его личные вещи, и оказалось, что Алех не так уж много хотел сохранить. Модель одного из его гоночных автомобилей в миниатюре, бронзовая скульптура его первого пони — спутника игры в поло. От остального — современная мебель, потрясающие произведения искусства и небольшая библиотека редких изданий — он небрежно велел избавиться.

— Мне ничего из этого не нужно.

— Может быть, здесь есть забытые вещи Колетт? Возможно, она… придет и заберет что‑нибудь?

Его улыбка была понимающей, как будто он прекрасно осознавал, что ее вопрос был тонко замаскированным способом сбора информации.

— Колетт никогда здесь не жила, хотя ей нравилось делать вид, что она здесь живет. Здесь нет ничего ее. Так что продай все это на аукционе. Собранные деньги могут пойти в мой благотворительный фонд.

Эмили полагала, что для него это был замечательный способ избавиться от его прошлого, хотя и немного жесткий.

— И если тебе интересно, — продолжал он вкрадчиво, — Колетт сейчас живет в Нью‑Йорке, так что вряд ли ты встретишь ее на авеню Монтень.

Эмили с облегчением вздохнула, потому что на самом деле боялась столкнуться с гламурной супермоделью.

Их парижское время подходило к концу, и Эмили показалось, что в нем появилось что‑то от прежнего Алеха. После обеда они предались любовным утехам, он исследовал ее тело, медленно целовал каждый дюйм ее кожи, и она упивалась этим.

Потом он пошел в душ, и, когда вернулся в обернутом вокруг бедер полотенце, крошечные капельки воды подчеркивали его идеальную кожу оливкового оттенка. Лакрично‑черные завитки его волос были влажными, его ягодицы были бледнее, чем темная кожа выше и ниже, и ее тело вполне предсказуемо отреагировало на него, несмотря на то, что они занимались безостановочным сексом весь остаток дня.

Он открыл дверцу шкафа, встав к Эмили спиной и снова представив ее взору багровый шрам на спине. У всех были шрамы, внезапно поняла Эмили. Просто не все из них были видны.

Через пару часов они встречались с его другом из далекого прошлого, итальянским бизнесменом по имени Сальваторе Ди Лука и его последней подругой — нейробиологом, больше похожей на модель для демонстрации нижнего белья, — вероятно, поэтому Эмили позволила Алеху купить ей платье из магазина «Шанель», который находился в двух шагах от его квартиры. Оно было черное и обманчиво простое, но удивительно выгодно подчеркивало достоинства ее тела. Туфли на убийственно высоком каблуке стояли у двери, их она собиралась надеть в самый последний момент.

Однако ее в меньшей степени волновал собственный внешний вид. Внезапно она поняла, что больше не готова выслушивать пустые ответы. Ее не волновало, что их отношения не будут длиться вечно. Почему бы ей не узнать как можно больше о человеке, с которым она собиралась провести часть своей жизни?

Она подождала, пока он почти оделся, а затем, отвернувшись от туалетного столика, за которым наносила последние штрихи к макияжу, спросила:

— Ты когда‑нибудь расскажешь мне, откуда у тебя этот шрам?

Он пожал плечами и застегнул молнию на брюках.

— Я же сказал, что не хочу об этом говорить.

— Я это помню. Но все же хочу знать.

Его глаза сузились.

— Но зачем?

— Потому что мы собираемся поужинать с одним из твоих старых друзей, и, если ты не хочешь, чтобы он догадался, что это фиктивный брак, будет лучше, если я хоть что‑то буду о тебе знать.

— А если я расскажу тебе, откуда у меня такая штука, это поможет?

— Думаю, что да. Я хочу знать хотя бы некоторые тайны твоего прошлого.

Он медленно обернулся, его зеленые глаза смотрели на нее жестко и сурово.

— Пожалуйста, Алех, — тихо добавила она.

Последовала пауза. Длинная пауза. А потом он глубоко и прерывисто вздохнул.

— На меня напали, — сказал он наконец. — Человек с ножом. Или, если быть более точным, несколько мужчин.

Он увидел, как она вздрогнула, словно стальной клинок пронзил ее нежную плоть. Ее пальцы в шоке взлетели к губам, и она снова стала выглядеть лет на восемнадцать.

— О боже, — выдохнула она. — Что случилось?

Потом он удивлялся, что заставило его рассказать ей то, что он никому и никогда не рассказывал. Возможно, он просто расслабился после восхитительного секса. Или потому, что жизнь с другим человеком неизбежно ломает границы, которые он вокруг себя воздвиг.

Или, может быть, просто потому, что это была Эмили, а она всегда забиралась ему под кожу.

— Тогда я играл в Аргентине, и моя команда выиграла последний матч сезона, как и ожидалось, — медленно начал он. — Я даже забил победный гол.

— Наверное, ты чувствовал триумф.

Он горько усмехнулся:

— Не совсем так. Ко мне обращались с просьбой проиграть этот матч, но, как обычно, я отказался. Однако предложение все равно оставило неприятное ощущение, которое добавило мне разочарования в некоторых аспектах спорта.

Она кивнула, но ничего не сказала. Она была проницательной женщиной, признал он, и научилась использовать молчание в своих интересах. Он мог бы закончить на этом историю. Сказать, что немного выпил и ввязался в драку, но не стал сообщать об этом инциденте, потому что не хотел привлекать негативное внимание в прессе из‑за какой‑то потасовки в баре. Объяснить, что он нашел подпольного врача, который тайно зашил ему рану, отсюда и шрам. Все это тоже было правдой. Но Алех имел сильное отвращение ко лжи.

— Я был в баре, — продолжал он. — Обычная забегаловка неподалеку от того места, где я вырос, куда можно было спокойно прийти и выпить пива. Но в этот раз получилось по‑другому. Кто‑то узнал, что я там, и по мою душу прислали жирного головореза в дешевом костюме, того самого, который хотел, чтобы я проиграл матч. Он обвинил меня, что из‑за моего отказа потерял деньги. А потом сказал, что моя мать была всего лишь дешевой проституткой, которую все имели.

Эмили вздрогнула, легкий румянец окрасил ее щеки, она сжала ладони в маленькие кулачки.

— Как он посмел такое сказать?

Алех почти улыбнулся ее пылкости, потому что в тот момент почувствовал то же самое. Он наивно решил, что мужчина ему солгал.

— Он даже попытался объяснить, как и где, со всеми подробностями, и тогда я его ударил.

— Вот и хорошо! Я рада, что ты наказал его. Он это заслужил!

Еще один вздох вырвался из легких Алеха. Треск костей и погружение кулака в податливую плоть удовлетворили его, но только на мгновение. Ничто не длится дольше одного мгновения, с горечью подумал он.

— Тут ворвались два мордоворота, схватили меня и вынесли из бара, никто не попытался их остановить. За баром, в темном и вонючем переулке они по очереди рисовали узоры на моей спине ржавым лезвием, чтобы я никогда их не забыл.

— О, Алех. — Она вскочила и бросилась к нему, чтобы обнять.

— Прекрати, — процедил он сквозь стиснутые зубы, пытаясь оттолкнуть ее.

Но она лишь обняла его крепче.

— Нет, не прекращу, — яростно ответила Эмили. — Ты позволяешь мне прикасаться к тебе, когда мы занимаемся сексом… но, может быть, я хочу дотронуться до тебя сейчас, когда тебе нужно мое сочувствие.

— Мне не нужно твое проклятое сочувствие, — прорычал он, наконец высвободившись из ее объятий, несмотря на ее возражения.

— Позволь мне самой об этом судить. Пожалуйста, Алех. Расскажи, что случилось дальше.

Подойдя к окну, он увидел, как огромный старинный «роллс‑ройс» остановился напротив отеля «Ритц».

— Я бросил игру в поло на следующий же день.

— Но почему?

Некоторое время Алех молчал, а когда ответил, его слова прозвучали так, словно их окунули в какую‑то едкую жидкость.

— Как я уже сказал, к тому моменту я уже был немного разочарован в спорте, и порезы послужили последней каплей. Раны, нанесенные мне этими людьми, долго не заживали, и прошло много времени, прежде чем я смог вернуться к нормальной жизни. К тому же я испытал серьезный шок, узнав, что моя мать была проституткой. Мне нужно было отвлечься, заняться чем‑то другим, полностью изменить жизнь. Поэтому я оставил спорт, который поглощал всего меня с тех пор, как я себя помню, и вместо этого занялся бизнесом.

— Неужели никто не пытался узнать причину таких изменений?

Она была специалистом по связям с общественностью, напомнил себе Алех. Конечно, это было первое, о чем она подумала. Он отвернулся от окна и уставился на нее.

— Нет. Приближалось Рождество. Я отправился на Карибы, чтобы восстановиться, и люди просто подумали, что мне нужно отдохнуть. Именно тогда я получил электронное письмо от парня, который предложил идею создания бодрящего тоника на основе старейшего аргентинского напитка и спросил, хочу ли я инвестировать деньги в его предприятие. Так началась моя бизнес‑эпопея, — криво улыбнулся он. — Ирония судьбы была в том, что слава — моя дурная слава — все еще не отпускает из своих когтей. Я стал знаменитым и благодаря этому тоже.

— И на этом все закончилось? — спросила она. — Ты не боялся, что на тебя снова нападут?

Он покачал головой:

— Я ходил на курсы боевых искусств. Я научился защищать себя. Скажем так: я никогда больше не посещал захудалые забегаловки.

— А ты разговаривал со своей матерью насчет этих обвинений? — медленно спросила она.

Она выглядела озадаченной, и Алех подумал, догадалась ли она, что он что‑то скрывал, или же он приписывал ей больше проницательности, чем она на самом деле обладала. Возможно, он поступал неразумно, но все же решил рассказать ей все до конца. Было бы лучше выложить всю правду как горькую и ядовитую смесь, которая отравляла его изнутри, прежде чем наконец вырваться на поверхность?

— Нет. Это нелегкая тема для обсуждения, поэтому я глубоко ее похоронил, — произнес Алех хриплым голосом, и, казалось, что ему трудно говорить, он едва выдавливал слова из горла. — Видишь ли, после того как мою мать уволил твой отчим, она больше никогда не работала. Я купил ей маленький домик за городом, она выращивала овощи и какое‑то время казалась почти счастливой. Но потом ей поставили диагноз — рак легких. У нее была постоянная сиделка, и я регулярно навещал ее. И хотя я говорил себе бесчисленное количество раз, что это не может быть правдой, я не мог выбросить из головы выражение лица того мужчины, который рассказывал мне о ней. Я твердил себе, что это не мое дело. То, как она прожила свою жизнь, не имело ко мне никакого отношения. Я не хотел ничего выяснять, но за день до смерти она сама заговорила об этом.

Он увидел непонимание, а затем шок на лице Эмили.

— Она догадалась?

Он кивнул.

— Что ты сказал? — выдохнула она.

— Я спросил ее, что она имела в виду.

«Ты знаешь, что я имею в виду, сынок. — Ее слабеющий голос звучал как пронзительный скрежет. — Я видела пустое выражение в твоих глазах, когда ты смотрел на меня. Раньше такого никогда не было. Ты узнал, что я работала на улице, когда ты был маленьким мальчиком?»

— И что же?

Алех почти забыл, что Эмили была рядом. Его взгляд прояснился, когда он встретился с ее сапфировым взглядом.

— А что я мог сказать? Только правду, — произнес он, и внезапно во рту у него появился едкий привкус; он прошел из спальни в столовую, чувствуя, что Эмили следовала за ним, подошел к антикварному шкафу и налил виски на два пальца в хрустальный стакан. — Налить тебе?

Она покачала головой:

— Нет, спасибо. Я хочу услышать продолжение истории.

Он горько улыбнулся и поставил стакан на отполированную деревянную поверхность.

— В ее рассказе не было ничего необычного, и я не поборник строгой морали. Вовсе не обязательно стоять на углу улицы, чтобы продать секс за деньги. Я знаю женщин, готовых продать свое тело за бриллиантовое колье. Но это другая реальность, в юности я относился ко всему иначе.

— Ты же не ожидал, что она скажет тебе правду, когда ты был маленьким мальчиком? — предположила она неуверенно.

— Конечно нет. Я мог понять, почему она держала свою проституцию в секрете. Она была не первой и не последней женщиной, которая использовала свое тело для оплаты счетов, — отрезал он. — Но не потому она чувствовала необходимость лгать об обстоятельствах моего зачатия и о моем отце. Когда мы переехали из фавелы и она пошла домработницой к твоему отчиму, она сказала мне, что мы не будем там долго. Она объяснила, что мой отец был богатым и влиятельным человеком, и однажды он вернется, спасет нас и заберет из рабства, и мы будем счастливо жить вместе в большом и красивом доме.

— И ты ей поверил?

— Ну конечно же! Дети склонны верить тому, что им говорят матери. И мы оба знаем, какими хорошими лгуньями могут быть женщины, не так ли, Эмили? — Последовала пауза, и он бросил на нее циничный взгляд. — Но самое лучшее она приберегла напоследок. Драматическое предсмертное заявление. Не было никакого богатого и влиятельного папы. Просто ее бывший клиент, бродяга и мошенник, который к тому же избивал ее. Он провел большую часть своего времени в тюрьме и погиб, когда его мотоцикл врезался в дерево. Моя мать в то время была беременна вторым ребенком.

— О, Алех. Это ужасно, — ошеломленно сказала Эмили, быстро моргая, словно пытаясь сдержать слезы. — Мне очень жаль.

Он снова горько улыбнулся:

— Забавно, правда? Я всегда сожалел, что был единственным ребенком. Но оказалось, что у меня есть младший брат. Ребенок, на содержание которого у нее не было денег, поэтому она продала его.

— Что ты сказал? — Ее голос звучал как будто издалека, когда она недоверчиво посмотрела на него. — Ты хочешь сказать, что твоя мать родила еще одного ребенка и продала его?

— Да, именно так.

— О, Алех…

— Нет, — с горечью ответил он. — Пожалуйста, избавь меня от этой доброты и сострадания — дрожащих губ и больших влажных глаз. Я не поэтому тебе все рассказал. Вот и вся история. Больше ничего нет.

Она подошла к бару и встала рядом с ним. Нежный шелк ее черного платья издавал мягкий шепчущий звук, легкий аромат летних цветов плыл в воздухе.