Она-сделала-это – и получила зачем,

И колокол потемнел от коварных схем.

Но гоминида она полюбила затем.

Она-сделала-это – и осталась ни с чем?

Она была эскорт-девушкой, а они – настоящими людьми, лордами творения, однако она поставила свои мозги против их разума – и выиграла. Такого не случалось прежде – и уж точно не случится в будущем, но она действительно выиграла. Она даже не была человеческого происхождения. Ее вывели из кошки, хоть и в человеческом обличье, и это объясняет букву К перед ее именем. Ее отца звали К’макинтош, а ее саму – К’мелл. Она хитростью одолела собрание законных лордов Инструментария.

Это произошло в Земплепорте, величайшем из зданий, мельчайшем из городов, возвышавшемся на двадцать пять километров на западном побережье Меньшего моря Земли.

Кабинет лорда Жестокость располагался перед четвертым клапаном.

I

В отличие от большинства лордов Инструментария, Жестокость любил утреннее солнце и потому без всякого труда обустроил свой кабинет и апартаменты там, где ему хотелось. Глубина его главного кабинета составляла девяносто метров, высота и ширина – двадцать. За ним лежал «четвертый клапан», занимавший почти тысячу гектаров. Он имел форму спирали и напоминал огромную улитку. Обитель лорда Жестокость, несмотря на свои размеры, была всего лишь «голубиным гнездом» в глушителе на краю Землепорта. Землепорт стоял, подобно гигантскому бокалу, протянувшись от магмы до верхних слоев атмосферы.

Его построили во время крупнейшей механической показухи в истории человечества. Хотя у людей с самого начала последовательной истории были ядерные ракеты, они использовали химические ракеты, чтобы загружать межпланетные корабли с ионными и ядерными двигателями или собирать фотонные парусники для межзвездных путешествий. Недовольные проблемами, связанными с доставкой предметов в небо по частям, люди разработали ракету в миллиард тонн – и обнаружили, что она уничтожала любую местность, где садилась. Даймони – люди земного происхождения, вернувшиеся из дальнего космоса – помогли землянам построить ракету из погодоустойчивого, стрессоустойчивого, нержавеющего и долговечного материала. Потом они улетели и больше не возвращались.

Жестокость часто оглядывал свою квартиру и гадал, каково здесь было, когда раскаленный добела газ с визгом, приглушенным до шепота, врывался из клапана в его камеру и шестьдесят три ей подобных. Теперь в его жилище была задняя стена из толстого бруса, а сам клапан превратился в огромную пещеру, в которой обитали дикие звери. Никому больше не требовалось так много места. Камеры были полезны, но клапан ни на что не годился. Плоскоформирующие корабли с шелестом слетали со звезд и приземлялись в Землепорту из юридических соображений, но они были бесшумными и определенно не выпускали раскаленных газов.

Жестокость посмотрел на высокие облака далеко внизу и сказал себе:

– Хороший день. Приятный воздух. Все спокойно. Надо поесть.

Жестокость часто обращался к себе подобным образом. Он был оригиналом, даже чудаком. Член верховного совета человечества, он страдал от проблем – но не личных. У него над кроватью висела картина Рембрандта – единственная известная во всем мире; а он сам, вероятно, был единственным, кто мог ее оценить. На задней стене его квартиры висели гобелены забытой империи. По утрам солнце играло ему большую оперу, приглушая, высветляя и меняя цвета, и он почти мог представить, будто прежние дни ссор, убийств и трагедий вернулись на Землю. Он хранил экземпляр Шекспира, экземпляр Коулгроува и две страницы из Книги Екклесиаста в запертом ящике рядом с кроватью. Лишь сорок два человека во Вселенной могли прочесть древний английский язык, и одним из них был Жестокость. Он пил вино, которое делали его собственные роботы в его собственных виноградниках на Закатном побережье. В общем, он был человеком, который устроил свою личную жизнь с удобством, эгоизмом и благополучием, дабы щедро тратить свои таланты на работу.

Проснувшись в то конкретное утро, он понятия не имел, что в него вот-вот влюбится прекрасная девушка; что, проработав в правительстве больше сотни лет, он вот-вот найдет на Земле другое правительство, такое же сильное и почти такое же древнее; что он добровольно вступит в тайный сговор и подвергнет себя опасности ради дела, которое будет понимать лишь отчасти. Все это было милосердно скрыто от лорда Жестокость, и единственный вопрос, возникший у него по пробуждении, заключался в том, выпить или не выпивать стаканчик белого вина за завтраком. На сто семьдесят третий день каждого года он непременно ел яйца. Они были редким лакомством, и он не хотел избаловать себя, съев слишком много, но не желал и лишить себя удовольствия и отказаться от них вовсе. Он бродил по комнате, бормоча:

– Белое вино? Белое вино?

В его жизни вот-вот появится К’мелл, но он об этом не догадывался. Она была обречена на победу, пусть сама об этом и не знала.

Когда человечество вошло в эпоху Переоткрытия человека, вернув себе правительства, деньги, газеты, национальные языки, болезни и внезапные смерти, возникла проблема недолюдей: они не были людьми, а были выведены из земных животных, которым придали человеческий облик. Они могли говорить, петь, читать, писать, работать и умирать; но их не касались человеческие законы, которые просто определяли недолюдей как «гомункулов» и давали им статус, близкий к статусу животных и роботов. Настоящих же людей из других миров всегда называли «гоминидами».

Большинство недолюдей делали свою работу и покорно мирились с положением полурабов. Некоторым удавалось прославиться – например, К’макинтош стал первым земным существом, совершившим пятидесятиметровый прыжок в длину при нормальной силе тяжести. Его дочь, К’мелл, была эскорт-девушкой и зарабатывала себе на жизнь, встречая прибывавших на Землю людей и гоминидов из иных миров и помогая им почувствовать себя как дома. Она имела право трудиться в Землепорту, но работа у нее была тяжелая и низкооплачиваемая. Люди и гоминиды так долго жили в богатом обществе, что не знали, каково это – быть бедными. Однако лорды Инструментария постановили, что недолюди – животного происхождения – должны жить в экономических условиях Древнего мира; у них должна быть своя валюта, чтобы платить за жилье, пищу, имущество и образование детей. Если они разорялись, их отправляли в Нищий дом, где безболезненно усыпляли в газовой камере.

Очевидно, человечество, решив все свои основные проблемы, не было готово позволить земным животным – каким бы модификациям их ни подвергли – полностью сравняться с людьми.

Лорд Жестокость, седьмой в роду, осуждал подобную политику. Он был человеком, который мало кого любил, ничего не боялся, мог позволить себе амбиции и приверженность работе; однако в парламенте бурлят страсти, по глубине и напряжению подобные любовным эмоциям. Две сотни лет Жестокость считал себя правым, но оставался в меньшинстве, и это породило в нем яростное желание добиться своего.

Жестокость был одним из немногих настоящих людей, веривших в права недолюдей. Он считал, что человечеству никогда не исправить древних проступков, если сами недолюди не получат некоторые инструменты власти – оружие, тайные организации, богатство и (в первую очередь) структуру, которая позволит им бросить вызов человеку. Он не боялся революции, но жаждал справедливости с одержимостью, бравшей верх над всеми прочими рассуждениями.

Когда лорды Инструментария прослышали о тайном сговоре недолюдей, они предоставили разбираться с этим механической полиции.

Но не Жестокость.

Он создал собственную полицию, состоявшую из недолюдей, в надежде привлечь на службу врагов, которые увидят в нем дружественного противника и со временем обеспечат ему связи с предводителями недолюдей.

Если эти предводители и существовали, они были умны. Чем эскорт-девушка вроде К’мелл выдала тот факт, что является лидером агентурной сети, проникшей в сам Землепорт? Если предводители и существовали, им следовало соблюдать крайнюю осторожность. Контролеры-телепаты, как человеческие, так и механические, следили за каждой мыслеволной, проводя случайные проверки. Даже компьютеры не показывали ничего более значимого, чем маловероятные уровни счастья в сознаниях, у которых не имелось объективных причин быть счастливыми.

Смерть отца К’мелл, самого знаменитого кота-атлета из всех, что когда-либо рождались среди недолюдей, обеспечила лорду Жестокость первую конкретную ниточку.

Он лично отправился на похороны, в ходе которых тело должны были запустить в космос в ледяной ракете. Скорбящие стояли вперемешку с любопытными зеваками. Спорт не знает государственных, расовых, мировых и видовых рамок. Там были гоминиды: настоящие, стопроцентные люди, они выглядели странно и жутковато, потому что сами или их предки подверглись телесным модификациям, дабы соответствовать условиям жизни тысячи миров.

Там были недолюди, «гомункулы» животного происхождения, большинство – в рабочей одежде; они больше походили на людей, чем настоящие люди из других миров. Тем, кто был наполовину меньше или в шесть раз больше человека, не позволяли вырасти. Все должны были обладать человеческими чертами и приемлемыми человеческими голосами. Наказанием за плохую учебу в начальной школе была смерть. Жестокость оглядел толпу и сказал себе: Мы задали этим людям сложнейшие стандарты выживания и сделали ужаснейший стимул, саму жизнь, условием абсолютного прогресса. Как можно быть такими глупцами и считать, что они нас не одолеют! Судя по всему, другие люди в толпе думали иначе. Они требовательно хлопали недолюдей тростями, хотя это были похороны недочеловека, и люди-медведи, люди-быки, люди-кошки и все прочие мгновенно, с извинениями, уступали им место.

К’мелл стояла рядом с ледяным гробом отца.

Жестокость не просто посмотрел на нее – а это зрелище было приятным. Он совершил поступок, неприличный для простого гражданина, но позволительный для лорда Инструментария: он заглянул ей в разум.

И увидел кое-что неожиданное.

Когда гроб отбыл, она воскликнула: Ии-телли-келли, помоги мне! Помоги мне!

Она мыслила фонетически, а не словами, и для поисков у лорда был только грубый звук.

Жестокость не стал бы лордом Инструментария, если бы не проявил смелость. Его ум был быстрым, слишком быстрым для настоящей рассудительности. Он мыслил образно, а не логически. Он вознамерился навязать девушке свою дружбу.

Жестокость решил дождаться подходящего момента, но потом передумал.

Когда после похорон К’мелл отправилась домой, он проник в круг ее мрачных друзей, недолюдей, пытавшихся оградить ее от соболезнований невоспитанных, но искренних любителей спорта.

Она узнала его и проявила должное уважение.

– Мой лорд, я не ожидала увидеть вас здесь. Вы знали моего отца?

Он кивнул и выразил свои сочувствие и печаль звучными словами, которые вызвали одобрительный шепот у людей и недолюдей.

Однако левой рукой, висевшей вдоль левого бока, он, несколько раз стукнув большим пальцем о средний, подал известный сигнал – тревога! тревога! – которым пользовался персонал Землепорта, когда требовалось предупредить коллегу, не потревожив при этом путешественников из других миров.

К’мелл была так расстроена, что едва все не испортила. Он еще не кончил свою высокопарную речь, когда она воскликнула громким, чистым голосом:

– Вы обращаетесь ко мне?

– …я обращаюсь к тебе, К’мелл, достойной носить имя своего отца, – продолжил Жестокость свои соболезнования. – К тебе мы обращаемся в это время общей скорби. К кому, кроме тебя, я могу обращаться, если говорю, что К’макинтош никогда не останавливался на полпути и умер молодым из-за своей пылкой сознательности? Прощай, К’мелл, я возвращаюсь в свой кабинет.

Она явилась через сорок минут после него.

II

Он без обиняков вгляделся ей в лицо.

– Это важный день в твоей жизни.

– Да, мой лорд, и печальный.

– Я имею в виду не смерть и похороны твоего отца, – возразил он. – Я говорю о будущем, к которому мы все должны обратиться. Сейчас дело за тобой и мной.

Ее глаза расширились. Она считала его совсем другим человеком. Он был чиновником, свободно расхаживавшим по Землепорту, часто приветствовавшим важных гостей из других миров и приглядывавшим за бюро церемоний. Она входила в приветственную группу; к ее услугам прибегали, когда требовалось успокоить сердитого путешественника или избежать ссоры. Подобно гейшам древней Японии, ее профессию уважали; она была не девицей легкого поведения, а профессиональной кокетливой хозяйкой. К’мелл уставилась на лорда Жестокость. Не похоже, чтобы он имел в виду нечто непристойно-личное. Но с людьми никогда нельзя сказать наверняка.

– Ты знаешь людей, – произнес он, передавая ей инициативу.

– Наверное, – ответила она. Ее лицо было странным. Она начала улыбаться улыбкой № 3 (чрезвычайно притягательной), как учили в школе для эскорт-девушек. Осознав, что ошиблась, попыталась применить обычную улыбку – и поняла, что скорчила гримасу.

– Посмотри на меня и решай, можешь ли доверять мне, – сказал он. – Я собираюсь взять обе наши жизни в свои руки.

Она посмотрела на него. Что за вопрос мог связать его, лорда Инструментария, с ней, недодевушкой? У них не было ничего общего. И не будет.

Но она смотрела на него.

– Я хочу помочь недолюдям.

Она моргнула. За таким грубым подходом обычно следовали крайне неприятные предложения. Но его лицо дышало серьезностью. Она ждала.

– Вы не обладаете достаточными политическими полномочиями, чтобы просто беседовать с нами. Я не собираюсь предавать расу настоящих людей, но хочу дать вашей стороне преимущество. Если вы станете лучше с нами торговаться, это повысит благополучие всех жизненных форм в долгосрочной перспективе.

К’мелл смотрела в пол, ее рыжие волосы были мягкими, как мех персидской кошки. Казалось, будто ее голова охвачена пламенем. Ее глаза почти не отличались от человеческих, за исключением способности отражать свет; радужки были темно-зелеными, как у древних кошек. Когда она подняла взгляд и посмотрела прямо на него, это было подобно удару.

– Чего вы хотите от меня?

Он посмотрел на нее в ответ.

– Следи за мной. За моим лицом. Ты уверена – уверена? – что я не хочу от тебя ничего личного?

Она явно удивилась.

– Чего еще от меня можно хотеть? Я эскорт-девушка, мелкая сошка, и не слишком образованная. Вы знаете больше, сэр, чем я узнаю за всю свою жизнь.

– Возможно, – согласился он, наблюдая за ней.

Вместо эскорт-девушки она почувствовала себя гражданином. Ей стало неуютно.

– Кто твой предводитель? – спросил он очень серьезным голосом.

– Комиссар Тидринкер, сэр. Он отвечает за всех инопланетных гостей. – Она внимательно следила за лордом Жестокость; не похоже, чтобы он пытался ее одурачить.

На его лице отразилось раздражение.

– Я имел в виду не его. Он у меня на службе. Кто твой предводитель среди недолюдей?

– Мой отец, но он умер.

– Прошу прощения, – сказал Жестокость. – Пожалуйста, садись. Но я спрашивал не об этом.

Она так устала, что опустилась на стул с невинной чувственностью, которая сбила бы с толку любого обычного человека. На ней была одежда эскорт-девушки, в достаточной степени соответствовавшая повседневной моде, чтобы выглядеть стильно, когда К’мелл стояла. В соответствии с ее профессией одежда оказывалась неожиданно и провокационно откровенной, когда К’мелл садилась; не настолько, чтобы потрясти мужчину своим бесстыдством, но разрезы, вырезы и покрой впечатлили лорда намного сильнее, чем он ожидал.

– Я вынужден попросить тебя немного прикрыться, – произнес Жестокость бесстрастным голосом. – Я мужчина, хоть и чиновник, и этот разговор слишком важен для нас, чтобы отвлекаться.

Его тон немного напугал ее. Она не имела в виду ничего такого. Сегодня был день похорон, и она вообще ничего не имела в виду; просто у нее не было другой одежды.

Он прочел все это по ее лицу.

И безжалостно продолжил:

– Юная леди, я спросил о твоем предводителе. Ты назвала своего начальника и своего отца. Мне нужен предводитель.

– Я не понимаю, – ответила она, едва не плача. – Не понимаю.

Тогда он подумал: Я должен рискнуть. Он вонзил в нее мысленный кинжал, словно сталь, почти вогнал слова прямо ей в лицо:

– Кто… – произнес он медленно и холодно, – такой… Ии… телли… келли?

Девушка была бледной от печали. Сейчас она побелела. Она увернулась от него. Ее глаза вспыхнули, как два костра.

Ее глаза… как два костра.

(Ни одной недодевушке, подумал Жестокость, пошатнувшись, не под силу загипнотизировать меня.)

Ее глаза… были как два ледяных костра.

Комната померкла. Девушка исчезла. Ее глаза слились в один белый, холодный огонь.

В огне стояла мужская фигура. Вместо рук были крылья, но из локтевых костей росли человеческие ладони. Лицо было четким, белым, холодным, как мрамор древней статуи; глаза были мутно-белесыми.

– Я О’телекели. Ты будешь верить в меня. Тебе позволено говорить с моей дочерью К’мелл.

Видение потускнело.

Жестокость снова увидел девушку, которая слепо смотрела сквозь него, неловко сидя на стуле. Он уже собирался пошутить над ее гипнотическими способностями, когда понял, что она по-прежнему под глубоким гипнозом, хотя сам он освободился. Ее тело было напряжено, одежда вернулась к прежнему намеренному беспорядку. Это выглядело не возбуждающе, а чрезвычайно жалко, словно с милым ребенком произошел несчастный случай. Жестокость заговорил с ней.

Он заговорил с ней, не ожидая услышать ответ.

– Кто ты? – спросил он, проверяя ее гипноз.

– Я тот, чье имя никогда не произносят вслух, – ответила девушка резким шепотом. – Я тот, в чью тайну ты проник. Я запечатлел свой образ и свое имя в твоем сознании.

Жестокость не спорил с призраками. Он принял решение.

– Если я открою свой разум, ты проверишь его, пока я буду наблюдать? Ты на это способен?

– Я способен на многое, – прошипел голос изо рта девушки.

К’мелл поднялась и положила руки ему на плечи. Посмотрела в его глаза. Он посмотрел на нее в ответ. Жестокость был сильным телепатом, но не ожидал мощного мыслепотока, хлынувшего от девушки.

Обыщи мой разум, приказал он, но только по вопросу недолюдей.

Я вижу, подумал разум, стоявший за К’мелл.

Ты видишь, что я собираюсь сделать для недолюдей?

Жестокость услышал тяжелое дыхание девушки, чей рассудок служил связующим звеном с его рассудком. Он попытался сохранить спокойствие, чтобы понять, какую часть его сознания изучают. Просто замечательно, подумал он. Такой разум здесь, на Земле, – и мы, лорды Инструментария, ничего о нем не знаем!

Девушка выкашляла тихий, сухой смешок.

Прошу прощения, подумал Жестокость. Продолжай.

Твой план, подумал чужеродный разум, могу я увидеть больше?

Больше ничего нет.

А, ты хочешь, чтобы я думал за тебя, сказал чужеродный разум. Ты можешь дать мне ключи к Колоколу и Банку, имеющим отношение к уничтожению недолюдей?

Я дам тебе информационные ключи, если сам смогу их получить, подумал Жестокость, но не управляющие ключи и не главный переключатель для Колокола.

Справедливо, подумал другой разум. И чего мне это будет стоить?

Ты будешь содействовать моей политике в Инструментарии. Будешь держать недолюдей в разумных рамках, если сможешь, когда придет время переговоров. Будешь честно и добросовестно блюсти все последующие соглашения. Но как мне достать ключи? Потребуется год, чтобы их отгадать.

Дай взглянуть девушке, а за ней буду я. Идет? – подумал чужеродный разум.

Идет, – подумал Жестокость.

Конец связи? – подумал разум.

Как нам связаться вновь? – подумал в ответ Жестокость.

Как и прежде. Через девушку. Никогда не произноси моего имени. Не думай о нем, если сможешь. Конец связи?

Конец связи! – подумал Жестокость.

Державшая лорда за плечи девушка притянула его лицо вниз и поцеловала, уверенно и нежно. Он никогда прежде не касался недочеловека – и подумать не мог, что будет с ним целоваться. Это было приятно, но он отвел руки К’мелл от своей шеи, наполовину развернул ее и позволил опереться на себя.

– Папа! – счастливо вздохнула она.

Внезапно К’мелл напряглась, посмотрела ему в лицо и отпрыгнула к двери.

– Жестокость! – воскликнула она. – Лорд Жестокость! Что я здесь делаю?

– Ты выполнила свой долг, моя девочка. Можешь идти.

Пошатываясь, она вернулась в комнату.

– Меня сейчас стошнит, – сказала она, и ее вырвало на пол.

Он нажал кнопку вызова робота-уборщика и хлопнул по столу, чтобы тот подал кофе.

К’мелл расслабилась и заговорила о его надеждах для недолюдей. Она провела у него час. К моменту ее ухода они составили план. Ни один из них не упомянул О’телекели, ни один не высказал открыто свои намерения. Если контролеры подслушивали, ни одно предложение или параграф не показался бы им подозрительным.

Когда она ушла, Жестокость выглянул в окно. Далеко внизу он увидел облака; там, под ним, лежал в сумерках мир. Он собирался помочь недолюдям – и столкнулся с силами, о которых упорядоченное человечество не имело ни малейшего понятия или представления. Он был ближе к истине, чем думал. Нужно добиться своего.

Но сама К’мелл в качестве напарника!

Видела ли история миров более странного дипломата?

III

Меньше чем за неделю они решили, что делать. Они займутся Советом лордов Инструментария – самим мозговым центром. Риск был высок, но цели можно было достичь за считаные минуты, если работать у самого Колокола.

Именно это интересовало Жестокость.

Он не знал, что К’мелл следила за ним двумя различными гранями своего разума. Одна ее часть была боевым, искренним заговорщиком, целиком и полностью сочувствовавшим революционным целям, которые они перед собой ставили. Другая ее часть была… женщиной.

Она обладала женственностью более подлинной, чем любая женщина-гоминид. Она знала цену своей отточенной улыбки, роскошных, ухоженных, невероятно мягких волос, гибкой молодой фигуры с крепкими грудями и соблазнительными бедрами. Она в мельчайших подробностях понимала воздействие, которое ее ноги оказывали на людей-гоминидов. У настоящих людей было мало секретов от К’мелл. Мужчины выдавали себя неудовлетворенными желаниями, женщины – неодолимой ревностью. Но лучше всего она знала людей потому, что сама не была человеком. Ей приходилось учиться путем подражания, а подражание – акт сознательный. Тысячи мелочей, которые обычные женщины принимали как само собой разумеющееся или о которых задумывались лишь один раз в жизни, для К’мелл были предметом тщательного, серьезного исследования. Она была девушкой по профессии, человеком по ассимиляции, любопытной кошкой по своей генетической природе. И теперь она влюбилась в Жестокость – и знала это.

Даже она не догадывалась, что любовная история однажды просочится слухами, вырастет в легенду и сохранится в веках романтикой. Она не знала про балладу о ней самой, начинавшуюся строками, которые прославятся значительно позже:

Все это ждало в будущем, и она об этом не догадывалась.

Она знала свое прошлое.

Она помнила инопланетного принца, который положил голову ей на колени и сказал на прощание, посасывая из стакана мотт:

– Забавно, К’мелл, ты даже не человек – но ты самое разумное человеческое существо, что я здесь встретил. Ты знаешь, что моя планета разорилась, чтобы отправить меня сюда? И чего я добился? Ничего, ничего и тысячу раз ничего. Но ты! Если бы ты руководила правительством Земли, я бы получил то, что нужно моему народу, и этот мир тоже стал бы богаче. Родина человечества, так они его называют. Какая к черту Родина человечества! Единственное разумное существо в нем – кошка!

Он провел пальцами по ее лодыжке. Она не шелохнулась. Это была часть гостеприимства, и у нее имелись свои способы не дать этому гостеприимству зайти слишком далеко. Земная полиция следила за ней; для них она была удобством для инопланетных гостей, чем-то вроде мягкого кресла в фойе Земплепорта или питьевого фонтанчика с кислой водой для чужеземцев, не переносящих пресную земную воду. От нее не ждали чувств и сопричастности. Если бы она стала причиной казуса, ее бы сурово наказали, как часто наказывали животных или недолюдей, либо (после быстрого, формального безапелляционного слушания) уничтожили бы, как позволял закон и предписывала традиция.

Она целовала тысячу людей, может, полторы тысячи. Она помогала им расслабиться и выслушывала их жалобы или тайны, прежде чем они уходили. Это была жизнь, эмоционально выматывающая, но очень возбуждающая. Иногда она смеялась, глядя на человеческих женщин с их задранными носами и горделивыми замашками и понимая, что знает о мужчинах, принадлежащих человеческим женщинам, больше, чем сами женщины.

Однажды женщине-полицейскому пришлось прочесть отчет о двух пионерах с Нового Марса. К’мелл было приказано поддерживать с ними очень близкий контакт. Прочитав отчет, женщина-полицейский посмотрела на К’мелл с лицом, искаженным ревностью и ханжеской яростью.

– Ты называешь себя кошкой. Кошкой! Ты свинья, ты собака, ты животное. Может, ты и работаешь на благо Земли, но не воображай, будто ты ровня человеку. Я считаю преступлением то, что Инструментарий позволяет монстрам вроде тебя встречать настоящих людей из космоса! Я ничего не могу с этим поделать. Но поможет тебе Колокол, девчонка, если ты когда-нибудь прикоснешься к настоящему землянину! Если ты хотя бы приблизишься к нему! Если осмелишься применить свои трюки здесь! Ты меня поняла?

– Да, мадам, – ответила К’мелл. А про себя подумала: Бедняжка даже не может правильно подобрать себе одежду и прическу. Неудивительно, что она ненавидит тех, кому удается красиво выглядеть.

Быть может, женщина-полицейский считала, что неприкрытая ненависть потрясет К’мелл. Она ошиблась. Недолюди привыкли к ненависти, и в сыром виде она была ничуть не хуже, чем приправленная вежливостью и поданная как яд. Им приходилось с этим жить.

Но теперь все изменилось.

Она влюбилась в Жестокость.

А он любил ее?

Невозможно. Нет, возможно. Противозаконно, маловероятно, непристойно – да, но не невозможно. Ведь наверняка он почувствовал ее любовь.

Если и так, он не подал виду.

Люди и недолюди влюблялись друг в друга и прежде. Недолюдей всегда уничтожали, а настоящим людям стирали память. Подобные вещи были запрещены законом. Ученые-люди создали недолюдей, дали им умения, которых не было у настоящих людей (прыгун на пятьдесят метров, телепат в двух милях под землей, человек-черепаха, тысячу лет ждавший у аварийного выхода, человек-корова, охранявший ворота без всякой награды), а также наделили многих недолюдей человеческим обликом. Так было проще. Человеческий глаз, пятипалая рука, человеческий размер – все это было удобно с прикладной точки зрения. Придав недолюдям размер и форму, более-менее соответствовавшие человеческим нормам, ученые избавились от необходимости заводить два, или три, или десяток мебельных гарнитуров. Человеческая фигура всех устраивала.

Но они забыли про человеческое сердце.

И теперь она, К’мелл, влюбилась в человека, настоящего человека, достаточно старого, чтобы быть дедом ее собственного отца.

Однако ее чувства к нему были отнюдь не дочерними. Она помнила, что с отцом у них было легкое товарищество, невинная и открытая привязанность, скрывавшая тот факт, что в нем сохранилось намного больше кошачьего, чем в ней. Их разделяла болезненная пропасть так и не произнесенных слов – слов, которых не мог сказать ни один из них, которых никто не мог сказать. Они были так близки друг к другу, что ближе стать уже не могли. И это порождало колоссальную дистанцию, душераздирающую, но невыразимую. Ее отец умер, и теперь этот настоящий человек оказался здесь со всей добротой…

– Вот оно, – прошептала она. – Со всей добротой, которой никогда не выказывал никто из этих случайных путников. Со всей глубиной, которой моим несчастным недолюдям никогда не добиться. Не то чтобы в них ее не было. Но они рождаются, как грязь, к ним относятся, как к грязи, после смерти их убирают, как грязь. Откуда моему народу взять настоящую доброту? В доброте есть особое величие. Это лучшее в том, чтобы быть настоящим человеком. А у него ее целые океаны. И странно, странно, странно, что он никогда не одарил своей настоящей любовью человеческую женщину.

Тут она похолодела.

Потом успокоила себя и прошептала:

– А если одарил, это было так давно, что теперь не имеет значения. У него есть я. Знает ли он об этом?

IV

Лорд Жестокость знал – и не знал. Он привык, что люди ему преданы, поскольку сам проявлял в своей работе преданность и честь. Он даже знал, что преданность иногда переходит в одержимость и стремится к физическому воплощению, особенно в случае женщин, детей и недолюдей. Прежде ему всегда удавалось с этим справиться. Он сделал ставку на поразительный интеллект К’мелл и на то, что, будучи эскорт-девушкой, которая работает на приветственную группу полиции Землепорта, она должна была научиться контролировать собственные чувства.

Мы родились не в ту эпоху, подумал он. Я встретил самое умное и красивое существо женского пола в своей жизни – и был вынужден предпочесть дело. Но вся эта затея с людьми и недолюдьми весьма слащава. Слащава. Мы не можем давать волю чувствам.

Так он думал. И, возможно, был прав.

Если безымянный, которого он не осмеливался вспомнить, прикажет напасть на сам Колокол, это будет стоить им жизней. Эмоциям тут не место. Колокол имел значение; справедливость имела значение; окончательное возвращение человечества к прогрессу имело значение. Жестокость не имел значения, поскольку уже сделал большую часть своей работы. К’мелл не имела значения, поскольку в случае неудачи она навечно останется всего лишь недочеловеком. Колокол не считался.

Цена того, что он предложил сделать, была высока, но цели можно было достичь за считаные минуты, если работать у самого Колокола.

Само собой, Колокол был вовсе не Колоколом, а трехмерной ситуационной таблицей в три человеческих роста. Она располагалась этажом ниже зала для совещаний и формой напоминала древний колокол. В совещательном столе лордов Инструментария было овальное отверстие, чтобы лорды могли посмотреть на Колокол, обсуждая какую-либо ситуацию, обозначенную вручную либо телепатически. Скрытый под полом Банк представлял собой ключевой банк памяти всей системы. Его копии хранились в тридцати с лишним местах на Земле. Две были спрятаны в межзвездном пространстве: одна – рядом с золотым кораблем длиной девяносто миллионов миль, оставшимся после войны с Раумсогом, другая – замаскированная под астероид.

Большинство лордов находились в иных мирах по делам Инструментария.

Помимо лорда Жестокость на Земле остались лишь трое: госпожа Джоанна Гнаде, лорд Иссан Оласкоага и лорд Уильям Неотсюда. (Неотсюда были именитым севстралийским семейством, вернувшимся на Землю много поколений назад.)

О’телекели изложил лорду Жестокость зачатки плана.

Тому требовалось привести К’мелл в зал для совещаний по вызову.

Причина вызова должна была быть серьезной.

Но следовало избежать автоматической казни, если реле начнут сбиваться.

В зале К’мелл погрузится в частичный транс.

Тогда Жестокость поднимет в Колоколе вопросы, которые желал отследить О’телекели. Одного вызова будет достаточно. О’телекели возьмет на себя ответственность за отслеживание. И отвлечет других лордов.

Все выглядело просто.

Трудности ждали в процессе выполнения.

План казался слабым, но Жестокость ничего не мог с этим поделать. Он проклинал себя за то, что позволил своей страсти к политике втянуть себя в эту интригу. Уйти с честью он уже не мог; кроме того, он дал слово; кроме того, ему нравилась К’мелл – как личность, не как эскорт-девушка, – и он бы не хотел, чтобы она провела остаток своей жизни в разочаровании. Он знал, как недолюди ценили свою индивидуальность и свой статус.

С тяжелым сердцем, но стремительной мыслью он направился в зал для совещаний. Девушка-собака, одна из привычных посыльных, которых Жестокость на протяжении многих месяцев видел у двери, вручила ему повестку.

Он гадал, как К’мелл или О’телекели свяжутся с ним, когда он войдет в зал, оплетенный густой сетью телепатических перехватчиков.

Он устало сел за стол…

И почти выпрыгнул из кресла.

Заговорщики сами подделали повестку, и первый пункт гласил: «К’мелл, дочь К’макинтоша, кошка по происхождению (чистокровная), лот 1138, признание. Предмет: тайный сговор с целью экспорта гомункулярного материала. Заказчик: планета Де Принзенмахт».

Госпожа Джоанна Гнаде уже нажала кнопки для означенной планеты. Местные люди, земляне по происхождению, обладали колоссальной силой, но всячески старались сохранить исходный земной облик. Один из их старшин сейчас находился на Земле. Он носил титул Сумеречного принца (Prins van de Schemering) и прибыл по вопросам дипломатии и торговли.

Поскольку Жестокость немного опоздал, К’мелл уже привели в комнату, пока он просматривал повестку.

Лорд Неотсюда спросил Жестокость, будет ли тот председательствовать.

– Я прошу вас, господин и ученый, вместе со мной попросить лорда Иссана занять председательское кресло в этот раз, – ответил Жестокость.

Председательство было формальностью. Жестокость сможет лучше следить за Колоколом и Банком, если ему не придется одновременно вести заседание.

К’мелл была в одежде заключенного, которая ей шла. Жестокость ни разу не видел ее одетой во что-либо, кроме формы эскорт-девушки. В бледно-голубой арестантской тунике она выглядела очень юной, очень человеческой, очень нежной и напуганной. Она сидела, скромная и прямая, и семейство кошачьих проявлялось лишь огненным каскадом волос и гибкой мощью тела.

– Ты призналась, – сказал ей лорд Иссан. – Повтори свое признание.

– Этот человек, – К’мелл показала на изображение Сумеречного принца, – хотел посетить заведение, где для забавы пытают человеческих детей.

– Что? – хором воскликнули три лорда.

– Какое заведение? – спросила госпожа Джоанна, чрезмерно склонная к доброте.

– Им управляет человек, похожий на этого господина, – ответила К’мелл, показав на Жестокость. Быстро, чтобы никто не успел ее остановить, но сдержанно, чтобы никто в ней не усомнился, она обошла комнату и коснулась плеча лорда. Тот ощутил вибрацию телепатического контакта, услышал птичье карканье в ее разуме и понял, что О’телекели поддерживает с ней связь.

– Владелец того места на пять фунтов легче этого господина, на два дюйма ниже, и у него рыжие волосы, – сказала К’мелл. – Его заведение находится в районе Холодного заката Землепорта, по бульвару и под бульваром. В том районе живут недолюди, причем у некоторых скверная репутация.

Колокол помутнел, просматривая сотни комбинаций скверных недолюдей в той части города. Жестокость почувствовал, что смотрит на привычную дымку с подозрительной сосредоточенностью.

Колокол прояснился.

И показал смутное изображение комнаты, в которой дети устраивали хеллоуинские проказы.

– Это не люди, – рассмеялась госпожа Джоанна. – Это роботы. Всего лишь старая, глупая игра.

– Кроме того, он хотел отвезти домой доллар и шиллинг, – добавила К’мелл. – Настоящие. Один робот нашел их для него.

– Что это такое? – спросил лорд Иссан.

– Древние деньги, настоящие деньги старой Америки и старой Австралии! – воскликнул лорд Уильям. – У меня есть копии, но оригиналы сохранились только в государственном музее. – Он был пылким, страстным нумизматом.

– Робот нашел их в старом убежище прямо под Землепортом.

– Обыщи все убежища и найди мне эти деньги! – почти крикнул лорд Уильям Колоколу.

Колокол затуманился. Осматривая скверные районы, он показал все полицейские пункты в северо-западном секторе башни. Теперь он просканировал все полицейские пункты под башней и, с головокружительной скоростью перебрав тысячи комбинаций, остановился на старом инструментальном цехе. Там робот полировал круглые кусочки металла.

Увидев это, лорд Уильям обезумел.

– Доставьте их сюда! – крикнул он. – Я сам хочу их купить!

– Хорошо, – согласился лорд Иссан. – Ситуация не совсем обычная, но ладно.

Машина продемонстрировала ключевые поисковые устройства и подвела робота к эскалатору.

– Особого преступления здесь нет, – заметил лорд Иссан.

К’мелл шмыгнула носом. Она была хорошей актрисой.

– А еще он хотел, чтобы я достала яйцо гомункула. Типа О, птичье, чтобы отвезти его домой.

Иссан включил поисковое устройство.

– Быть может, его уже отправили на ликвидацию, – добавила К’мелл.

Колокол и Банк на большой скорости просмотрели все ликвидирующие аппараты. Нервы лорда Жестокость напряглись до предела. Ни одному человеческому существу не под силу было запомнить тысячи паттернов, мелькавших на Колоколе слишком быстро для человеческого глаза, однако следивший его глазами за Колоколом мозг не был человеческим. Быть может, он даже был подключен к собственному компьютеру. Как это унизительно, когда лорда Инструментария используют в качестве человеческой подзорной трубы, подумал Жестокость.

Машина потускнела.

– Ты лгунья! – воскликнул лорд Иссан. – Нет никаких доказательств.

– Может, инопланетянин только попытался это сделать, – предположила госпожа Джоанна.

– Установите за ним слежку, – приказал лорд Уильям. – Если он хотел украсть древние монеты, значит, может украсть что угодно.

Госпожа Джоанна повернулась к К’мелл.

– Ты глупое создание. Ты впустую потратила наше время и отвлекла нас от серьезных межмировых дел.

– Это и есть межмировое дело, – всхлипнула К’мелл и позволила своей ладони соскользнуть с плеча лорда Жестокость, где та лежала все это время. Телесный контакт прервался, а вместе с ним и телепатическая связь.

– Это нам решать, – ответил лорд Иссан.

– Возможно, тебя накажут, – сказала госпожа Джоанна.

Лорд Жестокость промолчал, но в душе у него теплилось счастье. Если О’телекели действительно был настолько хорош, как казалось, у недолюдей будет список контрольно-пропускных пунктов и путей эвакуации, что поможет им скрыться от безболезненной смерти, к которой их приговорят капризные человеческие власти.

V

В ту ночь в коридорах слышалось пение.

Недолюди радовались без видимых на то причин.

Тем вечером К’мелл исполнила дикий кошачий танец для очередного путешественника, прибывшего из другого мира. Вернувшись домой, она встала на колени перед портретом своего отца К’макинтоша и поблагодарила О’телекели за то, что сделал Жестокость.

Однако известность эта история приобрела лишь несколько поколений спустя, когда лорд Жестокость прославился как защитник недолюдей, а власти, по-прежнему не подозревавшие о существовании О’телекели, согласились принять выбранных представителей недолюдей в качестве посредников для обсуждения лучших условий жизни. К’мелл к тому времени давно умерла.

Но сперва она прожила долгую, хорошую жизнь.

Когда возраст больше не позволял ей работать эскорт-девушкой, она стала шеф-поваром. Ее блюда были знамениты. Однажды ее навестил Жестокость. В конце трапезы он сказал:

– У недолюдей есть один глупый стишок. Никто из людей его не знает, кроме меня.

– Я не люблю стихи, – ответила она.

– Он называется «Она-сделала-это».

К’мелл покраснела до самого выреза своей просторной блузы. С возрастом она заметно поправилась. Управление рестораном этому способствовало.

– Ах, этот стишок, – сказала она. – Он глупый.

– В нем говорится, что ты полюбила гоминида.

– Нет, не полюбила, – возразила она. Ее зеленые глаза, прекрасные, как и прежде, заглянули глубоко в его собственные. Лорду Жестокость стало неуютно. Дело принимало личный оборот. Он предпочитал политические связи; от личных вопросов ему становилось не по себе.

Освещение в комнате изменилось, и кошачьи глаза К’мелл вспыхнули. Теперь она напоминала волшебную девушку с огненными волосами, которую когда-то знал Жестокость.

– Я не была влюблена. Это неправильное слово…

Это был ты, это был ты, это был ты, кричало ее сердце.

– Однако в стишке утверждается, что это был гоминид, – не сдавался Жестокость. – Разве речь не о том Сумеречном принце?

– Кто это такой? – тихо спросила К’мелл, а ее чувства кричали: Милый, неужели ты никогда, никогда не узнаешь?

– Человек-силач.

– Ах, этот. Я о нем забыла.

Жестокость встал из-за стола.

– Ты прожила хорошую жизнь, К’мелл. Ты была гражданином, членом комитета, лидером. Ты хотя бы знаешь, сколько у тебя детей?

– Семьдесят три, – резко ответила она. – Их рождается много, но это вовсе не означает, что мы их не знаем.

Он перестал шутить. Его лицо стало серьезным, голос – нежным.

– Я не хотел тебя обидеть, К’мелл.

Жестокость так и не узнал, что, когда он ушел, она вернулась на кухню и немного поплакала. Именно его она безответно любила с той поры, когда они были соратниками, много лет назад.

Даже после ее смерти – а она дожила до ста трех лет – он продолжал видеть ее в коридорах и шахтах Землепорта. Многие правнучки К’мелл унаследовали ее внешность, а некоторые работали эскорт-девушками, и чрезвычайно успешно.

Они не были полурабами. Они были гражданами (резервного разряда) и имели фотопропуска, удостоверявшие их собственность, их личность и их права. Жестокость был для них крестным отцом; он часто смущался, когда самые чувственные создания во вселенной игриво посылали ему воздушные поцелуи. Он всего лишь стремился к удовлетворению своих политических страстей, а не личных. Он всегда был влюблен, безумно влюблен…

В справедливость.

Наконец его время тоже пришло; он знал, что умирает, и не жалел об этом. Сотни лет назад у него была жена, и он ее любил; их дети стали частью человеческих поколений.

В самом конце он захотел кое-что узнать и воззвал к безымянному (ему самому или его преемнику) глубоко под миром. Он мысленно звал, пока не перешел на крик.

Я помог твоим людям.

«Да», – произнес тишайший из тишайших шепотов в его голове.

Я умираю. Я должен знать. Она любила меня?

«Она прожила жизнь без тебя, вот как сильно она тебя любила. Она отпустила тебя – ради тебя самого, а не ради себя. Она по-настоящему любила тебя. Сильнее смерти. Сильнее жизни. Сильнее времени. Вы всегда будете вместе».

Всегда вместе?

«Да, в человеческой памяти», – произнес голос и умолк.

Жестокость откинулся на подушку и стал ждать конца дня.