В те ранние годы мы были пьяны от счастья. Все мы, особенно молодежь. То были первые годы Переоткрытия человека, когда Инструментарий глубоко проник в сокровищницу, воскрешая старые культуры, старые языки и даже старые неприятности. Кошмар совершенства поставил наших праотцов на грань самоубийства. Теперь, под руководством лорда Жестокость и госпожи Элис Мор, древние цивилизации восставали, подобно огромным массивам суши, из моря прошлого.

Я сам стал первым человеком, наклеившим на письмо почтовую марку, после перерыва в четырнадцать тысяч лет. Я повел Вирджинию на первый концерт для фортепьяно. Мы наблюдали в зрительную машину, как в Тасмании распространяют холеру, и видели тасманийцев, которые танцевали на улицах, потому что могли больше не защищаться от болезни. Повсюду царило возбуждение. Повсюду мужчины и женщины работали со свободой воли, чтобы построить менее совершенный мир.

Я сам лег в больницу и вышел оттуда французом. Конечно, я помнил свою прежнюю жизнь; я помнил ее – но она не имела значения. Вирджиния тоже стала француженкой, и будущие годы манили нас, подобно спелым плодам в саду вечного лета. Мы понятия не имели, когда умрем. Прежде я мог лечь вечером в постель и подумать: Правительство отвело мне четыре сотни лет. Через триста семьдесят четыре года, считая от этого момента, мне прекратят делать инъекции струна, и я умру. Теперь я знал, что может случиться что угодно. Защитные устройства отключили. Болезни выпустили на свободу. При удаче – а также надежде и любви – я мог прожить тысячу лет. Или умереть завтра. Я был свободен.

Мы наслаждались каждым мгновением каждого дня.

Мы с Вирджинией купили первую французскую газету, вышедшую после падения Самого древнего мира. Нам нравились новости, даже реклама. Некоторые особенности культуры воссоздать было трудно. Непросто обсуждать блюда, от которых сохранились одни названия, однако гомункулы и машины, неустанно трудившиеся в Глубине глубин, поставляли на поверхность достаточно новшеств, чтобы наполнить каждое сердце надеждой. Мы знали, что все это было сплошным притворством – и в то же время не было. Мы понимали, что когда болезни убьют статистически верное число людей, их уберут; что когда частота несчастных случаев станет слишком высокой, они прекратятся, и мы не узнаем причины. Мы осознавали, что за всеми нами присматривает Инструментарий. Мы верили, что лорд Жестокость и госпожа Элис Мор будут видеть в нас друзей, а не пешки на доске.

Возьмем Вирджинию. Прежде ее звали Менерима – сочетание закодированных звуков ее родового номера. Она была маленькой, компактной и полноватой; на голове туго вились каштановые кудри, а глаза были карими, такими темными, что поглощали солнечный свет, когда она щурилась, выставляя напоказ сокровищницу радужек. Я знал ее хорошо – но никогда не знал по-настоящему. Я видел ее часто – но никогда не видел своим сердцем, пока мы не встретились у больницы, после того как стали французами.

Я был рад встретить старого друга и заговорил на старом общем языке, однако слова путались, и я обращался уже не к Менериме, а к старинной красавице, диковинной и непривычной, которая забрела в наши дни из драгоценных минувших эпох.

– Как ты теперь себя называешь? – Вот и все, что я смог выдавить. На древнем французском.

– Je m’appelle Virginie[8], – ответила она на том же языке.

Я влюбился в нее с первого взгляда. В ней было что-то сильное, дикое, скрытое нежностью и юностью девичьего тела. Казалось, судьба смотрела ее карими глазами – глазами, изучавшими меня столь же изумленно и уверенно, сколь мы оба изучали свежий, новый мир вокруг.

– Вы позволите? – спросил я, предложив ей руку, чему научился за часы гипнопедии. Она взяла меня под руку, и мы покинули больницу.

Я напевал мелодию, которая пришла мне на ум вместе с древним французским языком.

Вирджиния мягко потянула меня за руку и улыбнулась.

– Ты знаешь, что это? – спросила она.

Слова сами собой, крадучись, слетали с моих губ, и я пропел их очень тихо, почти шепотом в ее курчавые волосы – популярную песенку, проникшую в мое сознание вместе со всеми прочими вещами, которые подарило мне Переоткрытие человека:

Неожиданно слова кончились.

– Кажется, остальное я забыл. Эта песня называется «Макуба» и имеет какое-то отношение к чудесному острову, который древние французы называли Мартиникой.

– Я знаю, где это! – воскликнула она. В нас вложили одинаковые воспоминания. – Его видно из Землепорта!

Внезапно мы вернулись в привычный мир. Землепорт стоял на одиноком пьедестале высотой двенадцать миль на восточном конце маленького континента. Наверху лорды трудились среди машин, в которых больше не было надобности. Сюда подплывали корабли, прибывшие со звезд. Я видел картинки, но никогда там не бывал. На самом деле я не знал ни одного человека, который действительно побывал бы в Землепорту. К чему? Возможно, нас там не ждали, и мы всегда могли воспользоваться зрительной машиной. Странно, что Менерима – обычная, скучновато-милая, дорогая крошка Менерима – решила туда отправиться. Это навело меня на мысль, что в Старом совершенном мире жизнь была вовсе не такой простой и открытой, как казалось.

Вирджиния, новая Менерима, попробовала заговорить на старом общем языке, но сдалась и перешла на французский.

– Моя тетушка, – сказала она, имя в виду некую родственницу, ведь на протяжении тысяч лет тетушек ни у кого не было, – была верующей. Она возила меня к Абба-динго. Чтобы приобщиться к святости и удаче.

Прежний я был немного шокирован; меня-француза встревожил тот факт, что эта девушка совершала необычные поступки еще до того, как само человечество стало необычным. Абба-динго была заброшенной компьютерной установкой в колонне Землепорта. Гомункулы относились к ней как к богу, а иногда Абба-динго посещали и люди. Это считалось скучным и вульгарным.

Прежде. Пока все вещи опять не стали новыми.

Сдержав раздражение, я спросил:

– На что это было похоже?

Она негромко рассмеялась – и от этого звука у меня по коже побежали мурашки. Если у старой Менеримы имелись секреты, на что была способна новая Вирджиния? Я почти возненавидел судьбу, которая заставила меня влюбиться в нее, заставила почувствовать в прикосновении ее ладони к моей руке связь между мной и вечностью.

Вместо ответа она улыбнулась. Дорогу на поверхности ремонтировали; мы спустились по пандусу на верхний подземный уровень, где было разрешено ходить настоящим людям, гоминидам и гомункулам.

Мне это не понравилось; я никогда не отдалялся от места своего рождения на расстояние, требовавшее больше двадцати минут ходьбы. Пандус выглядел надежным. Гоминиды встречались редко, это были люди со звезд, которые, будучи настоящими, изменились, чтобы соответствовать условиям тысячи миров. Гомункулы вызывали нравственное отвращение, хотя многие обладали привлекательной людской внешностью; их вывели из животных, придав им человеческое обличье, чтобы выполнять скучную работу с машинами, которой не хотел заниматься ни один человек. Ходили слухи, что некоторые из них даже скрещивались с настоящими людьми, и я не хотел, чтобы моя Вирджиния находилась рядом с подобными тварями.

Она держала меня под руку. Когда мы спустились по пандусу на оживленную улицу, я высвободил руку и обнял Вирджинию за плечи, притянув ближе к себе. Свет был достаточно ярким и чистым, явно дороже солнечных лучей, что мы оставили на поверхности, но все казалось странным и опасным. В прежние времена я бы развернулся и пошел домой, вместо того чтобы иметь дело с такими ужасными существами. Однако на этот раз я не мог заставить себя расстаться с едва обретенной любовью – и опасался, что, если я вернусь в свою квартиру в башне, она отправится к себе домой. Кроме того, то, что я француз, придавало опасности пикантность.

На самом деле пешеходы выглядели весьма обычно. Деловито сновали машины – одни в форме человека, другие нет. Я не увидел ни одного гоминида. Гомункулы, которых я опознал по тому, как они уступали нам правую сторону улицы, ничем не отличались от настоящих людей на поверхности. Ослепительно красивая девушка одарила меня взглядом, который мне совсем не понравился: дерзким, умным, вызывающим, за гранью флирта. Я решил, что она собака по происхождению. Среди гомункулов с-люди чаще других позволяют себе лишнее. У них даже есть собачий философ, который однажды состряпал запись, утверждавшую, что раз собаки – древнейшие спутники человека, то у них есть право быть ближе к человеку, чем любая другая форма жизни. Когда я посмотрел эту запись, мне показалось забавным, что из собаки вывели Сократа; здесь, на верхнем подземном уровне, мое настроение изменилось. Что мне делать, если один из них поведет себя нагло? Убить его? Но это будет означать проблемы с законом и беседу с подкомиссаром Инструментария.

Вирджиния ничего этого не заметила.

Она не ответила на мой вопрос, а вместо этого сама принялась расспрашивать про верхний подземный уровень. Я побывал здесь лишь однажды, в детстве, но было приятно слышать ее изумленный, хриплый голос, шепчущий мне в ухо.

Потом это случилось.

Сперва я принял его за человека, который казался слишком коротким из-за некоей причуды подземного освещения. Когда он подошел ближе, я понял, что ошибся. Его плечи в ширину достигали пяти футов. Безобразные алые шрамы на лбу отмечали места, где из черепа удалили рога. Он был гомункулом, очевидно, из крупного рогатого скота. Я и не догадывался, что их оставляют такими уродливыми.

И он был пьян.

Когда он приблизился, я ощутил алкоголь в его дыхании… они не люди, не гоминиды и не Мы – что они здесь делают? Слова, которыми они думают, сбивают меня с толку. Он никогда прежде не общался телепатически на французском.

Это было скверно. Многие гомункулы умели говорить – но телепатией владели считаные единицы, те, кому поручали особую работу, например, в Глубине глубин, куда инструкции можно было передать только телепатически.

Вирджиния прижалась ко мне.

Мы настоящие люди, подумал я на четком общем языке. Ты должен нас пропустить.

Ответом мне был рев. Я не знал, где он пил и что, однако мое послание до него не дошло.

Я видел, как его мысли вспениваются паникой, беспомощностью, ненавистью. Затем он бросился на нас, почти пританцовывая, словно желал раздавить.

Я сосредоточился и швырнул в него приказ остановиться.

Это не сработало.

Охваченный ужасом, я понял, что думал на французском.

Человек-бык приближался.

В последнее мгновение он свернул, слепо разминулся с нами, испустил рев, заполнивший огромный коридор, и помчался дальше.

По-прежнему обнимая Вирджинию, я обернулся, чтобы посмотреть, почему он оставил нас в покое.

И увидел чрезвычайно странную картину.

Наши фигуры убегали прочь по коридору – мой черно-пурпурный плащ развевался в неподвижном воздухе за спиной моего бегущего образа, золотое платье Вирджинии струилось за ней. Картинки были безупречными, и человек-бык гнался за ними.

Я потрясенно огляделся. Мы думали, что защитные механизмы больше не работают.

У стены тихо стояла девушка. Я чуть не принял ее за статую.

– Не приближайтесь, – сказала она. – Я кошка. Обмануть его было нетрудно. Вам лучше вернуться на поверхность.

– Спасибо, – ответил я. – Спасибо. Как тебя зовут?

– Какая разница? – спросила она. – Я не человек.

Немного обиженный, я сказал:

– Я всего лишь хотел поблагодарить тебя.

Беседуя с ней, я увидел, что она красива и светла, как огонь. Ее кожа была чистой, цвета сливок, а волосы – тоньше человеческих волос – имели безумный золотистый оттенок, как у персидской кошки.

– Я К’мелл, – сказала девушка, – и я работаю в Землепорту.

Мы с Вирджинией опешили. Люди-кошки были ниже нас, их следовало избегать, однако Землепорт был выше и требовал уважения. Как обращаться с К’мелл?

Она улыбнулась – больше мне, чем Вирджинии. В ее улыбке сквозило чувственное знание. Я понимал, что К’мелл не пытается как-то на меня повлиять – об этом говорили ее манеры. Быть может, другой улыбки у нее не было.

– Не тревожьтесь о формальностях, – сказала она. – А лучше воспользуйтесь этой лестницей. Я слышу, он возвращается.

Я обернулся, высматривая пьяного человека-быка. Его не было видно.

– Поднимайтесь, – повторила К’мелл. – Это аварийная лестница, и по ней вы попадете обратно на поверхность. Я его задержу. Вы говорили на французском?

– Да, – сказал я. – Откуда ты…

– Уходите, – сказала она. – Простите, что спросила. Торопитесь!

Я вошел в дверцу. Винтовая лестница поднималась на поверхность. Использовать лестницу было ниже нашего достоинства настоящих людей, но К’мелл подгоняла меня, и мне ничего не оставалось, как подчиниться. Кивнув ей на прощание, я повел Вирджинию по ступеням.

Наверху мы остановились.

– Это было ужасно! – выдохнула Вирджиния.

– Теперь мы в безопасности, – сказал я.

– Дело не в безопасности, – ответила она, – а в том, как это было омерзительно. Говорить с ней!

Вирджиния считала К’мелл хуже пьяного мужчины-быка. Видимо, она почувствовала, что я с ней не согласен, и добавила:

– Печальнее всего то, что ты встретишься с ней снова.

– Что? Откуда ты знаешь?

– Я не знаю, – ответила Вирджиния, – но догадываюсь. А мои догадки обычно верны. В конце концов, я побывала у Абба-динго.

– Я просил тебя, милая, рассказать, что там произошло.

Она молча покачала головой и зашагала по улице. Мне ничего не оставалось, кроме как последовать за ней. Я немного рассердился и снова спросил, более раздраженно:

– На что это было похоже?

– Ни на что, – ответила она с оскорбленным девичьим достоинством. – Подъем был долгий. Старуха заставила меня пойти с ней. Оказалось, что в тот день машина не разговаривала, и нам разрешили спуститься вниз по шахте и вернуться по катящемуся шоссе. День был потрачен впустую.

Она говорила, глядя вперед, а не на меня, словно воспоминание было не слишком приятным.

Затем Вирджиния повернулась ко мне. Карие глаза заглянули в мои собственные, словно искали мою душу. (Душа. Это слово есть во французском языке, но в старом общем нет ничего подобного.) Вирджиния повеселела и попросила:

– Давай не дадим этому новому дню стать скучным. Давай радоваться новым нам, Пол. Давай сделаем что-нибудь по-настоящему французское, раз уж мы теперь французы.

– Кафе! – воскликнул я. – Нам нужно кафе. И я знаю, где его найти.

– Где?

– В двух подземных уровнях отсюда. Там, где выходят машины и где гомункулам разрешено подглядывать в окно.

Мысль о гомункулах, которые смотрят на нас, показалась новому мне забавной, хотя старый я считал их чем-то само собой разумеющимся, вроде окон или столов. Старый я никогда не встречал ни одного гомункула, но знал, что они не совсем люди, поскольку выведены из животных, хотя и выглядят как люди и могут говорить. Потребовалось стать французом, чтобы понять, что они могут быть уродливыми, или красивыми, или колоритными. Не просто колоритными – романтичными.

Очевидно, Вирджинии пришла в голову та же мысль, поскольку она сказала:

– Но они nette[9], несомненно, очаровательны. Как называется это кафе?

– «Скользкая кошка», – ответил я.

«Скользкая кошка». Откуда мне было знать, что это приведет к кошмару среди высоких вод и визжащих ветров? Как я мог догадаться, что это имеет какое-то отношение к Бульвару Альфа-Ральфа?

Никакая сила в мире не затащила бы меня туда, если бы я знал.

Другие новоиспеченные французы добрались до кафе раньше нас.

Официант с пышными каштановыми усами принял у нас заказ. Я пристально посмотрел на него, желая понять, не лицензированный ли он гомункул, которому позволено работать с людьми, поскольку его услуги незаменимы. Но нет, он был роботом, хотя в его голосе слышалась старая парижская сердечность, а разработчики даже снабдили его нервной привычкой проводить тыльной стороной ладони по усам и бисеринками пота, выступавшими на лбу, прямо под линией волос.

– Мадемуазель? Месье? Пива? Кофе? Красное вино будет в следующем месяце. Солнце будет светить в пятнадцать минут и в половину. Без двадцати начнется дождь и будет идти пять минут, чтобы вы могли насладиться этими зонтами. Я уроженец Эльзаса. Вы можете говорить со мной на французском или немецком.

– Что угодно, – сказала Вирджиния. – Решай ты, Пол.

– Пива, пожалуйста, – сказал я. – Светлого пива нам обоим.

– Разумеется, месье, – ответил официант.

И ушел, размахивая перекинутым через руку полотенцем.

Вирджиния, щурясь, посмотрела на солнце и сказала:

– Хорошо бы дождь пошел прямо сейчас. Я никогда не видела настоящего дождя.

– Прояви терпение, милая.

Она повернулась ко мне и серьезно спросила:

– Что такое «немецкий», Пол?

– Другой язык, другая культура. Я читал, что их возродят в следующем году. Тебе не нравится быть француженкой?

– Нравится, – ответила она. – Намного больше, чем быть номером. Но, Пол… – И она замолчала, ее взгляд недоуменно затуманился.

– Да, дорогая?

– Пол, – повторила она, и это был вопль надежды из глубин ее сознания, направленный куда-то за пределы нового и старого меня, даже за пределы хитроумных замыслов создавших нас лордов. Я потянулся к ее руке.

– Можешь поделиться со мной, дорогая.

– Пол, – почти всхлипнула она. – Пол, почему все происходит так быстро? Это наш первый день, и мы оба чувствуем, что могли бы провести вместе остаток жизни. Должна быть какая-то свадьба, что бы это ни было, и нам следует найти священника, а я этого тоже не понимаю. Пол, Пол, Пол, почему так быстро? Я хочу любить тебя. Я тебя люблю. Но я не хочу, чтобы меня заставили тебя любить. Я хочу, чтобы тебя полюбила настоящая я. – По ее щекам текли слезы, хотя голос оставался твердым.

Тогда-то я и произнес неправильные слова.

– Не волнуйся, милая. Уверен, лорды Инструментария все правильно запрограммировали.

Услышав это, она разрыдалась, громко и безутешно. Я никогда не видел, как плачет взрослый человек. Это было странное, пугающее зрелище.

Из-за соседнего столика поднялся мужчина и встал рядом со мной, но я даже не посмотрел на него.

– Милая, – рассудительно сказал я, – милая, мы со всем разберемся…

– Позволь мне покинуть тебя, Пол, чтобы я могла стать твоей. Позволь уйти на несколько дней, или недель, или лет. Потом, если… если… если я вернусь, ты будешь знать, что это действительно я, а не какая-то программа, получившая указания от машины. Ради Бога, Пол, ради Бога! – И другим голосом спросила: – Что такое Бог, Пол? Нам дали слова, но я не знаю, что они означают.

Стоявший рядом со мной мужчина произнес:

– Я могу отвести вас к Богу.

– Кто вы? – спросил я. – И кто дал вам право вмешиваться? – Мы никогда не говорили так на старом общем языке; нас снабдили не только новым языком, но и темпераментом.

Незнакомец держался вежливо; он был французом, как и мы, но умел контролировать свои эмоции.

– Меня зовут Максимилиан Махт, – ответил он, – и раньше я был верующим.

Глаза Вирджинии вспыхнули. Она машинально вытерла лицо, не отрывая взгляда от незнакомца. Он был высоким, худым, загорелым. (Как ему удалось так быстро загореть?) У него были рыжеватые волосы и усы совсем как у робота-официанта.

– Вы спрашивали про Бога, мадемуазель, – сказал он. – Бог там же, где и всегда: вокруг нас, рядом с нами, внутри нас.

Это были необычные слова для человека с такой мирской внешностью. Я встал, чтобы попросить его уйти. Вирджиния догадалась о моих намерениях и сказала:

– Как мило с твоей стороны, Пол. Принеси ему стул.

В ее голосе слышалась теплота.

Механический официант принес два конических стеклянных стакана. В них была золотистая жидкость с шапкой пены. Прежде я никогда не видел пива и не слышал о нем, но отлично знал, каково оно будет на вкус. Я положил на поднос воображаемые деньги, получил воображаемую сдачу и дал официанту воображаемые чаевые. Инструментарий еще не решил, как обеспечить все новые культуры различными видами денег, а платить за еду и питье настоящими деньгами, само собой, было нельзя. Еда и питье были бесплатными.

Робот вытер усы, промокнул красно-белой клетчатой салфеткой пот на лбу и вопросительно посмотрел на месье Махта.

– Вы пересядете сюда, месье?

– Да, – ответил Махт.

– Мне обслужить вас здесь?

– Почему нет? – сказал Махт. – Если эти милые люди позволят.

– Очень хорошо, – произнес робот, вытер усы тыльной стороной ладони и скрылся в темных альковах бара.

Все это время Вирджиния не отрывала глаз от Махта.

– Вы верующий? – спросила она. – Вы по-прежнему верите, даже став французом, как и мы? Откуда вам знать, что вы – это вы? Почему я люблю Пола? Управляют ли лорды и их машины всем, чем мы являемся? Я хочу быть собой. Вы знаете, как быть мной?

– Не вами, мадемуазель, – ответил Махт. – Это слишком большая честь. Однако я учусь быть самим собой. Понимаете, – добавил он, повернувшись ко мне, – я пробыл французом уже две недели и знаю, какая часть меня является мной, а какая была добавлена в ходе нового процесса обретения нами языка и опасности.

Официант вернулся с небольшим стаканом на ножке, напоминавшим зловещий Землепорт в миниатюре. Жидкость в нем была молочно-белой.

Махт поднял стакан.

– Ваше здоровье!

Вирджиния смотрела на него с таким видом, будто вот-вот снова расплачется. Когда мы с Махтом отпили из своих стаканов, она высморкалась и спрятала носовой платок. Я впервые видел, чтобы человек выполнял акт сморкания, но это хорошо сочеталось с нашей новой культурой.

Махт улыбнулся нам обоим, словно готовился произнести речь. Выглянуло солнце, точно по расписанию. Оно создало вокруг Махта светящийся ореол, придав ему сходство с дьяволом или святым.

Однако первой заговорила Вирджиния.

– Вы были там?

Махт слегка поднял брови, нахмурился и очень тихо ответил:

– Да.

– Вы услышали слово? – вновь спросила она.

– Да. – Он выглядел мрачным и немного встревоженным.

– Что она вам сказала?

В ответ Махт лишь покачал головой, словно такие вещи не следовало обсуждать прилюдно.

Я хотел вмешаться, хотел выяснить, о чем идет речь.

Не обращая на меня внимания, Вирджиния продолжила:

– Но она что-то сказала?

– Да, – ответил Махт.

– Что-то важное?

– Мадемуазель, давайте не будем это обсуждать.

– Но мы должны! – воскликнула Вирджиния. – Это вопрос жизни и смерти. – Она так сильно стиснула руки, что побелели костяшки пальцев. Ее пиво стояло перед ней, нетронутое, и нагревалось на солнце.

– Хорошо, – произнес Махт, – вы можете спросить… Но не обещаю, что отвечу.

Я больше не мог сдерживаться.

– К чему все это?

Вирджиния презрительно посмотрела на меня, но даже ее презрение было презрением возлюбленной, а не холодной отстраненностью, как прежде.

– Пожалуйста, Пол, тебе этого не понять. Подожди немного. Что она сказала вам, месье Махт?

– Что я, Максимилиан Махт, буду жить или умру с девушкой с каштановыми волосами, которая уже помолвлена. – Он криво улыбнулся. – И я понятия не имею, что значит «помолвлена».

– Мы это выясним, – пообещала Вирджиния. – Когда она это сказала?

– Кто такая эта «она»? – крикнул я. – Бога ради, о чем вы говорите?

Махт посмотрел на меня и, понизив голос, ответил:

– Абба-динго. – Повернулся к Вирджинии и добавил: – На прошлой неделе.

Вирджиния побледнела.

– Значит, она работает, работает! Пол, милый, мне она ничего не сказала. Но сказала моей тете то, чего я никогда не забуду!

Я крепко и нежно взял ее за руку и попытался заглянуть ей в глаза, но она отвернулась.

– Что она сказала? – спросил я.

– Пол и Вирджиния.

– И что?

Я едва ее узнавал. Она крепко стиснула губы. Это была не злость, а нечто иное, более ужасное. Напряжение. Полагаю, мы не видели ничего подобного тысячи лет.

– Пол, осознай простой факт, если сможешь. Машина сообщила той женщине наши имена – но сделала это двенадцать лет назад.

Махт встал так резко, что его стул опрокинулся, и официант поспешил к нам.

– Это решает дело, – сказал Махт. – Мы возвращаемся.

– Возвращаемся куда? – спросил я.

– К Абба-динго.

– Но почему сейчас? – спросил я.

– Она будет работать? – одновременно со мной спросила Вирджиния.

– Она всегда работает, – ответил Махт, – если зайти с северной стороны.

– Как туда попасть? – спросила Вирджиния.

Махт печально нахмурился.

– Есть лишь один путь. Бульвар Альфа-Ральфа.

Вирджиния вскочила. Я тоже.

Вскочив, я вспомнил. Бульвар Альфа-Ральфа. Это была разрушенная улица, висевшая в небе, словно призрачный след пара. Когда-то парадная магистраль, по которой спускались завоеватели и поднималась дань, теперь она была уничтожена, затеряна в облаках, недоступна человечеству на протяжении сотен веков.

– Я знаю его, – сказал я. – Он разрушен.

Махт промолчал, но кинул на меня такой взгляд, словно я был чужаком…

Побледневшая Вирджиния очень тихо сказала:

– Идем.

– Но зачем? – спросил я. – Зачем?

– Глупец, – ответила она. – Если у нас нет Бога, то хотя бы есть машина. Это единственная вещь в мире или вне его, которой не понимает Инструментарий. Быть может, она предсказывает будущее. Может, это не-машина. Она определенно из другого времени. Ты можешь ею воспользоваться, дорогой? Если она скажет, что мы – это мы, значит, мы – точно мы.

– А если нет?

– Значит, нет. – Ее лицо потемнело от скорби.

– Что ты хочешь сказать?

– Если мы – не мы, значит, мы лишь игрушки, куклы, марионетки, созданные лордами, – ответила она. Ты – не ты, а я – не я. Но если Абба-динго, знавшая имена Пол и Вирджиния за двенадцать лет до того, как все это случилось, если она скажет, что мы – это мы, мне будет плевать, предсказательная ли это машина, или бог, или дьявол, или еще что. Мне будет плевать, но я буду знать правду.

Что я мог на это ответить? Махт шел впереди, Вирджиния – за ним, а я замыкал процессию. Мы покинули залитую солнечным светом «Скользкую кошку»; когда мы выходили, начался легкий дождь. Официант, сейчас похожий на робота, которым он и являлся, смотрел прямо перед собой. Мы пересекли границу подземного уровня и спустились на скоростную автостраду.

Вышли мы в районе дорогих домов. Все они были разрушены. Деревья проросли в здания. Цветы бушевали на лужайках и в распахнутых дверях, пылали в лишенных крыш комнатах. Кому нужен дом на открытом пространстве, когда население Земли сократилось настолько, что города пустовали?

Один раз мне показалось, что я заметил семейство гомункулов, в том числе детей, смотревшее на меня, когда мы шагали по мягкой гравийной дороге. Возможно, лица, померещившиеся мне возле дома, были фантазией.

Махт молчал.

Мы с Вирджинией шли рядом с ним, держась за руки. Я мог бы радоваться этой странной экскурсии, однако ладонь моей спутницы крепко вцепилась в мою. Время от времени Вирджиния прикусывала нижнюю губу. Я знал, что для нее эта прогулка имеет большое значение; что это паломничество. (Паломничеством называли древний поход в какое-то могущественное место, очень полезный для души и тела.) Я не возражал против того, чтобы присоединиться к ним. Наоборот, они не смогли бы остановить меня, когда решили покинуть кафе. Но я мог не воспринимать это всерьез. Ведь так?

Чего хотел Махт?

Кем был Махт? Что за мысли посетили этот разум за последние две недели? Насколько он опередил нас в новом мире опасностей и приключений? Я ему не доверял. Впервые в жизни я испытывал одиночество. Всегда, всегда, до нынешнего момента, стоило мне подумать об Инструментарии, как на ум сразу приходил некий вооруженный до зубов защитник. Телепатия ограждала от всех опасностей, исцеляла все раны, помогала продержаться отведенные нам сто сорок шесть тысяч девяносто семь дней. Теперь все изменилось. Я не знал этого человека, но полагался на него, а не на силы, хранившие и защищавшие нас.

Мы свернули с разрушенной дороги на широкий бульвар. Мостовая была такой гладкой и плотной, что на ней ничего не росло, за исключением тех мест, где ветер нанес небольшие кучки почвы.

Махт остановился.

– Это Бульвар Альфа-Ральфа, – сказал он.

Мы в молчании смотрели на дорогу забытых империй.

Слева от нас бульвар скрывался за пологим поворотом и вел далеко на север от города, где я вырос. Я знал, что на севере есть еще один город, но забыл его название. К чему мне его помнить? Вряд ли тот город отличался от моего собственного.

Но справа…

Справа бульвар резко шел вверх, подобно пандусу, и исчезал в облаках. На самом краю линии облаков виднелись следы катастрофы. Я не был уверен, но мне казалось, что некие невообразимые силы порвали бульвар в мелкие клочки. Где-то за облаками скрывалась Абба-динго, место, где были ответы на все вопросы…

По крайней мере, так считали мои спутники.

Вирджиния прижалась ко мне.

– Давай вернемся, – сказал я. – Мы городские люди. Мы ничего не знаем про руины.

– Возвращайся, если хочешь, – ответил Махт. – Я лишь пытался сделать вам одолжение.

Мы оба посмотрели на Вирджинию.

Она подняла на меня свои карие глаза. В этих глазах стояла мольба, которая была древнее всех мужчин и женщин, древнее человеческой расы. Я знал, что она скажет, еще прежде, чем она это сказала. Она скажет, что должна знать.

Махт праздно давил мягкие камни ногой.

Наконец Вирджиния произнесла:

– Пол, я не стремлюсь к опасности ради опасности. Но я говорила серьезно. Быть может, нам велели полюбить друг друга. Что это будет за жизнь, если наше счастье и нас самих определил некий компьютерный поток или механический голос, обращавшийся к нам, пока мы спали и учили французский? Быть может, вернуться в старый мир – это забавно. Думаю, так оно и есть. Я знаю, что ты подарил мне счастье, о существовании которого я до нынешнего дня даже не подозревала. Если это действительно мы, значит, у нас есть нечто чудесное, и мы должны об этом знать. Но если нет… – И она расплакалась.

«Если нет, ничего не изменится», – хотел сказать я, но зловещее, угрюмое лицо Махта смотрело на меня через плечо Вирджинии, которую я притянул к себе. Говорить было нечего.

Я крепко обнял ее.

Из-под ступни Махта вытекла струйка крови. Ее впитала пыль.

– Махт, ты ранен? – спросил я.

Вирджиния обернулась к нему.

Махт вскинул брови и беззаботно ответил:

– Нет, а что?

– Кровь. Возле твоей ступни.

Он посмотрел вниз.

– Ах, это. Ерунда. Всего лишь яйца какой-то не-птицы, которая даже не умеет летать.

Прекрати! – телепатически крикнул я на старом общем языке. Я даже не пытался думать на новообретенном французском.

Махт изумленно шагнул назад.

Из ниоткуда пришло послание: спасибо спасибо большоедобро пожалуйстаидидомой спасибо большоедобро уходи плохойчеловек плохойчеловек плохойчеловек… Где-то животное или птица предупреждала меня о Махте. Я бросил ей мысленное спасибо и сосредоточился на нем.

Мы смотрели друг на друга. В этом ли заключалась культура? Стали ли мы мужчинами? Всегда ли свобода включала свободу не доверять, бояться и ненавидеть?

Он мне совсем не нравился. Названия забытых преступлений пришли мне на ум: убийство, похищение, безумие, изнасилование, ограбление…

Мы не знали этих вещей, но я ощущал их.

Он спокойно заговорил со мной. Мы оба тщательно ограждали разум от попыток телепатического прочтения, и потому единственными средствами нашего общения были эмпатия и французский.

– Это твоя идея, – солгал он, – или твоей дамочки…

– Неужели ложь успела вернуться в мир, и мы отправляемся в облака без всякой на то причины? – спросил я.

– Причина имеется, – ответил Махт.

Я мягко оттолкнул Вирджинию и так крепко запечатал свой разум, что антителепатия стала походить на головную боль.

– Махт, – произнес я – и сам услышал животное рычание в собственном голосе, – скажи, зачем ты привел нас сюда, или я тебя убью.

Он не отступил, а посмотрел мне в лицо, готовый к битве.

– Убьешь? – сказал он. – То есть сделаешь меня мертвым? – Но его словам не хватало убежденности. Ни один из нас не умел драться, однако он был готов защищаться, а я – нападать.

Под мой мысленный щит вкралась животная мысль: добрыйчеловек добрыйчеловек за шею его хватай воздух не летит аааах воздух не летит аххх скорлупа трещит…

Я воспользовался советом, не задумываясь, откуда он взялся. Ничего сложного. Я подошел к Махту, обхватил руками его горло и сдавил. Он попытался оттолкнуть мои руки. Затем – пнуть меня. Я же вцепился ему в глотку. Будь я лордом или ход-капитаном, быть может, умел бы драться. Но ни я, ни Махт драться не умели.

Все кончилось внезапной тяжестью, обвисшей у меня в руках.

От удивления я выпустил его.

Махт лишился сознания. Умер ли он?

Вряд ли, потому что он сел. Вирджиния подбежала к нему. Он потер горло и хрипло произнес:

– Тебе не следовало этого делать.

Я осмелел.

– Скажи-ка мне, – рявкнул я, – скажи-ка, зачем ты привел нас сюда, или я сделаю это снова.

Махт слабо ухмыльнулся и прислонил голову к руке Вирджинии.

– Это страх, – сказал он. – Страх.

– Страх? – Я знал слово – peur, – но не его значение. Это было какое-то беспокойство или животная тревога?

Я думал с открытым разумом; да, подумал он в ответ.

– Но почему он тебе нравится? – спросил я.

Он восхитителен, подумал Махт. Он делает меня больным, и возбужденным, и живым. Это как сильное лекарство, почти как струн. Я уже бывал там. Наверху я очень боялся. Это было чудесно, и хорошо, и плохо – все одновременно. Я прожил тысячу лет за один час. Я хотел больше, но решил, что с другими людьми ощущения будут еще сильнее.

– Теперь я тебя убью, – сказал я по-французски. – Ты очень… очень… – Мне пришлось искать подходящее слово. – Ты очень злой.

– Нет, – возразила Вирджиния. – Пусть говорит.

Он кинул мне мысль, не потрудившись озвучить ее: Это то, чего нас всегда лишали лорды Инструментария. Страх. Реальность. Мы рождались в ступоре и умирали во сне. Даже недолюди, животные, жили более полной жизнью, чем мы. Машины не знают страха. Вот чем мы были. Машинами, которые считали себя людьми. Но теперь мы свободны.

Он увидел зарево бешеной, алой ярости в моем сознании и сменил тему. Я тебе не лгал. Это путь к Абба-динго. Я там бывал. Она работает. С этой стороны она всегда работает.

– Она работает! – воскликнула Вирджиния. – Он так говорит. Работает! Он говорит правду. О, Пол, идем дальше!

– Ладно, – согласился я, – мы пойдем.

Я помог ему подняться. Он выглядел смущенным, как человек, проявивший нечто, чего стыдится.

Мы зашагали по неразрушимому бульвару. Идти было удобно.

На дне моего сознания билась мысль маленькой невидимой птички или зверька: добрыйчеловек добрыйчеловек убей его возьми воду возьми воду…

Я не прислушался к ней, шагая со своими спутниками вперед. Вирджиния шла посередине. Я не прислушался.

Зря я этого не сделал.

Мы шли долго.

Это занятие было новым для нас. Было нечто возбуждающее в осознании того, что нас никто не охраняет, что воздух выпущен на свободу и перемещается без помощи погодных машин. Мы видели много птиц, и, мысленно прикоснувшись к ним, я понял, что разумы у них всполошенные и тусклые; это были настоящие птицы, каких я никогда прежде не видел. Вирджиния спрашивала у меня, как они называются, и я самым возмутительным образом называл ей подряд все названия птиц, что мы выучили на французском, понятия не имея, соответствуют они действительности или нет.

Максимилиан Махт тоже повеселел и даже спел нам песню, весьма фальшиво, про то, что мы пойдем верхним путем, а он пойдет нижним, но все равно прибудет в Шотландию раньше нас. В ней не было смысла, но мелодия оказалась приятной. Когда он уходил чуть вперед, я сочинял вариации на тему «Макубы» и нашептывал их в милое ушко Вирджинии:

Мы наслаждались приключением и свободой, пока не проголодались. Тогда-то и начались проблемы.

Вирджиния подошла к фонарному столбу, легонько стукнула по нему кулаком и сказала:

– Накорми меня.

Столбу следовало раскрыться и обеспечить нас обедом либо сообщить, где в пределах нескольких сотен ярдов можно достать пищу. Но он не сделал ни того, ни другого. Он ничего не сделал. Должно быть, он сломался.

После этого мы начали играть в игру под названием стукни-каждый-попавшийся-столб.

Бульвар Альфа-Ральфа поднялся на полкилометра над сельской местностью. Дикие птицы пролетали под нами. На мостовой стало меньше пыли и участков почвы с сорняками. Огромная дорога, под которой не было опор, вилась, подобно ленте, к облакам.

Мы устали колотить по столбам и не нашли ни воды, ни пищи.

Вирджиния начала капризничать.

– Нет смысла возвращаться назад. А в другую сторону до еды еще дальше. Жаль, что ты ничего с собой не захватил.

Как я мог догадаться взять с собой еду? Кто берет с собой еду? Зачем, если она повсюду? Моя милая вела себя нелогично, но она была моей милой, и я любил ее еще сильнее за милые несовершенства характера.

Махт по-прежнему стучал по столбам, отчасти ради того, чтобы не вмешиваться в нашу ссору, и добился неожиданного результата.

Вот он наклоняется вперед, чтобы наградить большой фонарный столб привычным крепким, но сдержанным ударом, – а вот визжит, как собака, и стремительно скользит вверх. Он что-то крикнул, прежде чем скрыться в облаках, но я не смог разобрать слов.

Вирджиния посмотрела на меня.

– Ты хочешь вернуться? Махта больше нет. Мы можем сказать, что я устала.

– Ты серьезно?

– Конечно, милый.

Я рассмеялся, немного сердито. Она настаивала, что мы должны пойти, – а теперь готова повернуть назад и сдаться, лишь ради того, чтобы меня порадовать.

– Ничего, – сказал я, – осталось недалеко. Идем дальше.

– Пол… – Она подошла поближе ко мне. В ее карих глазах сквозила тревога, словно она пыталась заглянуть в мое сознание. Хочешь, будем говорить так? – подумал я.

– Нет, – ответила она по-французски. – Я хочу произносить по одной вещи за раз. Пол, я действительно хочу отправиться к Абба-динго. Мне нужно туда отправиться. Это величайшая нужда в моей жизни. Но в то же время я не хочу идти. Там что-то не так. Я бы предпочла быть с тобой на неправильных условиях, чем быть без тебя. Что-то может случиться.

– Ты обзавелась этим «страхом», о котором говорил Махт? – раздраженно спросил я.

– Нет, Пол, вовсе нет. Это чувство ничуть не возбуждает. Оно напоминает поломку в машине…

– Слушай! – перебил я.

Откуда-то издалека, из облаков, донесся звук, напоминавший вой животного. В нем были слова. Наверное, это был Махт. Мне показалось, что я услышал «будьте осторожны». Я попробовал мысленно найти его, но расстояние принялось петлять, и у меня закружилась голова.

– Идем, дорогая, – сказал я.

– Да, Пол, – ответила она, и в ее голосе слышалась непостижимая смесь счастья, смирения и отчаяния…

Прежде чем тронуться в путь, я внимательно посмотрел на нее. Она была моей девушкой. Небо пожелтело, но огни еще не зажглись. В ярко-желтом свете ее каштановые кудри казались золотистыми, карие радужки глаз – почти черными, а юное, обреченное лицо – более выразительным, чем любое человеческое лицо, что я когда-либо видел.

– Ты моя, – сказал я.

– Да, Пол, – ответила она и ослепительно улыбнулась. – Это сказал ты! Что вдвойне приятно.

Птица на перилах внимательно посмотрела на нас и улетела. Быть может, она не одобряла человеческую ерунду и потому ринулась вниз, в темноту. Я видел, как далеко под нами она раскинула крылья и медленно поплыла в воздухе.

– Возможно, мы не так свободны, как птицы, милая, – сказал я Вирджинии, – но мы свободней, чем были люди в последнюю сотню веков.

В ответ она сжала мне руку и улыбнулась.

– А теперь – за Махтом, – произнес я. – Обхвати меня руками и держись крепко. Я попробую стукнуть по тому столбу. Если не получим обеда, то, быть может, нас подвезут.

Я почувствовал, как она крепко обняла меня, и стукнул по столбу.

Какому столбу? Мгновение спустя столбы замелькали у нас перед глазами. Мостовая под ногами казалась неподвижной, но мы быстро перемещались. Даже на служебном подземном уровне я не видел такой быстрой дороги. Платье Вирджинии развевалось и хлопало, словно кто-то щелкал пальцами. В мгновение ока мы оказались в облаке и вновь из него выныр– нули.

Вокруг был новый мир. Снизу и сверху лежали облака. Кое-где сквозь них виднелось синее небо. Нас не качало. Древние инженеры разработали дорогу с умом. Мы ехали вверх, вверх, вверх, без всякого головокружения.

Еще одно облако.

Затем все случилось так быстро, что рассказ об этом займет больше времени.

Что-то темное ринулось на меня сверху. Ужасный удар обрушился на грудь. Лишь намного позже я осознал, что это была рука Махта, пытавшегося схватить меня, прежде чем мы свалимся за край. Потом мы оказались в очередном облаке. Не успел я сказать Вирджинии хотя бы слово, как на меня обрушился второй удар. Боль была невыносимой. Я никогда не испытывал ничего подобного. Почему-то Вирджиния перекатилась через меня. Она тянула меня за руки.

Я хотел сказать ей, чтобы перестала тянуть, потому что это причиняло боль, но не мог вдохнуть. Поэтому я не стал сопротивляться и попытался сделать то, чего она хотела. Я пополз к ней – и лишь тогда понял, что у меня под ногами ничего нет – ни моста, ни трапа, вообще ничего.

Я был на краю бульвара, сломанном краю верхней его части. Подо мной были только петли тросов, а далеко под ними – крошечная лента реки либо дороги.

Мы вслепую перепрыгнули огромный провал, и я врезался грудью в верхний край дороги.

Боль не имела значения.

Мгновение спустя прибудет робот-врач и вылечит меня.

Выражение лица Вирджинии напомнило мне, что нет ни робота-врача, ни мира, ни Инструментария – ничего, кроме ветра и боли. Вирджиния плакала. Я не сразу услышал ее слова:

– Я это сделала, сделала, милый, ты мертв?

Ни один из нас точно не знал, что означает слово «мертвый», потому что люди всегда уходили в назначенное время, но мы понимали, что это означает прекращение жизни. Я попытался ответить, что жив, но она суетилась надо мной и все тащила меня подальше от края пропасти.

Я оперся на руки и сел.

Она опустилась на колени рядом со мной и осыпала мое лицо поцелуями.

– Где Махт? – наконец смог выдохнуть я.

Она оглянулась.

– Я его не вижу.

Я тоже попытался оглядеться. Она мне не позволила и сказала:

– Не шевелись. Лучше я сама снова посмотрю.

Она смело подошла к краю обрушившегося бульвара и посмотрела в сторону нижней части, вглядываясь в облака, которые быстро проплывали мимо, словно всасываемый вентилятором дым. Потом она вскрикнула:

– Я его вижу. Он такой забавный. Словно насекомое в музее. Он ползет по тросам.

Опираясь на ладони и колени, я подполз к ней и тоже посмотрел. Он был там, точка, движущаяся по нитке, и под ним парили птицы. Все это выглядело крайне ненадежно. Быть может, Махт получил весь «страх», в котором нуждался, чтобы чувствовать себя счастливым. Я не хотел этого «страха», чем бы он ни был. Я хотел еду, воду и робота-врача.

Ничего этого здесь не было.

Я с трудом поднялся на ноги. Вирджиния попыталась мне помочь, но я справился прежде, чем она успела дотронуться до моего рукава.

– Идем дальше.

– Дальше?

– Дальше к Абба-динго. Возможно, там есть дружелюбные машины. Здесь же нет ничего, кроме холода и ветра, и фонари до сих пор не зажглись.

Она нахмурилась.

– А Махт?..

– Ему потребуются часы, чтобы вскарабкаться сюда. Мы можем вернуться.

Она повиновалась.

Мы снова двинулись вдоль левой стороны бульвара. Я велел Вирджинии обхватить меня за пояс, а сам стучал по столбам, одному за другим. Должно же было где-то найтись реактивирующее устройство для путешественников.

На четвертый раз сработало.

Ветер вновь трепал нашу одежду, и мы неслись вверх по Бульвару Альфа-Ральфа.

А потом остановились.

Это была Абба-динго.

Тротуар усеивали белые предметы – шишки, палки и неровные шары размером с мою голову.

Вирджиния молча стояла рядом.

Размером с мою голову? Я пнул один из предметов – и понял, точно понял, что это такое. Это были люди. Их внутренние части. Я никогда прежде не видел таких вещей. А вон там на земле лежит нечто, когда-то, очевидно, бывшее рукой. Вдоль стены были рассыпаны сотни таких предметов.

– Идем, Вирджиния, – произнес я ровным голосом, скрыв свои мысли.

Она безмолвно последовала за мной. Предметы на земле вызвали у нее любопытство, но, судя по всему, она их не узнала.

Я же следил за стеной.

И наконец увидел их – дверцы Абба-динго.

На одной было написано: «МЕТЕОРОЛОГИЧЕСКИЙ». Это был не старый общий язык и не французский, но слово казалось настолько знакомым, что я знал: оно имеет какое-то отношение к поведению воздуха. Я прижал ладонь к створке двери. Створка стала прозрачной, и сквозь нее проступили древние письмена. Ничего не значащие цифры, ничего не значащие слова, а затем:

Приближается тайфун.

Мой французский не мог подсказать мне, что значит «приближается», но «тайфун», очевидно, означал то же, что и «тифон», серьезное возмущение воздуха. Пусть с этим разбираются погодные машины, подумал я. К нам это не имело никакого отношения.

– Это нам не поможет, – сказал я.

– Что это значит? – спросила Вирджиния.

– Будет возмущение воздуха.

– О. Нас это не касается, верно?

– Само собой.

Я попробовал другую створку, на которой было написано: «ПИЩА». Когда моя ладонь коснулась дверцы, из стены раздался болезненный скрип, словно башня рыгнула. Дверца приоткрылась, испустив кошмарное зловоние, и закрылась вновь.

«ПОМОЩЬ», – значилось на третьей дверце, и когда я тронул ее, ничего не произошло. Возможно, это было некое древнее устройство для сбора налогов. На мое прикосновение оно никак не отреагировало. Четвертая, более крупная дверца была приоткрыта снизу. «ПРЕДСКАЗАНИЯ», – было написано наверху. Все ясно, по крайней мере, тому, кто знает старый французский. Надпись внизу была более загадочной: «ВСТАВЬТЕ БУМАГУ СЮДА». Я понятия не имел, что это значит.

Я попробовал телепатию. Ничего не произошло. Ветер со свистом проносился мимо нас. Кальциевые шары и шишки перекатывались по мостовой. Я попробовал снова, изо всех сил выискивая следы давно угасших мыслей. В мой разум проник вопль, тонкий, протяжный вопль, не похожий на человеческий. И все.

Быть может, я встревожился. Я не испытывал «страха», но беспокоился за Вирджинию.

Она смотрела в землю.

– Пол, – сказала она, – смотри, разве это не мужская куртка на земле, среди этих забавных штук?

Когда-то я видел в музее древний рентгеновский снимок и знал, что внутри куртки по-прежнему было вещество, из которого состояла внутренняя структура человека. Шар отсутствовал, и я почти не сомневался, что этот человек мертв. Как это могло случиться в прежние времена? Почему Инструментарий это допустил? Но ведь Инструментарий запрещал приближаться к башне с этой стороны. Быть может, нарушителей постигло некое наказание, сути которого я не мог понять.

– Смотри, Пол, – сказала Вирджиния, – я могу просунуть туда руку.

Прежде чем я успел ее остановить, она сунула руку в прямую прорезь с надписью «ВСТАВЬТЕ БУМАГУ СЮДА».

И закричала.

Она не могла вытащить руку.

Я попробовал вытянуть ее, но рука не сдвинулась с места. Вирджиния начала задыхаться от боли. Внезапно ее ладонь высвободилась.

На коже были вырезаны слова. Я сорвал плащ и обернул им руку Вирджинии.

Она всхлипывала, а я размотал ее ладонь. И она увидела слова на коже. Слова на чистом французском гласили: «Ты будешь любить Пола всю свою жизнь».

Вирджиния позволила мне снова перевязать руку плащом, затем подняла лицо для поцелуя.

– Оно того стоило, – сказала она. – Оно стоило всех проблем, Пол. Давай посмотрим, удастся ли нам спуститься. Теперь я знаю.

Я снова поцеловал ее и ободряюще произнес:

– Теперь ты знаешь, не так ли?

– Конечно. – Она улыбнулась сквозь слезы. – Инструментарий не мог подстроить все это. Что за умная старая машина! Это бог или дьявол, как по-твоему, Пол?

Тогда я не знал этих слов и вместо ответа похлопал ее по руке. Мы повернулись, чтобы уйти.

В последний момент я осознал, что сам не попробовал «ПРЕДСКАЗАНИЯ».

– Минуточку, дорогая. Позволь, я оторву от повязки кусочек.

Она терпеливо ждала. Я оторвал кусок размером со свою ладонь, а затем выбрал один из фрагментов бывших людей, разбросанных по земле. Возможно, это была передняя часть руки. Я вернулся, чтобы просунуть ткань в прорезь, но у дверцы сидела огромная птица.

Я попробовал отогнать ее рукой, и она каркнула на меня. Похоже, она угрожала мне криками и острым клювом. Я не мог ее прогнать.

Тогда я попробовал телепатию: Я настоящий человек. Уходи!

Тусклый птичий разум в ответ метнул мне: Нет-нет-нет-нет!

Тогда я с такой силой ударил птицу кулаком, что она свалилась на землю. Отряхнулась среди белого мусора на мостовой, раскинула крылья и позволила ветру унести себя прочь.

Я сунул клочок ткани в прорезь, мысленно сосчитал до двадцати и достал его.

Слова были простыми, но ничего не значили: «Ты будешь любить Вирджинию еще двадцать одну минуту».

Ее радостный голос, уверенный благодаря предсказанию, но по-прежнему срывающийся из-за боли в руке, донесся до меня будто издалека.

– Что там сказано, дорогой?

Случайно-преднамеренно я позволил ветру выхватить у меня обрывок ткани. Он улетел, словно птица. Вирджиния проводила его взглядом.

– О! – разочарованно воскликнула она. – Мы его потеряли! Что там было сказано?

– То же, что и в твоем.

– Но какими словами, Пол? Как она это сказала?

С любовью, и отчаянием, и, быть может, примесью «страха» я солгал ей, нежно прошептав:

– Там было сказано: «Пол всегда будет любить Вирджинию».

Она ликующе улыбнулась мне. Ее коренастая, пышная фигура твердо и радостно противостояла ветру. Она вновь стала пухлой, милой Менеримой, которую я встречал в нашем квартале, когда мы оба были детьми. И не только ею. Она была моей вновь обретенной любовью в нашем вновь обретенном мире. Моей мадемуазелью с Мартиники. Послание было глупым. Судя по пищевой дверце, машина не работала.

– Здесь нет ни еды, ни воды, – сказал я. Вообще-то у перил была лужица, но ветер согнал воду к человеческим структурным элементам, разбросанным по земле, и мне не хватало смелости пить ее.

Вирджиния была так счастлива, что, несмотря на раненую руку и отсутствие воды и пищи, шагала энергично и весело.

Двадцать одна минута, подумал я. Прошло около шести часов. Если мы останемся здесь, то столкнемся с неведомыми опасностями.

Мы быстро двинулись вниз по Бульвару Альфа-Ральфа. Мы посетили Абба-динго и остались «в живых». Я не считал себя «мертвым», но эти слова так долго не имели никакого смысла, что думать их было трудно.

Пандус шел вниз под крутым углом, и мы скакали, точно лошади. Ветер с невероятной силой дул нам в лицо. Это был всего лишь ветер, но слово «труба» я нашел, только когда все закончилось.

Мы не видели башню целиком, лишь стену, к которой нас подвела древняя дорога. Остальные части башни были скрыты облаками, которые трепетали, подобно рваным тряпкам, огибая твердый материал.

Небо было красным с одной стороны и грязно-желтым с другой.

На нас начали падать крупные капли воды.

– Погодные машины сломались! – крикнул я Вирджинии.

Та крикнула что-то в ответ, но ветер унес ее слова. Я повторил фразу про погодные машины. Вирджиния кивнула, тепло и радостно, хотя ветер хлестал ее волосами по лицу, а струи воды пятнали огненно-золотистое платье. Это не имело значения. Она крепко держала меня за руку. Ее счастливое лицо улыбалось мне, пока мы неслись вниз, сопротивляясь уклону пандуса. Ее карие глаза были полны уверенности и жизни. Она увидела, что я смотрю на нее, и поцеловала меня в плечо, не сбившись с шага. Она навсегда была моей девушкой – и знала это.

Вода-сверху, которая, как я позже узнал, была настоящим «дождем», усилилась. Внезапно к ней присоединились птицы. Крупная птица, с силой махая крыльями в ревущем воздухе, повисла перед моим лицом, хотя ее скорость относительно воздушного потока составляла много лиг в час. Она каркнула мне в лицо, и ее унесло ветром. Однако в меня тут же врезалась другая птица. Я посмотрел на нее, но ее тоже подхватил бешеный воздушный поток. Я уловил лишь телепатическое эхо яркого, пустого разума: Нет-нет-нет-нет!

Что теперь? – подумал я. С птичьим советом много не сделаешь.

Вирджиния стиснула мою руку и остановилась.

Я тоже остановился.

Прямо перед нами был разбитый край Бульвара Альфа-Ральфа. Уродливые желтые облака плыли сквозь пролом, будто ядовитые рыбы, спешившие по неведомому делу.

Вирджиния кричала.

Я ее не слышал и наклонился к ней так, что ее губы почти касались моего уха.

– Где Махт? – крикнула она.

Я осторожно подвел ее к левой стороне дороги, где ограждение немного защищало нас от несущегося воздуха, смешанного с водой. Мы оба почти ничего не видели. Я заставил Вирджинию опуститься на колени и сам встал рядом с ней. Вода колотила нас по спинам. Свет стал грязно-бурым.

Видеть мы могли, но видно было немного.

Я хотел остаться под прикрытием ограждения, но Вирджиния толкнула меня локтем. Она желала, чтобы мы что-нибудь сделали с Махтом. Что именно мы могли сделать, я не имел ни малейшего представления. Если он нашел убежище, ему ничего не грозило, но если он снаружи, на этих тросах, яростный напор воздуха скоро столкнет его вниз, и Максимилиана Махта не станет. Он будет «мертв», и его внутренние части будут выцветать где-то на открытой местности.

Вирджиния настаивала.

Мы подобрались к краю.

Подобно пуле, птица метнулась мне в лицо. Я отпрянул. Она коснулась меня крылом. Мою щеку словно обожгло. Я не знал, что перья такие твердые. Должно быть, у всех птиц поврежден мыслительный механизм, раз они нападают на людей на Альфа-Ральфа. Это неподобающее отношение к настоящим людям.

Наконец мы на животах подползли к краю. Я попытался впиться ногтями левой руки в похожий на камень материал ограждения, но он был ровным и держаться было не за что, кроме декоративных канавок. Правой рукой я обхватил Вирджинию. Ползти в такой позе было очень больно, поскольку мое тело до сих пор не оправилось от удара о край дороги на пути вверх. Я помедлил, и Вирджиния вырвалась вперед.

Мы ничего не увидели.

Нас окружал полумрак.

Ветер и вода обрушивались на нас, словно кулаки.

Платье Вирджинии тянуло ее, словно собака хозяйку. Я хотел увести ее под защиту перил, где мы сможем переждать воздушное возмущение.

Внезапно все вокруг залил свет. Это было дикое электричество, которое древние называли молнией. Позже я узнал, что оно часто встречается в областях за пределами радиуса действия погодных машин. Быстрый, яркий свет озарил белое лицо, таращившееся на нас. Он висел на тросах под нами. Его рот был распахнут – видимо, он кричал. Я никогда не узнаю, выражало ли его лицо «страх» или величайшее счастье. Оно было крайне возбужденным. Свет погас, и мне почудилось эхо крика. Я телепатически потянулся к его разуму, но ничего не нашел. Лишь какая-то упрямая, глупая птица отправила мне: Нет-нет-нет-нет-нет!

Вирджиния напряглась и задергалась в моих объятиях. Я позвал ее по-французски. Она не услышала.

Тогда я позвал мысленно.

Там был кто-то еще.

Разум Вирджинии с отвращением швырнул мне: Кошачья девица. Она хочет ко мне прикоснуться!

Вирджиния извернулась. Внезапно в моей правой руке осталась лишь пустота. Даже в тусклом свете я увидел отблеск золотого платья, мелькнувшего над краем пропасти. Потянулся разумом и услышал крик: Пол, Пол, я люблю тебя. Пол… помоги мне!

Ее тело рухнуло вниз, и мысли угасли.

Кем-то еще оказалась К’мелл, которую мы встретили в коридоре.

Я пришла за вами обоими, сказала она мне. Хотя птицам до нее не было дела.

Какое отношение к этому имеют птицы?

Ты их спас. Ты спас их птенцов, которых убивал рыжеголовый человек. Мы все тревожились о том, как вы, настоящие люди, поступите с нами, когда станете свободными. Мы это выяснили. Некоторые из вас плохие и убивают иные виды жизни. Другие – хорошие и защищают жизнь.

И это все, к чему сводится хороший и плохой? – подумал я.

Наверное, мне не стоило терять бдительность. Людям не нужно разбираться в драках, но гомункулам нужно. Их вывели в битвах, и они служили в трудные времена. К’мелл, девушка-кошка, резко ударила меня кулаком в подбородок. У нее не было наркоза, а спустить меня вниз по тросам во время «тайфуна» – даже будучи кошкой – она могла лишь в бессознательном, расслабленном состоянии.

Я очнулся в своей комнате. Я чувствовал себя очень хорошо. Рядом был робот-врач. Он сказал:

– Вы испытали шок. Я уже связался с подкомиссаром Инструментария и могу стереть ваши воспоминания за последние сутки, если вы того пожелаете.

У него было приятное лицо.

Где ревущий ветер? Где воздух, обрушивающийся на нас, подобно камням? Вода, мчащаяся там, где ею не управляют погодные машины? Где золотое платье и безумное, алчущее страха лицо Максимилиана Махта?

Я подумал обо всем этом, но робот-врач, не будучи телепатом, моих мыслей не уловил. Я пристально посмотрел на него и воскликнул:

– Где моя настоящая любовь?

Роботы не могут фыркать, но этот попробовал.

– Голая девушка-кошка с пылающими волосами? Она отправилась на поиски одежды.

Я уставился на него.

В его консервативном механическом умишке варились собственные мерзкие мыслишки.

– Должен признать, сэр, что вы, «свободные люди», действительно меняетесь очень быстро…

Кто будет спорить с машиной? Отвечать было ниже моего достоинства.

Но как насчет другой машины? Двадцать одна минута. Как это могло получиться? Откуда она могла знать? С той машиной мне спорить тоже не хотелось. Должно быть, это была очень мощная старая машина, пережиток эпохи древних войн. Я не собирался выяснять. Некоторые люди называли ее богом. Я никак ее не называю. Я не нуждаюсь в «страхе» и не предлагаю вернуться на Бульвар Альфа-Ральфа.

Но послушай, о сердце мое! Как ты сможешь снова вернуться в кафе?

Вошла К’мелл, и робот-врач вышел.