I

На лайнере и на переправе отношение к Мерсеру было совершенно разным. На лайнере смотрители отпускали шуточки, когда приносили ему пищу.

– Кричи громко и качественно, – посоветовал стюард с крысиным лицом, – и мы будем знать, что это ты, когда в день рождения Императора будут транслировать звуки возмездия.

Другой стюард, толстяк, провел кончиком влажного красного языка по пухлым лиловым губам и сказал:

– Это очевидно, приятель. Если бы вам все время было больно, вы бы все померли. Должно быть, происходит нечто весьма хорошее – помимо как-его-там. Может, ты превращаешься в женщину. Может, расщепляешься на двух людей. Послушай, браток, если там по правде весело, дай мне знать…

Мерсер не ответил. Ему хватало собственных проблем, чтобы дивиться фантазиям извращенцев.

На переправе все было иначе. Биофармацевтический персонал вел себя умело и отстраненно, быстро избавил Мерсера от наручников. У него забрали всю тюремную одежду и оставили ее на лайнере. Когда он, голый, оказался на переправе, его изучили, словно редкое растение или тело на операционном столе. Клиническая ловкость их прикосновений была почти нежной. Они обращались с ним не как с преступником, а как с образцом.

Мужчины и женщины в медицинских халатах смотрели на него так, будто он уже умер.

Он попробовал что-то сказать. Человек, более пожилой и властный, чем другие, твердо и четко произнес:

– Не пытайтесь говорить. Очень скоро я сам с вами побеседую. Сейчас мы проводим предварительный осмотр, чтобы определить ваше физическое состояние. Пожалуйста, повернитесь.

Мерсер повернулся. Санитар протер ему спину очень сильным антисептиком.

– Будет щипать, – предупредил один из лаборантов, – но не очень сильно и не больно. Мы выясняем прочность различных слоев вашей кожи.

Раздраженный таким обезличенным подходом, Мерсер произнес, как раз в тот момент, когда ощутил резкое пощипывание над шестым поясничным позвонком:

– Вы что, не знаете, кто я такой?

– Разумеется, мы знаем, кто вы, – ответил женский голос. – Все это есть в папке в углу. Главный врач позже обсудит с вами ваше преступление, если вы захотите об этом поговорить. А теперь помолчите. Мы проводим кожный тест, и в ваших интересах, чтобы нам не пришлось его затягивать.

Честность заставила женщину добавить:

– Так мы получим лучшие результаты.

Они не теряли времени даром.

Мерсер искоса разглядывал их. Эти люди ничем не походили на демонов в человеческом обличье в преддверье самого ада. Ничто не свидетельствовало о том, что они находятся на спутнике Шайол, последней и величайшей обители возмездия и позора. Эти люди выглядели так же, как медики из его прежней жизни, до того, как он совершил преступление, которому нет названия.

Они переходили от одной процедуры к другой. Женщина в хирургической маске махнула рукой в сторону белого стола.

– Сюда, пожалуйста.

Никто не говорил Мерсеру «пожалуйста» с тех самых пор, как стража схватила его на границе дворца. Он начал выполнять просьбу женщины, но остановился, увидев в передней части стола наручники с мягкой подбивкой.

– Пожалуйста, побыстрее, – сказала женщина. Два или три других сотрудника обернулись к ним.

Второе «пожалуйста» потрясло Мерсера. Он не мог больше молчать. Это были люди, а он сам снова стал личностью. Чувствуя, как голос срывается на визг, он спросил:

– Скажите, мадам, сейчас начнется наказание?

– Здесь никого не наказывают, – ответила женщина. – Это спутник. Ложитесь на стол. Мы проведем первое укрепление кожи, прежде чем вы побеседуете с главным врачом. Тогда вы сможете рассказать ему о своем преступлении…

– Вы знаете, в чем оно состоит? – спросил он почти с радостью.

– Конечно, нет, – сказала она, – но считается, что все, кто попадает сюда, совершили некое преступление. Кто-то так полагает, иначе они бы здесь не оказались. Большинство хочет поговорить о своих личных преступлениях. Но не мешайте мне. Я дерматолог, а на поверхности Шайол вам понадобятся наилучшие результаты, которых мы можем добиться. Ложитесь на стол. И когда будете готовы к беседе с главным, вам найдется, что с ним обсудить, помимо вашего преступления.

Он подчинился.

Еще один человек в маске, предположительно девушка, взял его руки прохладными, нежными пальцами и вдел в мягкие наручники. С ним никогда не проделывали ничего подобного. Он думал, что знает все допросные машины во всей Империи, но это было ничуть на них не похоже.

Санитарка отошла.

– Все готово, сэр и доктор.

– Что вы предпочитаете? – спросила дерматолог. – Сильную боль или пару часов беспамятства?

– С чего мне предпочесть боль? – удивился Мерсер.

– Некоторые экземпляры предпочитают боль к тому моменту, как прибывают сюда, – ответила врач. – Думаю, это зависит от того, что с ними делали прежде. Надо полагать, к вам не применяли наказание сном.

– Нет, – ответил Мерсер, – это меня миновало. И подумал: Я и не знал, что меня что-то миновало.

Он вспомнил последний суд, себя, подключенного к свидетельской трибуне. В помещении с высоким потолком царил полумрак. Яркий голубой свет озарял судейскую коллегию, судейские шапочки казались фантастической пародией на епископальные митры древних времен. Судьи что-то говорили, но он не мог их слышать. На мгновение звукоизоляция дала сбой, и он различил слова одного из них: «Взгляните на это коварное, бледное лицо. Такой человек виновен во всем. Я голосую за Последнюю боль». – «Не за планету Шайол?» – спросил второй голос. «Обиталище дромозоев», – добавил третий голос. «Это ему подойдет», – произнес первый голос. Очевидно, в этот момент один из судебных инженеров заметил, что заключенный подслушивает, и голоса умолкли. Тогда Мерсер подумал, что испытал все, на что способны человеческие жестокость и разум.

Но эта женщина сказала, что к нему не применяли наказание сном. Существовали ли во вселенной люди, которым пришлось хуже, чем ему? Должно быть, на Шайол много людей. Они никогда не возвращались.

Он станет одним из них; будут ли они хвалиться перед ним тем, что совершили, прежде чем попасть в это место?

– Вы сами это попросили, – сказала врач. – Это всего лишь обычное обезболивающее. Когда очнетесь, не паникуйте. Ваша кожа станет толще и крепче в химическом и биологическом смысле.

– Это больно?

– Разумеется, – ответила она. – Но выкиньте это из головы. Мы вас не наказываем. Эта боль – самая обычная, медицинская. Ее испытывает любой, кому требуется много операций. Наказание, если вы предпочитаете так это называть, ждет на Шайол. Наша работа заключается лишь в том, чтобы помочь вам выжить после высадки. В некотором смысле мы заранее спасаем вам жизнь. Если хотите, можете быть нам благодарны. А еще вы избавите себя от множества хлопот, если поймете, что ваши нервные окончания отреагируют на изменения кожи. Будьте готовы к неприятным ощущениям, когда очнетесь. Однако с этим мы тоже справимся. – Она опустила огромный рычаг, и Мерсер отключился.

Он пришел в себя в обычной больничной палате, но не заметил этого. Казалось, он лежит в костре. Он поднял руку, чтобы посмотреть, есть ли на ней языки пламени. Рука выглядела как обычно, разве что немного покраснела и опухла. Он попробовал повернуться. Костер превратился в испепеляющий огненный поток, и он с невольным стоном замер.

– Вы готовы к обезболивающему, – произнес голос.

Это была девушка-медсестра.

– Не двигайте головой, и я дам вам пол-ампера удовольствия, – сказала она. – Тогда кожа перестанет вас беспокоить.

Она надела ему на голову мягкую шапочку. По виду шапочка была металлической, однако на ощупь напоминала шелк.

Он впился ногтями в ладони, чтобы не заметаться по кровати.

– Кричите, если хочется, – сказала медсестра. – Многие так делают. Потребуется пара минут, чтобы шапочка отыскала правую долю вашего мозга.

Она отошла в угол и сделала что-то, чего он не увидел.

Щелкнул переключатель.

Огонь по-прежнему обжигал кожу, он его чувствовал; но внезапно это перестало иметь значение. Его разум переполняло восхитительное наслаждение, которое, пульсируя, изливалось из головы и словно распространялось по нервам. Он бывал во дворцах удовольствия – но никогда не испытывал ничего подобного.

Он хотел поблагодарить девушку и повернулся в постели, чтобы увидеть ее. Почувствовал, как при этом все тело вспыхнуло от боли, но боль эта была далекой. А пульсирующее удовольствие, струившееся из головы вниз по спинному мозгу и нервам, было таким сильным, что боль на его фоне стала слабым, малозначимым сигналом.

Девушка неподвижно стояла в углу.

– Спасибо, сестра, – сказал он.

Она не ответила.

Он пригляделся, хотя непросто было смотреть, когда колоссальное удовольствие пульсировало во всем теле, словно симфония, записанная нервными импульсами. Сосредоточив взгляд на медсестре, он увидел, что на ней тоже мягкая металлическая шапочка.

Он показал на шапочку.

Медсестра залилась румянцем.

– Вы кажетесь мне хорошим человеком, – мечтательно сказала она. – Не думаю, что вы на меня донесете…

Он одарил ее вроде бы дружелюбной улыбкой, но с пульсирующей от боли кожей и исторгающей наслаждение головой трудно было сказать, каково на самом деле выражение его лица.

– Это противозаконно, – сказал он. – Абсолютно противозаконно. Но приятно.

– А как, по-вашему, это переносим мы? – спросила медсестра. – Вы, экземпляры, прибываете сюда, разговариваете, как самые обычные люди, а потом спускаетесь на Шайол. Там с вами происходят ужасные вещи. И станция на поверхности присылает наверх ваши части, снова и снова. Я могу десять раз увидеть вашу голову, быстрозамороженную и готовую к вскрытию, прежде чем истекут мои два года. Вам, заключенным, следует знать, как мы страдаем, – промурлыкала она, по-прежнему расслабленная и довольная под воздействием заряда удовольствия. – Вам следует умирать, как только вы попадаете на поверхность, и не мучить нас своими страданиями. Мы, знаете ли, слышим ваши крики. Они похожи на человеческие даже после того, как Шайол начинает трудиться над вами. Зачем вы это делаете? – Она глупо хихикнула. – Вы причиняете нам такую боль. Неудивительно, что девушка вроде меня вынуждена время от времени прибегать к дозе. Это настоящая сказка, и я ничего не имею против того, чтобы подготовить вас к отправке на Шайол. – Она проковыляла к его кровати. – Пожалуйста, снимите с меня шапочку. У меня не хватит силы воли, чтобы поднять руки.

Мерсер потянулся к шапочке и увидел, что его рука дрожит.

Он коснулся пальцами мягких волос медсестры под шапочкой. Попытался подцепить большим пальцем край шапочки, чтобы снять ее, и понял, что никогда не дотрагивался до столь очаровательной девушки. Почувствовал, что всегда любил ее – и всегда будет любить. Он снял с нее шапочку. Она выпрямилась и, пошатнувшись, ухватилась за стул. Закрыла глаза и глубоко вдохнула.

– Минуту, – произнесла она нормальным голосом. – Минуту спустя я буду в вашем распоряжении. Возможность испытать такой заряд выпадает, лишь когда один из вас получает дозу, чтобы справиться с кожными проблемами.

Она повернулась к зеркалу, чтобы поправить волосы. Стоя спиной к нему, сказала:

– Надеюсь, я ничего не говорила про то, что внизу.

На Мерсере по-прежнему была шапочка. Он любил эту прекрасную девушку, которая надела на него шапочку. И был готов расплакаться при мысли, что она испытала такое же наслаждение, какое сейчас испытывал он. Ни за что на свете он не скажет ничего, что может причинить ей боль. Он был уверен, она хочет услышать, что ничего не говорила про «внизу» – не вела никаких речей про поверхность Шайол, – и потому тепло заверил ее:

– Вы ничего не говорили. Вообще ничего.

Она подошла к постели, наклонилась и поцеловала его в губы. Поцелуй был далеким, как боль: Мерсер ничего не почувствовал. Ниагара пульсирующего удовольствия, ревевшая в его голове, не оставляла места для других ощущений. Но ему понравилась доброта этого поступка. Мрачный, здравый уголок сознания шепнул Мерсеру, что, возможно, это был последний поцелуй женщины в его жизни, однако сейчас это не имело значения.

Медсестра умело поправила шапочку на его голове.

– Ну вот. Вы прелесть. Я собираюсь изобразить забывчивость и оставить шапочку на вас до прихода врача.

Широко улыбнувшись, она стиснула ему плечо и торопливо покинула палату.

Когда она выходила за дверь, подол ее белой юбки красиво взметнулся. Мерсер увидел, что у нее действительно изящные ноги.

Медсестра была милой, но шапочка… лишь она имела значение! Закрыв глаза, он позволил шапочке стимулировать центры удовольствия в мозге. Боль в коже никуда не делась, но он обращал на нее не больше внимания, чем на стул в углу. Она просто была чем-то, присутствовавшим в комнате.

Твердое прикосновение к руке заставило Мерсера открыть глаза.

Властный пожилой мужчина стоял рядом с кроватью и глядел на него с насмешливой улыбкой.

– Она снова это сделала, – сказал старик.

Мерсер покачал головой в знак того, что юная медсестра не сделала ничего дурного.

– Я доктор Вомакт, – сообщил пожилой мужчина, – и сейчас я сниму с вас эту шапочку. Вы снова ощутите боль, но, полагаю, не слишком сильную. У вас будет возможность надеть шапочку еще несколько раз, прежде чем вы покинете это место.

Быстрым, уверенным движением он сорвал шапочку с головы Мерсера.

Кожа тут же вспыхнула огнем, и Мерсера скрутило от боли. Он закричал, потом увидел, что доктор Вомакт спокойно наблюдает за ним.

– Стало… легче, – выдохнул Мерсер.

– Я так и знал, – ответил доктор. – Мне нужно было снять шапочку, чтобы поговорить с вами. Вам предстоит выбрать несколько вещей.

– Да, доктор, – задыхаясь, произнес Мерсер.

– Вы совершили серьезное преступление и отправляетесь на поверхность Шайол.

– Да, – сказал Мерсер.

– Хотите рассказать мне о своем преступлении?

Мерсер вспомнил белые дворцовые стены, залитые вечным солнечным светом, и как тихо мяукали маленькие создания, когда он до них добрался. Он напряг руки, ноги, спину и челюсть и сказал:

– Нет, я не хочу его обсуждать. Это преступление без названия. Против императорской семьи…

– Отлично, – произнес доктор, – это здравый подход. Преступление осталось в прошлом. Впереди вас ждет будущее. Итак, я могу разрушить ваш разум, прежде чем вы отправитесь вниз. Если вы этого захотите.

– Это противозаконно, – заметил Мерсер.

Доктор Вомакт улыбнулся, тепло и уверенно.

– Само собой. Многие вещи идут вразрез с людскими законами. Но есть еще и научные законы. На Шайол ваше тело будет служить науке. Для меня не имеет значения, будет ли это тело обладать разумом Мерсера – или низшего моллюска. Придется оставить вам достаточно рассудка, чтобы тело функционировало, но я могу стереть ваше историческое «я» и дать вашему телу шанс быть счастливым. Выбор за вами, Мерсер. Хотите остаться собой или нет?

Мерсер покачал головой.

– Я не знаю.

– Я рискую, предоставляя вам этот выбор, – заметил доктор Вомакт. – На вашем месте я бы не раздумывал. Внизу весьма скверно.

Мерсер посмотрел в широкое, полное лицо доктора. Он не доверял его добродушной улыбке. Быть может, это была уловка, чтобы усугубить наказание. Жестокость императора вошла в поговорки. Достаточно вспомнить, как он поступил с женой своего предшественника, вдовствующей императрицей госпожой Да. Она была моложе самого императора – а он отправил ее в ссылку хуже смерти. Если Мерсера приговорили к Шайол, с чего этому врачу нарушать правила? Быть может, его самого ввели в заблуждение, и он не знал, что предлагает.

Доктор Вомакт прочел выражение лица Мерсера.

– Ну хорошо. Вы отказываетесь. Желаете забрать рассудок с собой. Меня это устраивает. Вы не на моей совести. Полагаю, от следующего предложения вы тоже откажетесь. Хотите, чтобы я лишил вас глаз, прежде чем вы отправитесь вниз? Без зрения вам будет намного удобней. Я это точно знаю, благодаря голосам, которые мы записываем для предупредительных передач. Я могу перерезать вам зрительные нервы, и ваше зрение никогда не восстановится.

Мерсер качнулся туда-сюда. Жгучая боль превратилась в повсеместный зуд, однако рана в душе была серьезней физического дискомфорта.

– Тоже отказываетесь? – спросил доктор.

– Думаю, да, – ответил Мерсер.

– Тогда мне остается лишь подготовиться. Можете на время оставить шапочку, если желаете.

– Прежде чем я надену шапочку, вы расскажете мне, что происходит внизу? – спросил Мерсер.

– Кое-что, – сказал врач. – Там есть смотритель. Мужчина, но не человеческое существо. Гомункул, созданный из крупного рогатого скота. Он разумен и чрезвычайно добросовестен. Экземпляров вроде вас выпускают на поверхность Шайол. Там обитает особая жизненная форма – дромозои. Когда они заселяют ваше тело, Б’диккат – так зовут смотрителя – вырезает их под анестезией и отправляет наверх. Мы замораживаем культуры тканей, они совместимы почти с любым живым видом, который потребляет кислород. Половина восстанавливающих операций во всей вселенной проводится с использованием зачатков, которые высылают отсюда. Шайол – очень благоприятное место с точки зрения выживания. Вы не умрете.

– Хотите сказать, что меня ждет вечное наказание, – произнес Мерсер.

– Я этого не говорил, – возразил доктор Вомакт. – А если и сказал, то был неправ. Вы не умрете быстро. Я не знаю, сколько вы проживете внизу. Помните, как бы плохо вам ни было, образцы, которые отправляет наверх Б’диккат, помогут тысячам людей во всех населенных мирах. А теперь возьмите шапочку.

– Я бы лучше побеседовал, – ответил Мерсер. – Возможно, другого шанса мне не представится.

Доктор кинул на него странный взгляд.

– Если можете выносить боль, давайте побеседуем.

– Могу ли я совершить там самоубийство?

– Не знаю, – сказал врач. – Такого ни разу не случалось. Хотя, если верить голосам, им бы этого хотелось.

– Кто-нибудь возвращался с Шайол?

– С тех пор как около четырехсот лет назад ее объявили запретной зоной – никто.

– Я смогу говорить с другими людьми?

– Да.

– Кто станет исполнителем наказания?

– Никто, глупец! – воскликнул доктор Вомакт. – Это не наказание. Людям не нравится на Шайол, и, надо полагать, туда лучше отправлять осужденных, а не волонтеров. Но вам никто не будет противостоять.

– Там нет тюремщиков? – проскулил Мерсер.

– Ни тюремщиков, ни законов, ни запретов. Лишь Шайол и Б’диккат, который заботится о вас. Вы по-прежнему хотите сохранить рассудок и зрение?

– Да, – ответил Мерсер. – Я уже достаточно далеко зашел – и могу дойти до самого конца.

– Тогда позвольте мне надеть на вас шапочку, чтобы вы получили вторую дозу, – сказал доктор Вомакт.

Он надел шапочку так же ловко и аккуратно, как и медсестра, но быстрее. Себе он шапочку не взял. Прилив удовольствия напоминал безумное опьянение. Обжигающий кожный зуд отошел на задний план. Доктор был ближе, но даже он не имел значения. Мерсер не боялся Шайол. Импульсы счастья, поступавшие из его мозга, были слишком велики и не оставляли места для страха или боли.

Доктор Вомакт протягивал ему руку.

Мерсер удивился, затем понял, что чудесный, добрый даритель шапочки хотел обменяться с ним рукопожатием, и тоже поднял руку. Она была тяжелой, но счастливой.

Они пожали друг другу руки. Забавно ощущать рукопожатие сквозь двойной слой церебрального удовольствия и кожной боли, подумал Мерсер.

– Прощайте, мистер Мерсер, – сказал доктор. – Прощайте и спокойной вам ночи…

II

Перевалочный спутник был гостеприимным местом. Сотни последовавших часов напоминали долгий, странный сон.

Молодая медсестра еще дважды прокрадывалась в его палату, когда на нем была шапочка, чтобы надеть шапочку на себя. Были ванны, от которых все его тело загрубело. Под действием сильных местных обезболивающих ему выдрали зубы и заменили их протезами из нержавеющей стали. Его облучали ослепительным светом, который изгнал боль из кожи. Его ногти на руках и ногах подверглись специальной обработке и постепенно превратились в грозные когти. Однажды ночью он понял, что точит их об алюминиевый каркас кровати, и увидел глубокие царапины.

Его сознание никогда не прояснялось полностью.

Иногда ему казалось, будто он дома с матерью, будто он снова маленький и ему больно. Иногда, в шапочке, он смеялся в постели при мысли, что людей отправляли сюда в качестве наказания, хотя на самом деле здесь было так весело. Ни судов, ни допросов, ни судей. Кормили хорошо, но он об этом не задумывался; шапочка была лучше. Даже бодрствуя, он был сонным.

Наконец его в шапочке поместили в адиабатический кокон – одноместную ракету, которую можно было запустить с переправы на планету. Все его тело было закрыто, не считая лица.

В комнату вплыл доктор Вомакт.

– Вы сильны, Мерсер! – крикнул доктор. – Очень сильны! Вы меня слышите?

Мерсер кивнул.

– Мы желаем вам всего наилучшего, Мерсер. Что бы ни случилось, помните, что вы помогаете другим людям.

– Я могу взять с собой шапочку? – спросил Мерсер.

Вместо ответа доктор Вомакт сам снял с него шапочку. Два человека закрыли крышку кокона, оставив Мерсера в кромешной тьме. Его сознание начало проясняться, и он забился в своих оболочках.

Затем был гром и вкус крови.

Мерсер пришел в себя в очень холодном помещении – намного холоднее палат и операционных на спутнике. Кто-то осторожно клал его на стол.

Он открыл глаза.

Огромное лицо, в четыре раза больше человеческого, смотрело на него. Колоссальные карие глаза, мягкие и безобидные, как у коровы, двигались туда-сюда, изучая оболочки Мерсера. Лицо принадлежало симпатичному мужчине средних лет, чисто выбритому, с каштановыми волосами, полными, чувственными губами и крупными, но здоровыми желтыми зубами, обнаженными в полуулыбке. Он увидел, что Мерсер открыл глаза, и дружелюбно проревел:

– Я ваш лучший друг. Меня зовут Б’диккат, но в этом имени нет нужды. Просто зовите меня Другом, и я всегда приду вам на помощь.

– Мне больно, – сказал Мерсер.

– Конечно, больно. У вас болит все тело. Падать пришлось долго, – ответил Б’диккат.

– Пожалуйста, дайте мне шапочку, – попросил Мерсер. Точнее, не попросил, а потребовал – ему казалось, будто от этого зависит его личная, внутренняя вечность.

Б’диккат рассмеялся.

– У меня нет шапочек. Иначе я бы сам ими пользовался. По крайней мере, так они думают. Но у меня есть другие вещи, намного лучше. Не бойтесь, друг мой, я вас подлатаю.

Мерсер с сомнением посмотрел на него. Если шапочка одарила его счастьем на переправе, потребуется по меньшей мере электрическая стимуляция мозга, чтобы противостоять пыткам, которые ждут его на поверхности Шайол.

Смех Б’дикката разлетелся по комнате, словно лопнувшая подушка.

– Вы когда-нибудь слышали о кондамине?

– Нет, – сказал Мерсер.

– Это наркотик, настолько сильный, что о нем запрещено упоминать в фармакопеях.

– У вас он есть? – с надеждой спросил Мерсер.

– У меня есть кое-что получше. Суперкондамин. Он назван в честь города в Новой Франции, где его создали. Химики добавили к старой молекуле еще один атом водорода. И это произвело потрясающий эффект. Если вы примете его в вашем нынешнем состоянии, то через три минуты умрете, но эти три минуты покажутся вашему разуму десятью тысячами лет счастья.

Б’диккат выразительно закатил карие коровьи глаза и облизнул пухлые алые губы невероятно длинным языком.

– Тогда какой в нем прок?

– Вы можете его принять, – сказал Б’диккат. – После того, как подвергнетесь воздействию дромозоев снаружи этой хижины. И получите все положительные эффекты и ни одного отрицательного. Хотите кое-что увидеть?

А что мне остается? – мрачно подумал Мерсер. Или он считает, что я тороплюсь к кому-то на чай?

– Выгляните в окно, – предложил Б’диккат, – и скажите, что вы видите.

Воздух был прозрачным. Поверхность планеты напоминала пустыню, имбирно-желтую с зелеными полосами в тех местах, где рос лишайник и низкие кусты, очевидно, скрючившиеся и прижавшиеся к земле под воздействием сильных суховеев. Пейзаж был однообразным. В двух-трех сотнях ярдов виднелось скопление ярко-розовых объектов, которые казались живыми, однако Мерсер не мог достаточно хорошо их разглядеть. Еще дальше, на правом краю его поля зрения, была статуя в виде огромной человеческой ступни высотой с шестиэтажное здание. Мерсер не видел, к чему присоединяется эта ступня.

– Я вижу большую ногу, – сказал он, – но…

– Но что? – перебил Б’диккат, словно огромный ребенок, скрывающий кульминацию понятной ему одному шутки. Несмотря на свои размеры, в сравнении с пальцами колоссальной ноги он казался карликом.

– Но это не может быть настоящая нога, – сказал Мерсер.

– Может, – ответил Б’диккат. – Это ход-капитан Альварез, который открыл эту планету. Прошло шесть сотен лет, а он по-прежнему в неплохой форме. Конечно, теперь он по большей части дромозой, но, думаю, внутри него еще сохранились искры человеческого разума. Знаете, что я делаю?

– Что? – спросил Мерсер.

– Впрыскиваю ему шесть кубиков суперкондамина, а он для меня фыркает. И это по-настоящему счастливое негромкое пофыркивание. Посторонний может принять его за извержение вулкана. Вот на что способен суперкондамин. И вы его получите вдоволь. Вы счастливчик, Мерсер. У вас есть я – и моя игла. Я делаю всю работу, а все удовольствие достается вам. Приятный сюрприз, согласитесь.

Ты лжешь! – подумал Мерсер. Лжешь! Откуда тогда берутся крики, которые транслируют в День возмездия? Зачем доктор предложил убить мой мозг и лишить меня глаз?

Человек-бык печально, с обидой посмотрел на него и очень грустно произнес:

– Вы мне не верите.

– Это не так, – возразил Мерсер, пытаясь быть дружелюбным, – но мне кажется, вы что-то недоговариваете.

– Разве что по мелочи, – ответил Б’диккат. – Вы будете дергаться при контакте с дромозоями. Вам будет не по себе, когда у вас начнут расти новые части тела – головы, почки, руки. Один парень отрастил тридцать восемь ладоней за один сеанс снаружи. Я их все отрезал, заморозил и отправил наверх. Я хорошо забочусь обо всех вас. Возможно, некоторое время вы будете кричать. Но помните, просто зовите меня Другом – и я буду держать для вас наготове величайшее удовольствие во вселенной. А теперь хотите яичницу? Я сам не ем яиц, но большинству настоящих людей они нравятся.

– Яйца? – переспросил Мерсер. – Какое отношение к этому имеют яйца?

– Никакого. Это просто лакомство для вас, людей. Набейте чем-то желудок, прежде чем отправитесь наружу. Так вы легче перенесете первый день.

Не веря своим глазам, Мерсер смотрел, как здоровяк достает из холодильника два драгоценных яйца, ловко разбивает на сковородку и ставит ее в тепловое поле в центре стола, на котором очнулся Мерсер.

– Друг, да? – Б’диккат ухмыльнулся. – Видите, я хороший друг. Помните об этом, когда отправитесь наружу.

Час спустя Мерсер отправился наружу.

Испытывая странную умиротворенность, он стоял в дверях. Б’диккат добродушно подтолкнул его, мягко, словно подбадривал.

– Не заставляй меня надевать мой свинцовый костюм, дружище. – Мерсер видел этот костюм, размером со стандартную кабину космического корабля, на стене в соседней комнате. – Когда я закрою эту дверь, откроется внешняя. Просто иди наружу.

– Но что будет дальше? – спросил Мерсер. Страх ворочался у него в желужке и щекотал горло изнутри.

– Не начинай снова, – ответил Б’диккат. Целый час он отмахивался от вопросов Мерсера про внешний мир. Карта? Б’диккат рассмеялся. Пища? Велел не тревожиться. Другие люди? Они там будут. Оружие? Зачем? Снова и снова Б’диккат повторял, что он друг Мерсера. Что случится с Мерсером? То же, что и со всеми остальными.

Мерсер вышел наружу.

Ничего не произошло. День был прохладный. Ветер мягко овевал его загрубелую кожу.

Мерсер нерешительно осмотрелся.

Огромное тело капитана Альвареза занимало большую часть пейзажа справа. Мерсер не хотел с ним связываться. Он оглянулся на хижину. Б’дикката у окна не было.

Мерсер медленно зашагал вперед.

На земле что-то сверкнуло, будто Солнце отразилось от осколка стекла. Мерсер ощутил укол в бедро, словно легкое касание острым инструментом, и потер это место рукой.

Казалось, небо рухнуло на него.

Боль – не просто боль, живая пульсация – пронеслась от бедра к правой ступне. Достигла грудной клетки, и Мерсер утратил возможность дышать. Он упал, и земля причинила ему боль. На гостеприимном спутнике не было ничего подобного. Он лежал под открытым небом, стараясь не дышать, но все равно дышал. С каждым вдохом боль двигалась в его горле. Он растянулся на спине, глядя на Солнце. И наконец заметил, что оно бело-фиолетовое.

Не было смысла даже думать позвать на помощь. Он лишился голоса. Щупальца боли извивались у него внутри. Поскольку он не мог перестать дышать, то сосредоточился на том, чтобы поглощать воздух самым безболезненным способом. Глубокие вдохи требовали слишком больших усилий. Крошечные глотки причиняли наименьшую боль.

Пустыня вокруг казалась вымершей. Он не мог повернуть голову, чтобы взглянуть на хижину. Это оно? – подумал он. Такая вечность и есть наказание на Шайол?

Рядом раздались голоса.

Два лица, гротескно розовых, смотрели на него. Возможно, они принадлежали людям. Мужчина казался вполне нормальным, если не считать двух носов, росших бок о бок. Женщина была невероятно уродлива. На каждой щеке у нее было по груди, а со лба свисали грозди маленьких пальчиков, похожих на младенческие.

– Красавчик, – сказала женщина. – Новенький.

– Идем, – сказал мужчина.

Они подняли Мерсера на ноги. У него не осталось сил сопротивляться. Когда он попробовал заговорить, изо рта донеслось хриплое карканье, напоминавшее крик отвратительной птицы.

Незнакомцы с легкостью тащили его. Он видел, что его волокут к скоплению розовых объектов.

Когда объекты приблизились, Мерсер понял, что это люди. Точнее, когда-то были люди. Мужчина с клювом фламинго щипал собственное тело. На земле лежала женщина; у нее была одна голова, но вдобавок к основному телу из шеи вбок росло обнаженное тело мальчика. Это мальчишеское тело, чистое, новое, бессильно-неподвижное, не шевелилось и лишь слабо дышало. Мерсер огляделся. Единственным одетым человеком был мужчина в криво наброшенном пальто. Мерсер уставился на него, осознав, что у мужчины два – или три? – желудка, которые росли снаружи на его животе. Пальто удерживало их на месте. Прозрачная брюшина казалась очень хрупкой.

– Новенький, – сообщила тащившая Мерсера женщина. Они с двуносым мужчиной опустили его на землю.

Группа лежала на земле.

Мерсер в оцепенении лежал вместе с ними.

Старческий голос произнес:

– Боюсь, скоро нас будут кормить.

– О нет! Слишком рано! Только не это! – запротестовала группа.

– Приглядитесь к большому пальцу горы! – продолжил старик.

Обреченное бормотание подтвердило, что они тоже это видят.

Мерсер попробовал спросить, о чем речь, но смог лишь каркнуть.

Женщина – если это была женщина – подползла к нему на ладонях и коленях. Помимо обычных рук у нее росли ладони по всему туловищу и до середины бедер. Некоторые выглядели старыми и усохшими, другие – новыми и розовыми, как младенческие пальчики на лице притащившей Мерсера женщины. Женщина с ладонями крикнула ему, хотя кричать не было никакой необходимости:

– Идут дромозои. В этот раз будет больно. Когда обвыкнешься, сможешь зарыться. – Она махнула в сторону холмиков, окружавших группу людей, и сказала: – Они зарылись.

Мерсер снова каркнул.

– Не волнуйся, – сказала покрытая руками женщина и ахнула, когда ее коснулась вспышка света.

Свет коснулся и Мерсера. Боль была такой же, как при первом контакте, но настойчивей. Он почувствовал, как широко раскрываются глаза, когда странные ощущения привели его к неизбежному выводу: эти огни, эти существа, эти чем-бы-они-ни-были кормили и формировали его тело.

Их разум – при его наличии – не был человеческим, но их мотивы были очевидны. Между уколами боли Мерсер чувствовал, как они наполняют его желудок, добавляют воду в кровь, выводят воду из почек и мочевого пузыря, массируют сердце, сокращают и расширяют за него легкие.

За каждым их действием стояло доброе, хорошее намерение.

И каждое действие причиняло боль.

Внезапно, словно поднявшееся в воздух облако насекомых, они исчезли. Мерсер услышал шум где-то снаружи – бездумный, ревущий каскад отвратительных звуков. Начал оглядываться. И шум стих.

Это был его собственный крик. Крик безумца, перепуганного пьяницы, животного, лишившегося способности понимать и мыслить логически.

Замолчав, он обнаружил, что снова может говорить.

К нему подошел мужчина, голый, как и все прочие. Его голова была насквозь пробита шипом. Кожа с обеих сторон зарубцевалась.

– Здравствуй, друг, – сказал мужчина с шипом.

– Привет, – ответил Мерсер. В таком месте это обыденное слово прозвучало глупо.

– Ты не можешь убить себя, – сообщил мужчина с шипом в голове.

– Нет, можешь, – возразила покрытая руками женщина.

Мерсер обнаружил, что изначальная боль прошла.

– Что со мной происходит?

– Ты получил новую часть, – ответил мужчина с шипом. – Они всегда делают нам новые части. Время от времени Б’диккат приходит и отрезает их, кроме тех, что нужно еще немного подрастить. Как у нее. – Он кивнул на женщину, из шеи которой росло тело мальчика.

– И все? – спросил Мерсер. – Уколы из-за новых частей и пощипывание из-за кормления?

– Нет, – ответил мужчина. – Иногда им кажется, что мы слишком холодные, и они наполняют нас изнутри огнем. Или им кажется, что мы слишком горячие, и тогда они нас замораживают, нерв за нервом.

– А иногда им кажется, что мы несчастны, – подала голос женщина с телом мальчика, – и тогда они пытаются заставить нас быть счастливыми. По-моему, это самое страшное.

– А вы… вы единственные люди… – запинаясь, произнес Мерсер. – То есть единственное стадо?

Человек с шипом закашлялся, вместо того чтобы рассмеяться.

– Стадо! Забавно. Тут полно людей. Большинство закапывается. Здесь те, кто по-прежнему может говорить. Мы держимся вместе. Так Б’диккат чаще нас посещает.

Мерсер начал задавать очередной вопрос, но тут силы его покинули. День выдался слишком насыщенным.

Земля качнулась, словно палуба корабля на воде. Небо почернело. Падая, Мерсер почувствовал, как кто-то подхватил его и уложил на землю. А потом пришел милосердный, волшебный сон.

III

За неделю он хорошо познакомился с группой. Они были рассеянными людьми. Никто не знал даже, когда сверкнет дромозой и добавит тебе новую часть тела. Мерсера больше не жалили, но порез, который он получил прямо возле хижины, затвердевал. Шипоголовый взглянул на него, когда Мерсер смущенно расстегнул ремень и спустил штаны, чтобы продемонстрировать рану.

– Это голова, – сказал шипоголовый. – Целая голова ребенка. Наверху обрадуются, когда Б’диккат пришлет ее им.

Группа даже попыталась устроить его общественную жизнь. Они познакомили Мерсера с девушкой. Та отращивала тело за телом: ее таз превратился в плечи, а таз этого тела – в следующие плечи, и так до тех пор, пока она в длину не достигла пяти людей. Лицо девушки осталось нетронутым. Она пыталась быть с Мерсером дружелюбной.

Он был так шокирован, что зарылся в мягкую, сухую, сыпучую почву и провел там, как ему казалось, сотню лет. Позже он узнал, что прошло меньше суток. Когда он выбрался на поверхность, длинная многотелая девушка поджидала его.

– Не стоило вылезать только ради меня, – сказала она.

Мерсер стряхнул с себя грязь и огляделся. Фиолетовое солнце садилось, небо было расчерчено синими и темно-синими полосами и хвостами оранжевого заката.

Он посмотрел на девушку.

– Я вылез не ради тебя. Нет смысла лежать там и ждать следующего раза.

– Я хочу кое-что тебе показать, – сказала она и кивнула на приземистую кочку. – Выкопай ее.

Мерсер оглядел девушку. Она казалась приветливой. Пожав плечами, он атаковал почву своими мощными когтями. С грубой кожей и толстыми ногтями на кончиках пальцев было легко рыть по-собачьи. Земля летела у него из-под рук. Внизу, в вырытой яме, показалось что-то розовое. Он стал копать аккуратнее.

Мерсер знал, что увидит.

Это был спящий человек. Лишние руки росли на одной стороне его тела ровными рядами. Другая сторона казалась нормальной.

Мерсер повернулся к многотелой девушке, которая подползла ближе.

– Это то, что я думаю?

– Да, – ответила она. – Доктор Вомакт выжег ему мозг. И лишил его зрения.

Мерсер сел на землю и посмотрел на девушку.

– Ты велела мне сделать это. Теперь объясни зачем.

– Чтобы ты увидел. Чтобы узнал. Чтобы задумался.

– И все? – спросил Мерсер.

Внезапно девушка изогнулась. Грудные клетки на всех ее телах всколыхнулись, и Мерсер подивился тому, как в них попадает воздух. Он не испытывал к ней жалости; он не испытывал жалости ни к кому, кроме самого себя. Когда приступ прошел, девушка смущенно улыбнулась.

– Мне только что дали новый имплантат.

Мерсер мрачно кивнул.

– Что на этот раз? Рука? Вроде бы у тебя их достаточно.

– Ах, эти, – ответила она, посмотрев на свои многочисленные торсы. – Я обещала Б’диккату, что дам им вырасти. Он хороший. Но этот человек, незнакомец, которого ты выкопал. Взгляни на него. Кому приходится лучше, ему или нам?

Мерсер уставился на девушку.

– Ради этого ты велела мне его выкопать?

– Да, – сказала девушка.

– И ты ждешь от меня ответа?

– Нет, – сказала девушка. – Не сейчас.

– Кто ты? – спросил Мерсер.

– Здесь мы об этом не спрашиваем. Это не имеет значения. Но поскольку ты новичок, я отвечу. Когда-то я была госпожой Да, мачехой императора.

– Ты! – воскликнул он.

Она печально улыбнулась.

– Ты столь неопытен, что по-прежнему думаешь, будто это что-то значит! Но я скажу тебе нечто более важное. – Она умолкла, прикусив губу.

– Что? – поторопил ее Мерсер. – Лучше скажи, пока меня не укусили снова. После этого я еще долго не смогу думать или говорить. Скажи сейчас.

Госпожа Да приблизила свое лицо к его лицу. Она по-прежнему была красива, даже в тлеющем оранжевом свете садящегося фиолетового солнца.

– Люди не живут вечно.

– Да, я знаю, – ответил Мерсер.

– Поверь в это, – приказала госпожа Да.

На темной равнине сверкнули огни, еще далекие.

– Заройся, заройся на ночь, – сказала она. – Они могут тебя пропустить.

Мерсер начал рыть. Покосился на человека, которого откопал. Безмозглое тело забиралось обратно в почву, двигаясь плавно, как морская звезда под водой.

Пять или семь дней спустя по стаду пронесся крик.

Мерсер сошелся с получеловеком, у которого не было нижней части тела и чьи внутренности удерживало нечто вроде полупрозрачного пластикового бандажа. Получеловек научил его лежать тихо, когда являлись дромозои со своими неминуемыми добрыми миссиями.

– С ними нельзя бороться, – сказал получеловек. – Они сделали Альвареза огромным, как гора, чтобы он не мог пошевелиться. А теперь пытаются сделать нас счастливыми. Они кормят нас, чистят нас и подлизываются к нам. Лежи неподвижно. И не тревожься о криках. Мы все кричим.

– Когда мы получим наркотик? – спросил Мерсер.

– Когда придет Б’диккат.

Б’диккат пришел в тот же день, толкая перед собой нечто вроде саней на колесах. Полозья позволяли им преодолевать холмы, колеса – ровную поверхность.

Еще до его прибытия стадо развело бурную деятельность. Повсюду люди выкапывали спящих. Когда Б’диккат наконец достиг стойбища, число спящих розовых тел – мужчин и женщин, молодых и старых – в два раза превышало число бодрствующих. Спящие выглядели не лучше и не хуже бодрствующих.

– Поторапливайтесь! – сказала госпожа Да. – Он не сделает нам укол, пока все не будут готовы.

Б’диккат был в своем тяжелом свинцовом костюме.

Он поднял руку в дружеском приветствии, словно отец, вернувшийся домой с подарками для детишек. Стадо собралось вокруг него, но держалось на почтительном расстоянии.

Б’диккат залез в сани. Достал бутылку с ремнями и надел ее на плечи. Защелкнул замки на лямках. Из бутылки свисала трубка. Посередине трубки был маленький гидравлический насос, а на конце – блестящая игла для подкожных инъекций.

Закончив приготовления, Б’диккат жестом велел стаду приблизиться. Они подошли, сияя от счастья. Он прошел сквозь их ряды к женщине, из шеи которой росло тело мальчика. Механический голос Б’дикката грянул из колонки, располагавшейся сверху на костюме:

– Хорошая девочка. Умница. Ты получишь большой подарок.

Он воткнул в нее иглу и держал так долго, что Мерсер увидел воздушный пузырь, плывший от насоса к бутылке.

Потом Б’диккат занялся остальными, одаривая их громогласными словами, с невероятной грацией перемещаясь между людьми. Сверкая иглой, он делал им подкожные инъекции под давлением. Люди садились или ложились на землю, словно в полусне.

Б’диккат узнал Мерсера.

– Привет, дружище. Теперь ты сможешь повеселиться. В хижине тебя бы это убило. У тебя есть для меня что-нибудь?

Мерсер начал заикаться, не понимая, о чем говорит Б’диккат, и двуносый мужчина ответил за него:

– Думаю, у него есть отличная детская голова, но она еще недостаточно большая.

Мерсер даже не заметил прикосновения иглы к руке.

Б’диккат повернулся к следующей группке людей, когда Мерсера накрыл суперкондамин.

Он хотел побежать вслед за Б’диккатом, обнять свинцовый скафандр, сказать Б’диккату, что любит его. Мерсер споткнулся и упал, но не почувствовал боли.

Многотелая девушка лежала рядом с ним.

– Разве это не чудесно? – спросил ее Мерсер. – Ты прекрасна, прекрасна, прекрасна. Я так счастлив быть здесь.

Покрытая руками женщина подошла и села рядом с ними. Она излучала тепло и радушие. Мерсер нашел ее внешность неординарной и очаровательной. Он скинул с себя одежду. Казалось глупым и заносчивым носить одежду, когда все эти милые люди были раздеты.

Женщины лепетали и мурлыкали над ним.

Уголком сознания он понимал, что они не произносят слов, лишь выражают эйфорию наркотика, столь мощного, что его запретили в известной вселенной. Но большая часть его сознания испытывала счастье. Он задумался, отчего некоторым выпал шанс посетить столь замечательную планету. Хотел обсудить это с госпожой Да, но запутался в словах.

Мерсер ощутил болезненный укол в живот. Наркотик бросился на боль и поглотил ее. Это напоминало шапочку в госпитале, но было в тысячу раз лучше. Боль исчезла, хотя поначалу казалась невыносимой.

Он заставил себя сосредоточиться. Сфокусировал мысли и сказал двум дамам, что лежали, розовые и обнаженные, рядом с ним в пустыне.

– Это был хороший укус. Быть может, я отращу еще одну голову. Вот Б’диккат обрадуется!

Госпожа Да привела верхнее тело в вертикальное положение.

– Я тоже сильная, – сказала она. – И могу говорить. Запомни, парень, запомни. Люди не живут вечно. Мы тоже можем умереть, можем умереть, как обычные люди. Я так верю в смерть!

Мерсер улыбнулся ей сквозь свое счастье.

– Конечно, можешь. Но разве не приятно…

Тут он почувствовал, как немеют губы и обмякает разум. Он был в полном сознании, но не хотел ничего делать. В этом прекрасном месте, среди этих общительных, привлекательных людей он сидел и улыбался.

Б’диккат стерилизовал свои ножи.

Мерсер задумался, сколько длится действие суперкондамина. Он перенес процедуры дромозоев без криков и движения. Нервная агония и кожный зуд были чем-то, происходящим поблизости, но не имеющим значения. Он наблюдал за своим телом с отстраненным, небрежным интересом. Госпожа Да и покрытая руками женщина остались рядом с ним. Долгое время спустя получеловек подполз к их группке на своих мощных руках. Сонно, дружелюбно моргнул и вернулся в расслабленный ступор, из которого вышел. Однажды Мерсер увидел, как восходит солнце, на секунду прикрыл глаза, а когда снова открыл их, над ним сияли звезды. Время лишилось смысла. Дромозои кормили его своим таинственным способом; наркотик отменил потребность тела в цикличности.

Наконец он ощутил, как возвращается внутренняя боль.

Боль осталась прежней; он сам изменился.

Он знал все события, которые могли произойти на Шайол. Хорошо помнил их по периоду счастья. Прежде он их замечал – а теперь чувствовал.

Он попытался спросить госпожу Да, как долго на них действовал наркотик и сколько придется ждать новой дозы. Она улыбнулась ему с доброжелательной, отстраненной радостью; очевидно, ее многочисленные торсы, вытянувшиеся на земле, обладали способностью дольше сохранять наркотик. Она желала ему добра, но была неспособна говорить.

Получеловек лежал на земле, артерии красиво пульсировали за полупрозрачной пленкой, защищавшей его брюшную полость.

Мерсер стиснул плечо получеловека.

Тот проснулся, узнал Мерсера и одарил его довольной, сонной улыбкой.

– «Утро доброе тебе, мальчик мой». Это из пьесы. Ты когда-нибудь видел пьесу?

– Ты имеешь в виду карточную игру?

– Нет, – ответил получеловек, – что-то вроде зрительной машины, в которой сцены исполняют настоящие люди.

– Я никогда такого не видел, но… – начал Мерсер.

– Но ты хотел спросить, когда вернется Б’диккат с иглой.

– Да, – подтвердил Мерсер, немного стыдясь своей откровенности.

– Скоро, – сказал получеловек. – Вот почему я вспомнил пьесы. Мы все знаем, что должно произойти, и знаем, когда это произойдет. Знаем, как поступят манекены, – он обвел рукой холмики, в которых спали люди без мозга, – и знаем, что спросят новые люди. Но никогда не знаем, сколько продлится сцена.

– Что такое «сцена»? – спросил Мерсер. – Название иглы?

Получеловек рассмеялся почти искренне.

– Нет, нет, нет. У тебя на уме одни удовольствия. Сцена – это часть пьесы. Я хочу сказать, что мы знаем порядок событий, но у нас нет часов, и никто не заботится считать дни или вести календарь, а времена года здесь не выражены, и потому никто не знает, сколько длится то или иное событие. Боль кажется краткой, а наслаждение – долгим. Я склонен считать, что и то и другое занимает около двух земных недель.

В прежней жизни Мерсер не был начитанным и не знал, что такое «земная неделя», но больше он от получеловека ничего не добился. Получеловек получил дромозойный имплантат, покраснел и бессмысленно крикнул Мерсеру:

– Вытащи его из меня, идиот! Вытащи!

На глазах у беспомощного Мерсера он перекатился на бок, повернувшись к Мерсеру грязной розовой спиной, и хрипло, тихо заплакал.

Сам Мерсер не мог сказать, сколько прошло времени, прежде чем вернулся Б’диккат. Может, несколько дней. А может, несколько месяцев.

Б’диккат снова расхаживал среди них, подобно отцу; они снова толпились вокруг, подобно детям. На этот раз Б’диккат довольно улыбнулся при виде маленькой головы, выросшей на бедре Мерсера, – головы спящего ребенка, покрытой светлыми волосами, с изящными бровями над сомкнутыми веками. Мерсер получил благословенный укол.

Когда Б’диккат отрезал голову с бедра Мерсера, тот почувствовал, как хрустит под ножом хрящ, которым голова крепилась к его телу. Увидел, как сморщилось детское лицо. Ощутил далекую, холодную вспышку не имевшей значения боли, когда Б’диккат обработал рану едким антисептиком, который мгновенно остановил кровотечение.

В следующий раз у него из груди выросли две ноги.

Потом очередная голова, рядом с его собственной.

Или это было после туловища и ног – от пояса до кончиков пальцев – маленькой девочки, которые выросли у него на боку?

Он забыл порядок.

Он не считал времени.

Госпожа Да часто ему улыбалась, но в этом месте не было любви. Она лишилась своих лишних торсов. В периоды между уродствами она была красивой, статной женщиной, но самой приятной частью их отношений был ее шепот. Тысячи раз она шептала ему, с улыбкой и надеждой: «Люди не живут вечно».

Она находила в этом большое утешение, хотя Мерсер не видел в ее словах смысла.

Так события шли своей чередой, облик жертв менялся, прибывали новые. Иногда Б’диккат грузил новичков, чьи тела с выжженным мозгом спали вечным сном, на наземную тележку, чтобы отвезти в другое стадо. Тела бились и стонали без слов, когда их жалили дромозои.

В конце концов, Мерсеру удалось проследовать за Б’диккатом до двери хижины. Чтобы совершить это, ему пришлось бороться с суперкондаминовым счастьем. Только воспоминания о былой боли, потрясении и растерянности убедили его, что если не задать Б’диккату вопрос, когда он, Мерсер, счастлив, то в минуту нужды у него не окажется ответа. Сражаясь с удовольствием, он попросил Б’дикката проверить записи и сказать, сколько Мерсер здесь пробыл.

Б’диккат неохотно согласился, но не вышел на улицу. Он говорил с Мерсером через систему общественного оповещения, и его громогласный голос разносился над пустой равниной, так, что розовое стадо говорящих людей слабо шевелилось в своей радости и гадало, что им хочет сообщить друг Б’диккат. Его слова они сочли чрезвычайно мудрыми, хотя и не поняли их, поскольку это был всего лишь период времени, проведенный Мерсером на Шайол:

– В стандартных единицах… восемьдесят четыре года, семь месяцев, три дня, два часа и одиннадцать с половиной минут. Удачи, приятель.

Мерсер отвернулся.

Тайный уголок его сознания, оставшийся здравым, невзирая на счастье и боль, гадал, что заставляло человека-быка сидеть на Шайол? Что делало его счастливым без суперкондамина? Был ли Б’диккат фанатично предан своему долгу – или надеялся однажды вернуться на родную планету, к семейству маленьких коровьих людей, похожих на него самого? Вопреки своему счастью Мерсер всплакнул о загадочной судьбе Б’дикката. Со своей собственной судьбой он смирился.

Он вспомнил, как в последний раз ел – настоящие яйца с настоящей сковородки. Дромозои поддерживали в нем жизнь, но каким образом, он не знал.

Мерсер поплелся обратно к стаду. Госпожа Да, обнаженная на пыльной равнине, приветливо махнула ему рукой и жестом пригласила сесть рядом с ней. Их окружали квадратные мили незанятого пространства, но он оценил доброту ее порыва.

IV

Шли годы – если это были годы. Земля Шайол не менялась.

Иногда до стада людей доносилось слабое бульканье гейзеров; те, кто мог говорить, утверждали, что это дышит капитан Альварез. День сменял ночь, но не было смены ни времен года, ни поколений людей, ни урожаев. Время замерло, и удовольствие настолько переплелось с потрясениями и болью от укусов дромозоев, что слова госпожи Да обрели смутный смысл.

Люди не живут вечно.

Ее утверждение было надеждой, а не истиной, в которую они могли поверить. Им не хватало мудрости, чтобы следить за движением звезд, обмениваться именами, создавать из личного опыта общее знание. Эти люди не мечтали о бегстве. Они видели старомодные химические ракеты, взлетавшие с поля за хижиной Б’дикката, но не строили планов о том, чтобы спрятаться среди замороженного урожая видоизмененной плоти.

Давным-давно какой-то заключенный, не из числа тех, что находились здесь сейчас, попытался написать письмо. Он писал на камне. Мерсер, как и некоторые другие, прочел это письмо, но никто не знал автора. Да никому и не было до него дела.

Выцарапанное на камне письмо было посланием домой. Первые строки по-прежнему можно было разобрать: «Когда-то, как и ты, в конце дня я выходил в окно и позволял ветрам мягко нести меня к моему жилищу. Когда-то, как и у тебя, у меня была одна голова и две руки с десятью пальцами. Передняя часть моей головы называлась лицом, и с его помощью я мог говорить. Теперь я могу лишь писать – и лишь когда избавляюсь от боли. Когда-то, как и ты, я ел пищу, пил жидкость, обладал именем. Я не помню имени, которым обладал. Ты, кто читает это письмо, ты можешь встать. Я не могу даже этого. Я только жду огней, которые обеспечат меня пищей, молекула за молекулой, а потом извлекут ее. Не думай, что я несу наказание. Это место – не кара. Это нечто иное».

Члены розового стада так и не смогли решить, что значит «нечто иное».

Любопытство в них давным-давно умерло.

Потом настал день маленьких людей.

Это было время – не час и не год, что-то среднее, – когда госпожа Да и Мерсер сидели, онемев от счастья, исполненные суперкондаминовой радости. Им нечего было сказать друг другу: наркотик говорил за них.

Неприятный рев, донесшийся из хижины Б’дикката, заставил их слабо пошевелиться.

Эти двое, вместе с парой других, посмотрели на колонку системы общественного оповещения.

Госпожа Да заставила себя заговорить, хотя это дело было слишком ничтожным для слов.

– Я полагаю, – сказала она, – что когда-то это называли боевой тревогой.

И они погрузились обратно в свое блаженство.

К ним подполз мужчина с двумя рудиментарными головами, росшими рядом с его собственной. Все три головы казались очень счастливыми, и Мерсер решил, что с его стороны очень мило предстать перед ними в столь эксцентричном обличье. В пульсирующем сиянии суперкондамина Мерсер пожалел, что не воспользовался возможностью, когда его разум был ясным, и не спросил, кем был этот мужчина прежде. Тот сам ответил на этот вопрос. Усилием воли заставив веки подняться, он отдал госпоже Да и Мерсеру ленивую пародию на воинскую честь и представился:

– Суздаль, мадам и сэр, бывший капитан крейсера. Объявлена тревога. Хочу доложить, что я… я… я не вполне готов к битве.

И он уснул.

Мягкий, но безапелляционный голос госпожи Да заставил его глаза вновь открыться.

– Капитан, почему здесь объявили тревогу? Зачем вы к нам пришли?

– Вы, мадам, и этот господин с ушами кажетесь достойнейшими представителями нашей группы. Я подумал, у вас будут приказы.

Мерсер огляделся в поисках господина с ушами. Им оказался он сам. Тогда его лицо было почти полностью скрыто порослью новеньких ушек, но он не обращал на них внимания, разве что ожидал, что Б’диккат в должный срок срежет их, и дромозои наградят его чем-то иным.

Доносившийся из хижины шум достиг пронзительной оглушительности.

Многие члены стада зашевелились.

Некоторые открыли глаза, огляделись, пробормотали: «Это шум», – и вернулись к счастливым суперкондаминовым грезам.

Дверь хижины распахнулась.

Б’диккат выбежал наружу без своего костюма. Они никогда не видели его снаружи без защитного металлического костюма.

Б’диккат кинулся к ним, безумно огляделся, узнал госпожу Да и Мерсера, подхватил обоих, зажал под мышками и побежал обратно к хижине. Швырнул людей через двойную дверь. Они приземлились с кошмарным грохотом и развеселились от силы удара. Затем соскользнули по наклонному полу в комнату. Несколько секунд спустя появился Б’диккат.

– Вы люди – или были ими, – рявкнул он. – Вы понимаете людей. Я лишь подчиняюсь им. Но этому я подчиняться не стану. Взгляните!

На полу лежали четыре прекрасных человеческих ребенка. Двое младших, судя по всему, были близнецами лет двух. Двое старших – девочкой лет пяти и мальчиком лет семи. У всех были запавшие веки. У всех виднелись тонкие красные линии на висках, а сбритые волосы показывали, как был удален мозг.

Не обращая внимания на опасность дромозоев, Б’диккат стоял рядом с госпожой Да и Мерсером и кричал:

– Вы настоящие люди! Я – всего лишь корова. Я исполняю свой долг. Но это в него не входит. Это дети.

Уцелевшие мудрые уголки разума Мерсера испытали шок и неверие. Было трудно не упустить это чувство, ведь суперкондамин накатывал на сознание подобно гигантскому приливу, заставляя все казаться милым. Передний план разума, напоенный наркотиком, сказал: Как приятно, что среди нас появятся дети! Но уцелевшие глубины разума, хранившие честь, о которой он ведал, прежде чем попал на Шайол, прошептали: Это преступление хуже всех тех, что совершили мы! И его совершила Империя.

– Что ты сделал? – спросила госпожа Да. – Что можем сделать мы?

– Я попытался связаться со спутником. Поняв, о чем я толкую, они отключились. Ведь я не человек. Главный врач велел мне делать свою работу.

– Доктор Вомакт? – спросил Мерсер.

– Вомакт? – удивился Б’диккат. – Он умер сто лет назад от старости. Нет, связь разорвал новый доктор. У меня нет человеческих чувств, но я родился на Земле, и во мне течет земная кровь. У меня есть эмоции. Простые коровьи эмоции! Этого я допустить не могу.

– Что вы сделали?

Б’диккат поднял глаза к окну. Огромное лицо светилось целеустремленностью, которая, даже без наркотика, вызывавшего у людей любовь к нему, делала его похожим на отца этого мира – ответственного, достойного, бескорыстного.

Он улыбнулся.

– Полагаю, за это меня убьют. Но я включил Галактическую тревогу – все корабли сюда.

Госпожа Да села на пол и сказала:

– Но это только для новых захватчиков! Это ложная тревога. – Она взяла себя в руки и встала. – Ты можешь прямо сейчас срезать с меня эти штуки на случай, если явятся люди? И добыть мне платье? И у тебя есть что-нибудь против действия суперкондамина?

– Именно этого я и хотел! – воскликнул Б’диккат. – Я не приму этих детей. Вы будете командовать мной.

Прямо там, на полу хижины, он подрезал госпожу Да в соответствии с нормальными людскими пропорциями.

Пары едкого антисептика заполнили комнату. Время от времени задремывавший Мерсер счел все это крайне драматичным и милым. Затем он почувствовал, как Б’диккат подрезает и его тело. Человек-бык открыл длинный-предлинный ящик и убрал туда срезанные образцы; судя по температуре, это был холодильник.

Потом Б’диккат усадил обоих людей у стены.

– Я тут думал, – сказал он. – Для суперкондамина нет антидота. Кому он может понадобиться? Но я могу сделать вам уколы препаратов с моего спасательного катера. Предполагается, что они возвращают человека к жизни, вне зависимости от того, что с ним случилось в открытом космосе.

Над крышей хижины что-то взвыло. Б’диккат выбил окно кулаком, высунул наружу голову и посмотрел вверх.

– Летят! – крикнул он.

Раздался удар приземлившегося судна. Зажужжали, открываясь, двери. Мерсер рассеянно удивился, как люди отважились сесть на Шайол. Они вошли, и он увидел, что это не люди, а таможенные роботы, которые перемещались на скоростях, недоступных человеку. Один носил инспекторские знаки различия.

– Где захватчики?

– Здесь нет… – начал Б’диккат.

Госпожа Да с императорской осанкой, невзирая на полное отсутствие одежды, произнесла ясным голосом:

– Я бывшая императрица, госпожа Да. Вы меня знаете?

– Нет, мадам, – ответил робот-инспектор со смущенным, насколько это возможно для робота, видом. Наркотик заставил Мерсера подумать, что было бы неплохо иметь в компании роботов здесь, на Шайол.

– Я объявляю чрезвычайную ситуацию, если использовать древнее выражение. Вы понимаете? Соедините меня с Инструментарием.

– Мы не можем… – начал было инспектор.

– Вы можете отправить запрос, – сказала госпожа Да.

Инспектор повиновался.

Госпожа Да повернулась к Б’диккату.

– Теперь сделай нам с Мерсером те уколы. А потом выведи нас наружу, чтобы дромозои могли залечить шрамы. Приведешь нас обратно, как только будет установлена связь. Заверни нас в ткань, если у тебя нет одежды. Мерсер справится с болью.

– Да, – ответил Б’диккат, отводя взгляд от четырех обмякших детей с запавшими глазами.

Инъекция обожгла сильнее огня. Должно быть, она была способна справиться с супекондамином, поскольку Б’диккат вывел их в разбитое окно, чтобы не тратить времени на двери. Почувствовав, что они нуждаются в восстановлении, дромозои вспышками кинулись к ним. На этот раз у суперкондамина появился новый противник.

Мерсер не кричал, но лег, привалившись к стене, и рыдал десять тысяч лет – или несколько часов объективного времени.

Таможенные роботы делали снимки. Дромозои вспыхивали и на них, иногда целыми роями, но ничего не происходило.

Мерсер услышал, как ожило переговорное устройство в хижине, громко призывая Б’дикката:

– Хирургический спутник вызывает Шайол. Б’диккат, ответь!

Очевидно, он не отвечал.

Из другого переговорного устройства, которое принесли с собой таможенники, доносились тихие крики. Мерсер не сомневался, что работает зрительная машина, и люди в других мирах впервые видят Шайол.

Б’диккат вышел из двери, неся вырванные из спасательного катера навигационные карты. Он укрыл ими Мерсера и госпожу Да.

Мерсер заметил, что госпожа Да немного подправила плащ из карт – и внезапно стала казаться очень важной персоной.

Они вернулись в хижину через дверь.

Б’диккат прошептал с явным благоговением:

– С Инструментарием удалось связаться, и лорд Инструментария готов поговорить с вами.

От Мерсера ничего не требовалось, поэтому он уселся в углу и стал смотреть. Госпожа Да с исцеленной кожей стояла, бледная и напряженная, в середине комнаты.

Комнату затянуло неосязаемым дымом без запаха. Дым сгустился. Переговорное устройство работало в полном режиме.

Появилась человеческая фигура.

Женщина в форме весьма консервативного покроя обратилась к госпоже Да:

– Это Шайол. Вы госпожа Да. Вы меня вызвали.

Госпожа Да показала на детей на полу.

– Такого быть не должно. – сказала она. – Это место наказания, по договоренности между Инструментарием и Империей. Про детей не было ни слова.

Женщина посмотрела на детей.

– Это совершили безумцы! – воскликнула она и кинула обвиняющий взгляд на госпожу Да. – Вы из Империи?

– Я была императрицей, мадам, – ответила госпожа Да.

– И вы это допустили?

– Допустила? – воскликнула госпожа Да. – Я не имею к этому никакого отношения. – Ее глаза расширились. – Я сама здесь узница. Вы не понимаете?

– Не понимаю, – рявкнуло изображение женщины.

– Я экземпляр, – сказала госпожа Да. – Взгляните на то стадо. Несколько часов назад я была его членом.

– Наведите меня, – приказала женщина Б’диккату. – Покажите мне стадо.

Ее прямое тело по сияющей дуге проплыло сквозь стену и приземлилось в центр стада.

Госпожа Да и Мерсер наблюдали за ней. Они увидели, что даже изображение утратило чопорность и достоинство. Женщина махнула рукой, показывая, что желает вернуться в хижину. Б’диккат перенес ее обратно в комнату.

– Я должна извиниться перед вами, – сказала женщина. – Я госпожа Джоанна Гнаде, одна из лордов Инструментария.

Мерсер поклонился, потерял равновесие и был вынужден подняться с пола. Госпожа Да ответила царственным кивком.

Две женщины посмотрели друг на друга.

– Вы проведете расследование, – сказала госпожа Да, – а когда закончите его, прошу, предайте нас всех смерти. Вам известно про наркотик.

– Не упоминайте его, – вмешался Б’диккат. – Даже не произносите его названия в переговорное устройство. Это тайна Инструментария!

– Я и есть Инструментарий, – сказала госпожа Джоанна. – Вам больно? Я не думала, что вы живы. Я слышала о хирургических банках на вашей запретной планете, но полагала, что роботы растят человеческие органы и отправляют новые трансплантаты наверх ракетой. С вами есть другие люди? Кто здесь главный? Кто сотворил такое с детьми?

Б’диккат вышел вперед. Он не стал кланяться.

– Я главный.

– Ты недочеловек! – воскликнула госпожа Джоанна. – Ты корова!

– Бык, мадам. Моя семья заморожена на самой Земле, и за тысячу лет службы я отработаю их свободу и свою собственную. Что до прочих ваших вопросов, мадам, всю работу выполняю я. Дромозои не оказывают на меня особого влияния, хотя время от времени мне приходится отрезать от себя лишние части. Я их выбрасываю. Они не попадают в банк. Вам известен секрет этого места?

Госпожа Джоанна пообщалась с кем-то за своей спиной в ином мире. Затем повернулась к Б’диккату и приказала:

– Просто не называй наркотик и не распространяйся о нем. Расскажи мне остальное.

– У нас здесь тысяча триста двадцать один человек, которые могут поставлять органы, имплантированные в них дромозоями, – крайне официально сообщил Б’диккат. – Также есть еще около семи сотен, включая ход-капитана Альвареза, которых планета поглотила настолько, что обрезать их нет смысла. Империя сделала эту планету местом величайшего наказания. Однако Инструментарий отдал секретные распоряжения, чтобы заключенные получали лекарство, – он выделил это слово голосом, имея в виду суперкондамин, – которое будет противодействовать наказанию. Империя поставляет нам заключенных. Инструментарий распределяет хирургический материал.

Госпожа Джоанна вскинула правую руку в жесте молчания и сочувствия. Оглядела комнату. Вновь посмотрела на госпожу Да. Возможно, она догадалась, каких усилий той стоило держаться прямо, когда в венах сражались два наркотика – суперкондамин и препарат со спасательного катера.

– Вы можете отдохнуть. Уверяю, что для вас будет сделано все возможное. Империи конец. Основополагающее соглашение, по которому Инструментарий отказался от Империи тысячу лет назад, расторгнуто. Мы не знали, что вы существуете. Со временем мы бы это выяснили, но я сожалею, что мы не узнали об этом раньше. Можем ли мы что-то сделать для вас прямо сейчас?

– Время – это все, что у нас есть, – ответила госпожа Да. – Возможно, нам никогда не удастся покинуть Шайол – из-за дромозоев и лекарства. Первые могут представлять опасность. Второе должно навсегда остаться тайной.

Госпожа Джоанна Гнаде вновь оглядела комнату. Когда ее взгляд упал на Б’дикката, тот рухнул на колени и умоляюще вскинул огромные руки.

– Чего ты хочешь? – спросила госпожа Джоанна.

– Вот чего, – ответил Б’диккат, показав на искалеченных детей. – Прикажите прекратить делать это с детьми. Прекратить немедленно! – Он выкрикнул приказ, и она его приняла. – И, госпожа… – Он смущенно умолк.

– Да? Продолжай.

– Госпожа, я не умею убивать. Это не в моей природе. Умею работать, помогать – но не убивать. Что мне с ними делать? – Он махнул в сторону четырех неподвижных детских тел на полу.

– Сохрани их, – ответила она. – Просто сохрани.

– Я не могу, – возразил он. – С этой планеты нельзя выбраться живым. В хижине у меня нет для них еды. Они умрут через несколько часов. – И мудро добавил: – А правительствам требуется очень много времени, чтобы что-то сделать.

– Ты можешь дать им лекарство?

– Нет, оно их убьет, если я дам его им прежде, чем дромозои укрепят их телесные функции.

Госпожа Джоанна Гнаде залилась переливчатым смехом, который очень походил на плач.

– Дураки, мы все несчастные дураки, особенно я! Если суперкондамин работает только после дромозоев, какой прок хранить тайну?

Оскорбленный Б’диккат поднялся с пола. Нахмурился, но не смог подобрать слов, чтобы оправдаться.

Госпожа Да, бывшая императрица, сказала другой госпоже церемонно и властно:

– Вынесите детей наружу, чтобы их коснулись дромозои. Им будет больно. Затем Б’диккат даст им наркотик, как только сочтет это безопасным. Прошу позволения, госпожа…

Мерсеру пришлось подхватить ее, чтобы она не упала.

– Вы все вынесли более чем достаточно, – сказала госпожа Джоанна. – Штурмовик с тяжеловооруженными отрядами уже на пути к переправочному спутнику. Они возьмут медицинский персонал под стражу и выяснят, кто совершил это преступление по отношению к детям.

Мерсер отважился заговорить:

– Вы накажете виновного врача?

– И вы говорите о наказании! – воскликнула она. – Вы!

– Это справедливо. Меня наказали за дурной поступок. Почему не наказать его?

– Наказание! Наказание! – сказала она. – Мы исцелим этого врача. И вас тоже, если сумеем.

Мерсер заплакал. Позабыв ужасную боль и уродства Шайол, он думал об океанах счастья, которые подарил ему суперкондамин. Неужели следующей иглы не будет? Он не мог представить себе жизнь на пределами Шайол. Неужели заботливый, добрый Б’диккат больше не придет к нему со своими ножами?

Он поднял залитое слезами лицо к госпоже Джоанне Гнаде и, захлебываясь словами, выпалил:

– Госпожа, мы все здесь безумны. Кажется, я не хочу уезжать.

Она отвернулась, движимая безграничным сочувствием. Ее следующие слова были обращены к Б’диккату:

– Ты мудр и добр, хоть и не человек. Дай им ту дозу наркотика, которую они смогут вынести. Инструментарий решит, как поступить со всеми вами. Я исследую вашу планету при помощи солдат-роботов. Роботам ничего не будет грозить, человек-корова?

Б’диккату не понравилось, как беспечно она его назвала, но он не обиделся.

– С роботами ничего не случится, мадам, однако дромозои встревожатся, если не смогут накормить и вылечить их. Пришлите как можно меньше солдат. Мы не знаем, как живут и умирают дромозои.

– Как можно меньше, – пробормотала она. Вскинула руку, отдавая приказ технику, находившемуся невероятно далеко отсюда. Дым без запаха окутал госпожу Джоанну, и ее изображение пропало.

– Я починил твое окно, – произнес пронзительный, веселый голос, принадлежавший таможенному роботу.

Б’диккат рассеянно поблагодарил его и помог Мерсеру и госпоже Да добраться до выхода. Как только они оказались снаружи, их тут же ужалили дромозои. Это не имело значения.

Б’диккат тоже вышел, неся своими огромными нежными руками четырех детей. Он уложил вялые тела на землю рядом с хижиной и смотрел, как они конвульсивно задергались под натиском дромозоев. Мерсер и госпожа Да увидели, что его карие коровьи глаза покраснели, а колоссальные щеки мокры от слез.

Часы или века.

Кто в силах их различить?

Стадо вернулось к привычной жизни, разве что интервалы между уколами заметно сократились. Бывший капитан Суздаль отказался от иглы, когда услышал новости. Везде, где мог, он следовал за таможенными роботами, которые фотографировали, брали образцы почвы и пересчитывали тела. Особенно их заинтересовала гора-тело ход-капитана Альвареза. Они признали, что не могут сказать, теплится ли в нем органическая жизнь или нет. Вроде бы гора действительно реагировала на суперкондамин, однако роботы не нашли ни крови, ни сердцебиения. Судя по всему, жидкость, перемещаемая дромозоями, выполняла все когда-то человеческие телесные процессы.

V

А потом, одним ранним утром, небо раскололось.

Приземлялись корабли. Из них выходили одетые люди.

Дромозои не обратили внимания на гостей. Мерсер, пребывавший в восторженном состоянии, недоуменно пытался осмыслить этот парадокс, пока не сообразил, что корабли были под завязку набиты коммуникационной аппаратурой, а «люди» представляли собой либо роботов, либо проекции людей, находившихся в других местах.

Роботы быстро собрали стадо. Погрузили сотни безмозглых тел на носилки и отвезли их на посадочную площадку.

Мерсер услышал знакомый голос. Это была госпожа Джоанна.

– Поднимите меня повыше, – приказала она.

Ее изображение росло, пока не достигло четверти Альвареза. Голос стал громче.

– Разбудите всех, – велела она.

Роботы задвигались туда-сюда, опрыскивая людей газом, одновременно тошнотворным и сладким. Мерсер почувствовал, как проясняется сознание. Суперкондамин по-прежнему воздействовал на его нервы и вены, однако кора головного мозга очистилась. Он вновь обрел способность мыслить.

– Я принесла вам, – воскликнул полный сочувствия женственный голос огромной госпожи Джоанны, – решение Инструментария по планете Шайол.

– Пункт первый: получение хирургических материалов продолжится, а дромозоев не будут трогать. Части человеческих тел оставят здесь расти, и роботы будут собирать имплантаты. Ни люди, ни гомункулы здесь жить больше не будут.

– Пункт второй: недочеловек Б’диккат, выведенный из крупного рогатого скота, награждается немедленным возвращением на Землю. Он получит двойную плату за тысячу лет службы.

Голос Б’дикката без усиления был почти таким же громким, как усиленный голос госпожи Джоанны.

– Госпожа, госпожа! – протестующе крикнул он.

Она посмотрела вниз, туда, где его огромное тело достигало подола ее колышущегося одеяния, и произнесла без всякой официальности:

– Чего ты хочешь?

– Сперва позвольте мне завершить мою работу! – крикнул он так, чтобы его все слышали. – Позвольте до конца заботиться об этих людях!

Все экземпляры, сохранившие разум, внимательно слушали его. Лишенные разума пытались при помощи мощных когтей зарыться обратно в мягкую почву Шайол. Стоило кому-то из них скрыться под землей, как робот хватал его за конечность и вытягивал обратно.

– Пункт третий: все люди, чей разум не поддается восстановлению, будут подвергнуты цефалэктомии. Их тела останутся здесь. Их головы заберут и убьют самым приятным из возможных способов, вероятно, сверхдозой суперкондамина.

– Последняя доза, – пробормотал капитан Суздаль, стоявший рядом с Мерсером. – Справедливо.

– Пункт четвертый: дети оказались последними наследниками Империи. Фанатичный чиновник отправил их сюда, чтобы они не совершили переворот, когда вырастут. Врач беспрекословно повиновался приказам. Чиновника и врача исцелили, а соответствующие воспоминания стерли, чтобы им не пришлось стыдиться и печалиться о содеянном.

– Это нечестно! – крикнул получеловек. – Их следовало наказать, как нас!

Госпожа Джоанна Гнаде посмотрела на него.

– Наказание окончено. Мы дадим вам все, чего пожелаете, кроме боли ближнего. Я продолжу. Пункт пятый: поскольку никто из вас не хочет возвращаться к прежней жизни, мы переселим вас на соседнюю планету. Она похожа на Шайол, но намного красивей. Там нет дромозоев.

Стадо загудело. Они кричали, плакали, бранились, умоляли. Они все хотели иглу, и если ради нее придется остаться на Шайол, они останутся.

– Пункт шестой, – произнес огромный образ госпожи, перекрыв их гомон звучным, но женственным голосом. – На новой планете вы не получите суперкондамина, поскольку без дромозоев он вас убьет. Но там будут шапочки. Вспомните шапочки. Мы попробуем исцелить вас и снова сделать людьми. Но если вы сдадитесь, мы не станем вас принуждать. Это очень мощные шапочки; с медицинской помощью вы сможете прожить в них долгие годы.

Стадо затихло. Все они по-своему пытались сравнить электрические шапочки, стимулировавшие зоны удовольствия в мозге, с наркотиком, который тысячу раз топил их в наслаждении. Послышалось согласное бормотание.

– Когда мы получим шапочки? – спросили сразу несколько людей. В них осталось достаточно человеческого, чтобы рассмеяться собственному нетерпению.

– Скоро, – заверила их госпожа Джоанна. – Очень скоро.

– Очень скоро, – повторил Б’диккат, утешая своих подопечных, которые больше ими не являлись.

– Вопрос! – крикнула госпожа Да.

– Госпожа? – спросила госпожа Джоанна бывшую императрицу с должным почтением.

– Нам разрешат вступать в брак?

Госпожа Джоанна изумилась.

– Я не знаю. – Она улыбнулась. – Не вижу причин, по которым…

– Я беру себе этого мужчину, Мерсера, – провозгласила госпожа Да. – Когда наркотик был самым мощным, а боль – самой сильной, он один неизменно пытался думать. Могу я его получить?

Мерсер счел подобную процедуру весьма авторитарной, но был так счастлив, что промолчал. Госпожа Джоанна внимательно изучила его и кивнула. Вскинула руки в жесте благословления и прощания.

Роботы начали делить розовое стадо на две группы. Первую группу на корабле переправят в новый мир, к новым проблемам и новой жизни. Второй группе, как бы ее члены ни пытались зарыться в грязь, человечество отдаст последние почести.

Покинув всех прочих, Б’диккат затрусил со своей бутылью через равнину, чтобы одарить человека-гору Альвареза особенно большой дозой радости.