Оказавшись внутри, Род понял, что магазин был таким же богатым, как рынок. Других посетителей не было. После внешних звуков музыки, смеха, готовки, падения, звона посуды и споров на фоне постоянного низкого жужжания оружия роботов тишина комнаты сама по себе казалась роскошью наподобие старого плотного бархата. Запахи были не менее разнообразными, чем снаружи, но другими, более сложными, а некоторые Род вообще не мог опознать.

Однако в одном запахе он не сомневался: страх, человеческий страх. Его источник побывал в этой комнате совсем недавно.

– Быстро, – сказал старый человек-кот. – У меня будут проблемы, если вы здесь задержитесь. В чем состоит ваше дело?

– Я К’мелл, – представилась К’мелл.

Он дружелюбно кивнул, но вроде бы не узнал ее.

– Я забываю людей, – пояснил он.

– Это О’гентур. – Она показала на обезьяну.

Старый человек-кот даже не взглянул на нее.

К’мелл продолжила с триумфальной ноткой в голосе:

– Возможно, вы слышали о нем как об О’йкасусе.

Старик замер, моргая, словно пытался осознать услышанное.

– Ойкасус? С буквой «О»?

– Его трансформировали для путешествия на Старую Северную Австралию и обратно, – неумолимо продолжила К’мелл.

– Это правда? – спросил старик у обезьяны.

– Я сын Того, о Ком ты думаешь, – спокойно ответил О’йкасус.

Старик опустился на колени, но проделал это с достоинством.

– Я приветствую тебя, О’йкасус. Когда в следующий раз будешь обмениваться мыслями с отцом, передай ему мой поклон и попроси его благословения. Я К’уильям, Хозяин кошек.

– Ты знаменит, – безмятежно заметил О’йкасус.

– Но вы по-прежнему подвергаете себя опасности, просто находясь здесь. У меня нет лицензии для недолюдей!

К’мелл извлекла свой козырь.

– Хозяин кошек, вот твой следующий клиент. Это не человек-кот. Он настоящий человек из иного мира, и он только что купил большую часть планеты Земля.

К’уильям посмотрел на Рода с чем-то большим, нежели обычная проницательность. Хозяин кошек казался добрым. Он был высоким для человека-кота; у него осталось немного животных черт, поскольку возраст, стиравший расовые и половые различия и превращавший их в воспоминания, сделал его морщинистым и равномерно бежевым. Его волосы были не седыми, а тоже бежевыми; редкие кошачьи усы казались старыми и поношенными. Он был облачен в фантастическое одеяние, которое, как позже узнал Род, состояло из придворных мантий одного из Изначальных императоров, династии, что много веков правила дальними звездами. Он обладал возрастом – и мудростью; его жизненными привычками стали ум и доброта – сочетание, необычное само по себе. Очень старый, он пожинал плоды прожитых лет. Он хорошо провел тысячи и тысячи своих дней, и возраст придал его характеру любознательную радость, словно каждое новое переживание было еще одним удовольствием перед долгой, блеклой тьмой. Род почувствовал, что его влечет к этому странному созданию, которое смотрело на него с таким проницательным и личным любопытством, но без всякого оскорбления.

Хозяин кошек произнес на весьма неплохом севстралийском:

– Я знаю, о чем вы думаете, господин и владелец Макбан.

– Вы можете меня слыжать? – воскликнул Род.

– Не ваши мысли. Ваше лицо. Его нетрудно прочесть. Уверен, что смогу вам помочь.

– С чего вы взяли, что мне нужна помощь?

– Всем нужна помощь, – отрывисто сказал старый человек-кот, – но сперва нам нужно избавиться от других гостей. Куда вы хотите отправиться, ваше превосходительство? И вы, госпожа кошка?

– Домой, – ответил О’йкасус. Он вновь был усталым и раздражительным. После столь грубого ответа он счел необходимым добавить более вежливым тоном: – Это тело плохо мне подходит, Хозяин кошек.

– Вы хорошо падаете? – спросил Хозяин кошек. – Я имею в виду свободное падение.

Обезьяна ухмыльнулась.

– В этом теле? Разумеется. Великолепно. Я от него устал.

– Хорошо, – сказал Хозяин кошек. – Вы можете воспользоваться моим мусоропроводом. Он кончается рядом с забытым дворцом, где великие крылья бьются наперегонки со временем.

Хозяин кошек подошел к стене. Кивнув К’мелл и Роду и бросив на прощание: «Увидимся», – обезьяна дождалась, чтобы Хозяин кошек открыл люк, прыгнула в открывшуюся под ним непроглядную тьму и исчезла. Хозяин кошек аккуратно положил люк на место. И повернулся к К’мелл.

Та воинственно посмотрела на него в ответ, вызов ее позы странным образом контрастировал с невинной чувственностью юного женского тела.

– Я никуда не пойду.

– Ты погибнешь, – сказал Хозяин кошек. – Неужели ты не слышишь жужжания их оружия прямо за дверью? Тебе известно, как они поступают с нами, недолюдьми. Особенно с кошками. Они нас используют, но доверяют ли они нам?

– Я знаю одного, который доверяет… – ответила она. – Лорд Жестокость может защитить меня, даже здесь, точно так же, как защищает вас, далеко за пределами отпущенного вам срока.

– Не спорь. Ты создашь ему проблемы с другими настоящими людьми. Девочка, я дам тебе поднос с фальшивым пакетом. Отправляйся вниз и отдохни в столовой человека-медведя. Я пришлю Рода к тебе, как только мы закончим.

– Да, но живым или мертвым? – пылко спросила она.

Хозяин кошек закатил свои желтые глаза и посмотрел на Рода.

– Живым, – ответил он. – Этого – живым. Так я предсказал. Ты слышала, чтобы я хоть раз ошибся? Давай, девочка, за дверь.

К’мелл послушно взяла поднос с пакетом, на первый взгляд, выбранным случайно. Когда она выходила, Род испытал быструю, отчаянную привязанность к ней. Она была его самой крепкой ниточкой к Земле. Он подумал о ее эмоциональности, о том, как она обнажила перед ним свои юные груди, но это воспоминание, вместо чтобы возбудить, вызвало у него мягкую нежность.

– К’мелл, с тобой все будет в порядке? – выпалил он.

Уже у двери она обернулась, выглядя стопроцентной женщиной и стопроцентной кошкой. В падавших снаружи солнечных лучах ее дикие рыжие волосы блестели, словно огонь в очаге. Она стояла прямо, точно была гражданином Земли, а не каким-то недочеловеком или эскорт-девушкой. Удерживая поднос левой рукой, она властным, очевидным жестом вытянула правую. Пожав ее, Род осознал, что ладонь К’мелл на ощупь была совершенно человеческой, но очень сильной.

Недрогнувшим голосом она произнесла:

– До свидания, Род. С тобой я воспользовалась шансом – но это лучший шанс из всех, что мне выпадали. Ты можешь доверять Хозяину кошек, здесь, в «Универсаме заветных желаний». Он делает странные вещи, Род, но это хорошие странные вещи.

Он выпустил ее руку, и она ушла. К’уильям закрыл за ней дверь. В комнате стало тихо.

– Присядь на минутку, пока я подготовлюсь. Или, если хочешь, осмотрись.

– Господин Хозяин кошек… – начал Род.

– Пожалуйста, никаких титулов. Я недочеловек, сделанный из кота. Ты можешь звать меня К’уильямом.

– К’уильям, пожалуйста, сперва ответьте мне. Я скучаю по К’мелл. Я о ней тревожусь. Я влюбляюсь в нее? Именно это называется влюбиться?

– Она твоя жена, – сказал Хозяин кошек. – Только на время и понарошку, но все-таки твоя жена. Землянам свойственно тревожиться о своем спутнике. С ней все будет в порядке.

И старый человек-кот скрылся за дверью со странной табличкой «Зал ненависти».

Род огляделся.

Первым, самым первым, что он увидел, была витрина с почтовыми марками. Витрина была стеклянной, но он сразу заметил мягкие синие и неподражаемые теплые кирпично-красные тона своих треугольных марок Мыса Доброй Надежды. Он прилетел на Землю – и они были здесь! Род вгляделся через стекло. Они были даже лучше иллюстраций, которые он видел на Севстралии. В них чувствовался колоссальный возраст – и все же они, казалось, несли в себе любовь, которую люди, когда-то живые, а теперь мертвые, дарили им на протяжении тысячелетий. Род осмотрелся и увидел, что вся комната заполнена странными богатствами. Здесь были древние игрушки всех эпох – летающие игрушки, копии машин, штуки, которые, как он решил, были поездами. Здесь стоял двухъярусный шкаф с одеждой, которая мерцала вышивкой и блестела золотом. Здесь была корзина с оружием, чистыми, аккуратными моделями, столь древними, что он и представить не мог, кто и для чего их использовал. Повсюду виднелись ведра с монетами, в основном золотыми. Род набрал горсть монет. На них были надписи на языках, которых он никогда не знал, и гордые, властные лица древних мертвецов. Еще на один шкаф он взглянул и отвернулся, шокированный, но заинтригованный: в нем были непристойные сувениры и картинки из сотен эпох человеческой истории – изображения, наброски, фотографии, куклы и модели, каждая из которых изображала ужасную, комичную, милую, дружескую, внушительную или жутковатую версию многочисленных любовных актов. В следующем отделе Род недоуменно замер. Кому это могло понадобиться? Плети, ножи, капюшоны, кожаные корсеты? Озадаченный, он прошел дальше.

И застыл, затаив дыхание. Здесь были старые книги, настоящие старые книги. Он увидел несколько поэм в рамке, очень затейливо написанных. К одной был прикреплен обрывок бумаги с простой пометкой: «Моя любимая». Род наклонился посмотреть, сможет ли он ее прочесть. Это был древний аглицкий язык, и странное название гласило: «Э.З.К. Джадсон, древний американец, 1823–1866 гг. н. э.». Род понял слова поэмы, но не ее смысл. Когда он читал, у него сложилось впечатление, что очень старый человек, вроде Хозяина кошек, мог найти в ней трогательность, которую упустил бы более молодой.

Род покачал головой, словно стряхивая паутину неизбывной скорби. Быть может, подумал он, так люди относились к смерти, когда не умирали по расписанию, как сейчас происходит в большинстве миров, или раньше срока, как мы делаем на Севстралии. Должно быть, они ощущали себя не в своей тарелке. Тут ему в голову пришла еще одна мысль, и он ахнул от ее жестокости. В то время у них даже не было Отчуждающих территорий! Мы в них больше не нуждаемся, но подумать только, каково это – просто уплывать в смерть, беспомощно, тщетно, безнадежно. Благодарение королеве, что мы больше так не делаем!

Он вспомнил о королеве, которая умерла больше десяти тысяч лет назад или, быть может, затерялась в космосе, как верили многие севстралийцы, – и, само собой, увидел ее изображение с подписью: «Королева Елизавета II». Это был всего лишь бюст, но она казалась красивой, умной женщиной, обликом напоминавшей севстралийку. Королева наверняка знала, что делать, если загорелась овца или твой собственный ребенок вышел, бездумный и хихикающий, из странствующего фургона Сада смерти, как сам Род, если бы не прошел испытание.

Рядом стояли две стеклянные рамки, с которых была тщательно стерта пыль. В них хранились две схожие поэмы, написанные кем-то по имени «Энтони Бэрден, древний американец, 1913–1949 гг. н. э.». Первая была весьма уместной в этой комнате, поскольку рассказывала о древних желаниях людей тех дней.

СКАЖИ МНЕ, ЛЮБОВЬ!

Вторая поэма, казалось, была написана о прибытии Рода на Землю, о том, как он не понимал, что может или должно произойти с ним.

НОЧЬ, НЕЗНАКОМОЕ НЕБО

Раздался тихий звук.

Род обернулся и увидел Хозяина кошек.

Старик не изменился. На нем по-прежнему были безумные, роскошные мантии, но внешность не могла затмить его достоинство.

– Тебе нравятся мои поэмы? Нравятся мои вещи? Мне самому они нравятся. Многие люди приходят сюда, чтобы отнять их у меня, и обнаруживают, что имущество принадлежит лорду Жестокость и нужно совершить странные поступки, чтобы заполучить мои безделицы.

– Все эти вещи подлинные? – спросил Род, думая, что в таком случае даже Старая Северная Австралия не смогла бы купить этот магазин.

– Конечно, нет, – ответил старик. – В основном это подделки – искусные подделки. Инструментарий позволяет мне посещать ямы, где уничтожают безумных или старых роботов. Я могу брать их себе, если они не опасны. Они изготавливают для меня копии всего, что я нахожу в музеях.

– А эти капские треугольники? – спросил Род. – Они настоящие?

– Капские треугольники? Ты имеешь в виду наклейки на письма. Они настоящие, но принадлежат не мне. Я одолжил их в Музее Земли, чтобы сделать копии.

– Я их куплю, – сказал Род.

– Не купишь, – возразил Хозяин кошек. – Они не продаются.

– Тогда я куплю Землю и вас с ними в придачу, – заявил Род.

– Родерик Фредерик Рональд Арнольд Уильям Макартур Макбан сто пятьдесят первый, ты этого не сделаешь.

– Кто вы такой, чтобы мне указывать?

– Я видел одного человека и беседовал с двумя другими.

– Ладно, – сказал Род. – Кого?

– Я видел другого Рода Макбана, твою работницу Элеанор. Ей немного неуютно в теле юноши, поскольку она здорово напилась в доме лорда Уильяма Неотсюда, и прекрасная девушка по имени Рут Неотсюда пытается заставить Элеанор жениться на ней. Рут понятия не имеет, что перед ней другая женщина, а Элеанор, в своей копии твоего тела, происходящее кажется возбуждающим, но чрезвычайно обескураживающим. Вреда от этого не будет, и Элеанор ничего не грозит. Половина всех негодяев Земли собралась у дома лорда Уильяма, однако он разместил в нем целый батальон Оборонительного флота, который одолжил на время, и ничего не случится, разве что Элеанор ждет головная боль, а Рут – разочарование.

Род улыбнулся.

– Ничего лучше вы не могли мне сообщить. А с кем вы беседовали?

– С лордом Жестокость и Джоном Фишером сотым.

– Господином и владельцем Фишером? Он здесь?

– Он у себя дома, на Пастбище доброго кенгуренка. Я спросил у него, можно ли исполнить твое заветное желание. Через некоторое время он и некий доктор Уэнтворт ответили, что Содружество Старой Северной Австралии одобрит это.

– Как вы расплатились за такой вызов? – воскликнул Род. – Это ужасно дорого.

– Я за него не платил, господин и владелец. Заплатили вы. Я списал сумму с вашего счета, с разрешения вашего попечителя, лорда Жестокость. Он и его предки были моими покровителями на протяжении четырехсот двадцати шести лет.

– А вы смельчак, – заметил Род. – Потратить мои деньги, когда я у вас под боком, и даже не спросить разрешения!

– Ты в одних смыслах взрослый человек, а в других – несовершеннолетний. Я предлагаю тебе умения, которые позволяют мне выжить. Или ты думаешь, что каждому человеку-коту позволяют жить так долго?

– Нет, – ответил Род. – Отдайте мне марки, и я пойду.

Хозяин кошек невозмутимо посмотрел на него. Вновь на его лице было выражение, которое на Севстралии сочли бы непростительным оскорблением; но вместе с докучливостью в нем чувствовались доброта и уверенность, вызывавшие у Рода нечто сродни благоговению, пусть это и был недочеловек.

– Полагаешь, ты сможешь любить эти марки, когда вернешься домой? Они смогут говорить с тобой? Смогут заставить тебя полюбить самого себя? Эти кусочки бумаги – не твое заветное желание. Оно состоит в чем-то другом.

– В чем? – воинственно спросил Род.

– Чуть позже я объясню. Во-первых, ты не можешь меня убить. Во-вторых, ты не можешь причинить мне вред. В-третьих, если я убью тебя, то лишь ради твоего блага. В-четвертых, если ты выйдешь отсюда, то станешь очень счастливым человеком.

– Мистер, вы рехнулись? – воскликнул Род. – Я могу сбить вас с ног и выйти в эту дверь. Я понятия не имею, о чем вы толкуете.

– Попробуй, – спокойно предложил Хозяин кошек.

Род посмотрел на высокого, сморщенного старика с блестящими глазами. Посмотрел на дверь, до которой было всего семь или восемь метров. Он не хотел пробовать.

– Ну хорошо, – согласился он. – Выкладывайте.

– Я клинический психолог. Единственный на Земле и, вероятно, на какой-либо планете. Я почерпнул свои знания из древних книг, когда был котенком и становился молодым человеком. Я меняю людей совсем немного, едва заметно. Тебе известно, что в Инструментарии есть хирурги, специалисты по мозгу и всевозможные врачи. Они могут сделать с личностью почти что угодно – что угодно, кроме легкой правки… Этим занимаюсь я.

– Не понимаю, – сказал Род.

– Ты отправишься к мозговому хирургу за стрижкой? А к дерматологу, чтобы принять ванну? Конечно, нет. Я не занимаюсь серьезными вещами. Я всего лишь немного меняю людей. Это делает их счастливыми. Если я ничем не могу им помочь, то дарю им сувениры из этой мусорной кучи. Настоящая работа происходит вон там. Туда ты и отправишься совсем скоро. – Он кивнул на дверь с надписью: «Зал ненависти».

– Все эти недели после того, как мы с компьютером выиграли деньги, я только и делаю, что исполняю приказы различных незнакомцев! – воскликнул Род. – Неужели я не могу хоть раз сделать что-то самостоятельно?

Хозяин кошек сочувственно посмотрел на него.

– Никто из нас не может. Мы можем считать себя свободными. Наши жизни создают люди, которых мы знаем, места, которые мы посещаем, работа или хобби, которые нам выпадают. Буду ли я мертв через год? Я не знаю. Вернешься ли ты через год на Старую Северную Австралию, всего лишь семнадцатилетний, но богатый, мудрый и на пути к счастью? Я не знаю. Тебе выпала удачная полоса. Взгляни на это так. И я – часть этой удачи. Если ты погибнешь здесь, причина будет не во мне, а в перенапряжении тела в схватке с устройствами, которые давным-давно одобрила госпожа Гороке, – устройствами, которые лорд Жестокость вручил единственному недочеловеку во вселенной, что наделен правом как угодно изменять настоящих людей без прямого человеческого присмотра. Я всего лишь проявляю людей, подобно тому, как древний человек проявлял фотографию на куске бумаги, подвергнутом освещению различной интенсивности. Я не тайный судья, как твои люди в Саду смерти. Ты будешь противостоять самому себе, а я – лишь помогать, и наружу выйдешь иной ты – такой же, но чуть лучше тут, чуть гибче здесь. Кстати, это кошачье тело немного осложнит мне задачу. Мы справимся, Род. Ты готов?

– К чему?

– К испытаниям и переменам вон там. – Хозяин кошек кивнул на дверь с надписью: «Зал ненависти».

– Наверное, – ответил Род. – У меня нет выбора.

– Нет, – согласился Хозяин кошек сочувственно и почти печально, – уже нет. Выйдя за эту дверь, ты станешь нарушившим закон человеком-котом, которому грозит опасность быть немедленно испепеленным роботами-полицейскими.

– Пожалуйста, – попросил Род, – проиграю я или выиграю, можно мне в любом случае один из этих капских треугольников?

Хозяин кошек улыбнулся.

– Обещаю: если ты его хочешь, значит, получишь. – Он махнул на дверь. – Входи.

Род не был трусом, но когда он шагал к двери, ноги у него подкашивались. Дверь распахнулась сама по себе. Он вошел, уверенно, но с испугом.

Темнота в комнате казалась чернее черного. Это была тьма слепоты, лицо, на котором никогда не было глаз.

Дверь закрылась, и Род словно поплыл в темноте, такой она была ощутимой.

Он будто ослеп. Он будто никогда не мог видеть.

Но мог слышать.

Он слышал, как его собственная кровь пульсирует в голове.

Он мог обонять – это у него отлично получалось. И этот воздух… этот воздух… этот воздух пах ночью на сухих равнинах Старой Северной Австралии.

Запах заставил его почувствовать себя маленьким и напуганным. Он напомнил ему о повторениях детства, об искусственных утоплениях в лабораториях, куда он отправлялся, чтобы заново родиться.

Он вытянул руки.

Пустота.

Он аккуратно подпрыгнул.

Потолка не было.

Воспользовавшись фермерским приемом, к которому прибегали во время пыльных бурь, он осторожно оперся на ступни и ладони и по-крабьи засеменил на двух ногах и одной руке, другой рукой прикрывая лицо. Через несколько метров он наткнулся на стену и пошел вдоль нее.

По кругу.

А вот и дверь.

Новый круг.

Он закружился с большей уверенностью. Он не мог сказать, из чего сделан пол – из асфальта или какой-то грубой, истертой плитки.

Снова дверь.

Голос заговрил с ним.

Заговрил! И он услышал.

Он посмотрел вверх, в пустоту, которая была тусклее слепоты, почти ожидая увидеть огненные слова, такими четкими они казались.

Севстралийский голос произнес:

Род Макбан – человек, человек, человек.

Но что такое человек?

(Взрыв безумного, скорбного смеха.)

Род сам не заметил, как вернулся к детским привычкам. Он сел, раскинув вытянутые ноги под прямым углом. Поставил ладони за спиной и отклонился назад, чтобы вес тела немного вытолкнул его плечи вперед. Он знал идеи, которые последуют за словами, но не знал, почему их ждет.

В комнате возник свет, как он и ожидал.

Изображения были маленькими, но казались настоящими.

Мужчины, женщины и дети, дети, женщины и мужчины входили в поле зрения Рода и выходили из него.

Они не были калеками; не были чудовищами; не были инопланетными монстрами, порождениями некой внешней вселенной; не были роботами; не были недолюдьми. Все они были гоминидами, как и он сам, родичами, представителями земной расы людей.

Сначала появились люди вроде севстралийцев и землян, очень схожие друг с другом и с древними типами, разве что севстралийцы были светлее, крупнее и крепче.

Затем вышли даймони, белоглазые бледные гиганты с магической уверенностью, у которых даже маленькие дети шагали так, словно посещали балетные уроки.

Затем массивные люди – отцы, матери, младенцы, плывшие по земле, с которой им никогда не подняться.

Затем дождевые люди Амазонской Скорби, чья кожа свисала огромными складками, так, что они напоминали обезьян, одетых в мокрое тряпье.

Слепые люди Олимпии, яростно смотревшие на мир своими налобными радарами.

Одутловатые люди-монстры с заброшенных планет – не менее ужасные, чем собственная раса Рода после бегства с Парадиза VII.

И еще расы.

Люди, о которых он никогда не слышал.

Мужчины с панцирями.

Мужчины и женщины, из-за своей худобы напоминавшие насекомых.

Раса глупых, улыбчивых гигантов, затерявшихся в непоправимой гебефрении своего мира. (У Рода сложилось впечатление, что за ними присматривала раса преданных собак, более разумных, чем хозяева, которые упрашивали их размножаться, умоляли есть, укладывали спать. Он не видел собак, только улыбающихся, рассеянных идиотов, но ощущение песика, хорошего песика! было совсем близко.)

Забавные маленькие человечки, гарцевавшие из-за непонятного дефекта походки.

Водяные люди, сквозь жабры которых проходила вода неведомого мира.

А затем…

По-прежнему люди, но враждебные. Гермафродиты с накрашенными губами, роскошными бородами и ломкими голосами. Карциномы, одолевшие человека. Гиганты, укоренившиеся в земле. Человеческие тела, извивавшиеся и рыдавшие в мокрой траве, чем-то зараженные, искавшие новых людей, чтобы заразить их.

Сам того не зная, Род зарычал.

Подпрыгнув, он уселся на корточки и зашарил руками по грубому полу в поисках оружия.

Это были не люди – это были враги!

Поток все не иссякал. Люди, утратившие глаза или ставшие огнеупорными, обломки и останки заброшенных поселений и забытых колоний. Отбросы и брак человеческой расы.

А потом…

Он.

Он сам.

Дитя Род Макбан.

И голоса, севстралийские голоса, кричащие: «Он не может слыжать. Он не может говрить. Он калека. Он калека. Он не может слыжать. Он не может говрить».

И другой голос: «Бедные его родители!»

Дитя Род исчез – и появились его отец и мать. В двенадцать раз выше, чем при жизни, такие высокие, что ему пришлось вглядеться в черный, поглощавший свет полоток, чтобы увидеть снизу их лица.

Мать плакала.

Отец был суров.

Отец говорил: «Бесполезно. Дорис может приглядеть за ним, пока нас не будет, но если он не исправится, мы его сдадим».

Спокойный, любящий, жуткий голос: «Дорогая, поговри с ним сама. Он тебя не услыжит. Разве он может быть Родом Макбаном?»

Потом женский голос, сладко-ядовитый, страшнее смерти, всхлипывая, соглашается с мужем, отрекаясь от сына:

«Я не знаю, Род. Не знаю. Не говори мне об этом».

Он слыжал их, в одно из мгновений своего дикого всепроникающего слыжанья, когда вся телепатия четко представала перед ним. Он слыжал их, когда был младенцем.

Настоящий Род в темной комнате испустил рев, полный страха, отчаяния, одиночества, ярости, ненависти. Это была телепатическая бомба, какими он так часто пугал и тревожил соседей, ментальный шок, которым он убил огромного паука высоко на башне Землепорта.

Но на этот раз комната была замкнутой.

Его разум обрушился сам на себя.

Гнев, громкость, ненависть, грубый шум ринулись на него с пола, с круглой стены, с высокого потолка.

Под их напором он съежился – и стоило ему съежиться, как размеры картинок изменились. Его родители сидели на стульях, стульях. Они были маленькими, маленькими. А он был всемогущим младенцем, таким огромным, что мог схватить их одной правой рукой.

Он потянулся, чтобы сокрушить ненавистных крошечных родителей, которые сказали: «Пусть умрет».

Потянулся, чтобы сокрушить их, но они поблекли.

Их лица стали испуганными. Они дико заозирались. Их стулья растворились, ткань упала на пол, который тоже стал напоминать потрепанную бурей тряпку. Они повернулись друг к другу для последнего поцелуя – но у них не оказалось губ. Они потянулись, чтобы обнять друг друга, – и у них отвалились руки. Их космический корабль диссипировал прямо посреди путешествия, бесследно растворился в пустоте. И он сам видел это!

Гнев сменился слезами, чувством вины, слишком глубоким для раскаяния, самобичеванием столь грубым и сырым, что оно казалось еще одним органом в живом теле.

Он ничего не хотел.

Ни денег, ни струна, ни Пастбища рока. Он не хотел ни друзей, ни товарищества, ни гостеприимства, ни дома, ни пищи. Не хотел ни прогулок, ни одиноких открытий в полях, ни приветливых овец, ни сокровищ в щели, ни компьютера, ни дня, ни ночи, ни жизни.

Он не хотел ничего – и он не мог понять смерть.

В огромной комнате померк весь свет и затихли все звуки, но он этого не заметил.

Его собственная обнаженная жизнь лежала перед ним, словно только что вскрытый труп. Она лежала перед ним – и в ней не было смысла. Существовало много Родериков Фредериков Рональдов Арнольдов Уильямов Макартуров Макбанов, сто пятьдесят кряду, но он – сто пятьдесят первый! сто пятьдесят первый! сто пятьдесят первый! – не был одним из них, не был великаном, который вырвал сокровище у больной земли и скрытого солнечного света севстралийских равнин. Дело было не в его телепатическом увечье, не в его неспособности говрить и телепатической глухоте. Дело было в нем самом, в его неуловимом я, которое было неправильным, совершенно неправильным. Он был младенцем, достойным смерти, который вместо этого сам принес смерть. Он возненавидел маму и папу за их гордость и ненависть; и когда он их возненавидел, они рухнули и умерли в загадочном космосе, так, что не осталось даже тел для погребения.

Род поднялся на ноги. Его ладони были мокрыми. Он коснулся своего лица – и понял, что рыдал, закрыв лицо руками.

Минуточку.

Кое-что все-таки было.

Было кое-что, чего он хотел. Он хотел, чтобы Хьютон Сайм – почсек, человек, который пытался обречь его на Сад смерти, который открыто пытался убить его, который в некотором смысле привел его к богатству и Старой Земле – перестал его ненавидеть. Хьютон Сайм мог слыжать и говрить, но был коротышкой, больным смертью, которая вставала между ним и каждой девушкой, каждым другом, каждой работой, которые ему выпадали. А он сам, Род, насмехался над этим человеком, называл его Пылким Простаком. Возможно, от Рода не было толку, но Хьютону Сайму пришлось намного хуже; почсек Хьютон Сайм хотя бы пытался быть человеком, пытался прожить свой жалкий огрызок жизни, а Род лишь хвастался своим богатством и почти-бессмертием перед несчастным калекой, которому было отпущено всего сто шестьдесят лет. Род желал лишь одного: вовремя вернуться на Севстралию, чтобы помочь Хьютону Сайму, чтобы объяснить, что вина лежала на нем, Роде, а не на Сайме. Почсеку выпало немного жизни, и он заслуживал самого лучшего.

Род стоял и ничего не ждал.

Он простил своего последнего врага.

Он простил самого себя.

Дверь прозаично распахнулась – и на пороге возник Хозяин кошек с молчаливой, мудрой улыбкой на лице.

– Вы можете выходить, господин и владелец Макбан, и если во внешней комнате есть что-то, чего вы желаете, оно ваше.

Род медленно вышел. Он понятия не имел, сколько времени провел в «Зале ненависти».

Дверь за ним закрылась.

– Спасибо, дружище, но нет. Это очень любезно с вашей стороны, но мне ничего не нужно, и я должен срочно вернуться на свою планету.

– Ничего? – спросил Хозяин кошек, по-прежнему улыбаясь очень внимательной, очень тихой улыбкой.

– Я бы хотел говрить и слыжать, но это не особо важно.

– Это тебе, – сказал Хозяин кошек. – Вставь в ухо и носи там. Если будет зудеть или испачкается, достань его, вымой и помести обратно. Это устройство – не редкость, но, очевидно, на вашей планете их нет.

Он протянул Роду предмет размером не больше арахисового орешка.

Род рассеянно взял его и уже собрался положить в карман, а не в ухо, когда заметил, что улыбающееся, внимательное лицо наблюдает за ним, ненавязчиво, но настороженно. Он поместил устройство в ухо. Оно немного холодило кожу.

– Теперь, – сказал Хозяин кошек, – я отведу тебя к К’мелл, а она проводит тебя к твоим друзьям в Глубине глубин. И лучше возьми ту синюю двухпенсовую почтовую марку Мыса Доброй Надежды. Я сообщу лорду Жестокость, что она была утеряна при попытке снять копию. В этом есть доля правды, не так ли?

Род начал было рассеянно благодарить его, когда…

Когда с возбуждением, от которой по его шее, спине и рукам побежали мурашки, понял, что Хозяин кошек не шевелил губами, не проталкивал воздух сквозь горло, не тревожил атмосферу звуками. Хозяин кошек говрил с Родом – и Род его слыжал.

Думая очень тщательно и четко, но сомкнув губы и не издавая не звука, Род произнес: «Достопочтимый и любезный Хозяин кошек, я благодарен вам за древнее сокровище, старую земную марку. И еще больше – за слыжаще-говрящее устройство, которым сейчас пользуюсь. Не могли бы вы протянуть свою правую руку, чтобы я мог ее пожать, если вы действительно меня слыжите?»

Хозяин кошек шагнул вперед и протянул руку.

Человек и недочеловек посмотрели друг на друга с доброжелательностью и благодарностью, которая была столь острой, что граничила со скорбью.

Ни один не прослезился. Ни один.

Ничего не говоря и не говря, они пожали друг другу руки.