Пока она не позволит.

От тавматургов у меня вечный понос, и Плащ - одна из причин, почему.

- Все готовы. Насколько я могла им помочь. - У нее секущий жезл, и она передает мне его, попкой вперед. - Все упыри, что рядом с Марадой, узрят бездну удивления. Когда всё начнется.

Я беру жезл. - Готов на это поставить.

- Ты даже не представляешь. - Лицо по-прежнему бледное, но теперь в глазах горит темный огонь. - Вместо кандалов она велела пересечь петли, которыми цепи крепятся к камню.

- Гм.

Живая картина: Марада восстает нагая из груды мусора, от каждой руки взлетает цепь толщиной с мое запястье, гибельные промельки железа...

Бездна удивления - это еще мягко сказано.

Я жалею, что не смогу посмотреть.

Сую секущий жезл за голенище, вытягиваю руки. - Заря близко. Снаряди меня.

Она берет мою левую руку. Вижу как бы оранжевый образ - она облизывает губы, хмурится. - Знаешь, по-настоящему нужна бы медная или серебряная краска...

- Кровь не хуже. Давай.

- Сам давай.

Я вынимаю кинжал и режу большой палец; она ловит кровь в чашу ладони. - Ты уже делал так? Использовал Крик?

- Я знаю, как это работает.

Она кивает. - Не забудь заткнуть уши.

- Ага.

- Потребуется время. Иди дальше с бочками масла. Когда я обработаю руки, ты не сможешь их использовать для другого.

Я убираю кинжал и вытаскиваю жезл. - На него.

Она смотрит на лужицу крови в ладони, начиная дышать глубоко, медленно - регулярные вдохи вводят в мыслезрение. Кровь начинает мерцать, словно глинтвейн. Света практически нет.

Жгут внимания заставляет жезл выпустить синюю плоскость энергии; ремни падают с бочонков, их верхние части сами собой сползают. Срезы идеально, стеклянно ровные. Я хлопаю по боку бочонка, переворачиваю. Масло льется в нужную точку, густой запах, бульканье и завитки на песке - течет, густое и ленивое, к краю выщербленной стены. Я пинаю второй бочонок, с другого края волокуши, а пока он выливается, осторожно несу третий и четвертый к провалу, ставлю там. Масло уже пускает струи вниз, в темные тоннели.

- Кейн... - Ее голос призрачно-пуст: все еще в мыслезрении. - Сейчас.

Я обтираю ладони, пачкая маслом и песком брюки; протягиваю руки ей. Она окунает указательный палец в мерцающую кровь.

Жужжа под нос, рисует на ладони кровавые знаки. Вскоре отпускает руки и подносит палец к лицу, рисуя вокруг губ и на щеках. Еще несколько секунд, и она вздыхает, во взор возвращается сознание.

- Хорошо. - Она вздрагивает. - Когда будешь готов.

Мое дыхание ускоряется, в перехваченном горле рождается тихий свист. - На позиции.

- Кейн... - Она щурится, подавляет кашель. - Мы не доживем до конца, верно?

- Трудно судить. - Я пожимаю плечами, чтобы скрыть дрожь, бегущую по рукам. - Пару дней назад я сказал бы: без шансов. Но последнее время удача со мной.

- Когда я... - Еще кашель, она задыхается, похоже, скрывая рыдание. - Когда я передала Мараде план, Шепча ей - знаешь, отвлечение внимания, встречи, все это - она начала плакать. Это же... я никогда не видела ее плачущей. Не думаю... что они с ней делали... Но она начала плакать, услышав план, и я спросила... она просто ответила, что благодарна. Твердила, что благодарна. Но, знаешь, не за спасение. Помощь.

Она сглатывает. - За шанс ответить.

Мои глаза горят. Не от слез. - Точно.

- И я тоже хочу сказать спасибо. За шанс ответить им.

- Это не просто шанс, - уверяю я. - Помнишь, когда Черные Ножи схватили нас, я сказал: они будут помнить нас тысячу лет?

- Но это же просто...

- Да, просто. Было тогда.

Тучи расходятся. Нам подмигивают звезды.

- Ты и я, Тизарра, здесь и сейчас...

Видит ли она мои зубы?

- ... превратим похвальбу в быль.

>>Ускоренная перемотка>>

Даже ветер утих. Богатый фруктовый аромат плывет над разлитым на выступе утеса маслом.

С края стоянка Черных Ножей кажется россыпью дров и углей: почти все костры давно потушены или погасли сами. Вот дрова - кожаные палатки, а вот угли - кучки получивших посвящение самцов, что спят под звездами и дождем. Отдельные искры - костры дозорных, ждущих наступления рассвета.

"Я на месте. Пора".

Я не трачу сил, давая знак, что услышал.

Сама поймет.

"Мне отмщение", сказал Господь; но этим утром ему, как пить дать, придется поделиться.

Я прижимаю раскрашенные ладони к раскрашенным щекам. Набираю воздуха сколько могу и разеваю рот как можно шире; затем хлопаю в ладоши перед губами. Один раз.

Звук такой, словно взорвался весь Бодекен.

Магия Крика направляет звук от меня, и все же это физический удар, заставляющий подгибаться ноги, я шатаюсь, в глазах звездный блеск.

Прикрыть драные уши - вот это был чертовски полезный совет!

Как будто он помог бы сохранить слух.

Даже не могу представить, как этот звук отозвался на Черных Ножах, но их снулый лагерь пробудился потревоженным муравейником: огриллоны вскакивают и бегут туда и сюда, роняя палатки, ищут оружие. Наверно, еще орут и вопят, хотя я уже ничего не слышу. А ведь только начал.

И я закрываю уши и Кричу:

ВАС

ПРЕДУПРЕЖДАЛИ

Звук слишком мощный, чтобы называться речью: им кажется, что зарычал сам лагерь. Муравейник замедляется и слушает. Размытые пятна лиц Черных Ножей обращаются к небу.

ЭТО МЕСТО

МОЕ

Ногой я роняю один из последних бочонков, добавляя масла в сеть тоннелей вертикального города.

Я ОБЕЩАЛ

СКОРМИТЬ ВАМ

ВАШЕ БУДУЩЕЕ

В ответ поток масла загорается.

Хорошая девочка.

Реки пламени каскадами льются по лику вертикального города, прорываясь в дельту абсолютной тьмы. Пламя рвется и вверх, по тоннелям, сходясь в гигантскую пылающую стрелу.

Указывающую туда, где стою я.

НО Я

БОГ МИЛОСЕРДНЫЙ

Пинаю последний бочонок и отступаю от провала. Пламя вскарабкивается и взлетает огненным столпом пятидесяти футов высотой.

НЕ ЗАСТАВЛЯЮ ВАС

ЕСТЬ ЕГО

СЫРЫМ

Я все еще хихикаю, вынимая из сундучка первую бутыль и зажигая фитиль от пламенного столпа у края обрыва. Так горячо, что приходится закрыть лицо рукой, волосы горят, но я слышу свой смех. Я стал похожим на Бога, играющего костями - планетами.

Думали, это смешно? Смотрите дальше.

Я швыряю горящую бутыль за парапет, следом вторую. Они покажутся искрами буйного пламени, падающими в редеющую ночь. Оборачиваюсь и достаю еще две. Не смотря, куда упали первые. Я знаю, куда они должны попасть.

Может, я и хреновый стрелок, но метать умею отлично.

У ошметков стены с пламенем в руках я готов...

"Кейн - что ты творишь?"

Не совсем Шепот. Есть ли заклинание, называемое Рык?

Я все же бросаю бутылки и смотрю вниз, на ее озаренное пламенем лицо.

КАКОГО ХРЕНА

ВЫ ЕЩЕ ЗДЕСЬ?

От Крика звенит в голове. Она дрожит и закрывает уши, но тут же подбегает к краю и машет вниз, в сторону стоянки. В сторону огня, ползущего от приземлившихся "коктейлей". На тесную площадку. Тесную от визжащих щенков.

Визжащих горящих щенков. Горящих самцов-подростков. Горящих самок-подростков.

И беременных.

"Такого нет в плане! Это же ... были дети..!"

ПРОВАЛИВАЙТЕ

ЧТОБ ВАС

"Но это были дети... малыши... они ничего не сделали..."

Я швыряю очередную бутыль. Та взрывается в десяти футах от положения Тизарры. Ей приходится бежать вдоль парапета, избегая огня, и в ярком свете я вижу на лице ужас и отвращение, и не дам за все это и капли собачьего поноса.

БЕГИ

ИЛИ СЛЕДУЮЩАЯ

ПОЛЕТИТ В ЛИЦО

Последний раз взглянув - выражение чистого гнева преданной женщины - она поворачивается и убегает.

Внизу кто-то успел открыть ворота загона. Весь лагерь ожил. Стрелы клацают вокруг меня. Кто не спасает щенков, тот или стреляет в меня, или мчится по уступам.

Они спешат ко мне.

Я поворачиваюсь к сундуку с бутылками. Если реально хочу сжечь мелких дерьмецов, нужно торопиться.

>>Ускоренная перемотка>>

- Тизарра, разрази тебя..!

Сколько раз я повторил это?

Наношу удар пяткой, с такой силой, что звенят зубы, но проклятущий Щит лишь мерцает, а розовый свет Слезы показывает белые пятна вокруг ее глаз. У нее была хренова куча времени понять, что тут есть реальная сила.

А в душе живет совесть.

Стоя среди обломков костей и лат около Слезы Панчаселла, обхватив руками узкую грудь и подавляя нервную дрожь, она выглядит так, будто готова стоять и следить за всем со стороны. - Ты ничего не говорил об убийстве щенков.

Она совсем съехала, забейте мне кость в жопу. -Извини, ладно? Обещаю, буду чертовски страдать весь остаток жизни, если пустишь под долбаный Щит...

- Это были дети, Кейн - ты никогда не говорил...

- Если бы сказал, - рычу я, - ты помогла бы?

- Ни за что!

- Вот тебе и чертов ответ.

Они уже вышли на след. Слышите, пещеры оглашены отзвуками яростного рева? Слышите, сколько боли? По мне, похоже, они желают вырвать мне когтями кишки, выцарапать боль наружу, и засунуть кишки в глотку, чтобы я задохнулся.

Кажется, не нужно было ей видеть мою улыбку.

Тизарра тоже слышит их боль: я читаю по лицу, по запавшим глазам и белым пятнам на месте губ.

- И что ты решила? Оставишь меня здесь? С ними?

- Следовало бы...

Я засовываю руку за пояс, туда, где торчит секущий жезл. - Что следовало бы, так вправить тебе мозги. Или это сделают они.

- И что я скажу Мараде?

Ох, ради всего дрянного. - Ей? Она смотрит и видит всё - не будь чокнутой девочкой...

- Не говори со мной так... ты не смеешь говорить так...

Ага, точно, я не в лучшем виде и попрошу прощения, если выживу, но эти вопли совсем рядом, у меня волосы стоят дыбом, уже слышу стук когтей по камням и к чертям всё это.

Вынимаю жезл, прижимаю кончик к поверхности Щита, необходимость рождает поток внимания, извергая из жезла режущую силу. Щит рушится каскадом искр, Тизарра шатается, а я прыгаю в пещеру, едва не выбив ей глаз. Ах ты скулящая мокрозадая курва!

Но я лишь прохожу мимо, к Слезе. - Поставь треклятый Щит снова!

- Кейн...

- Не время для дерьма. Давай!

Слеза Панчаселла мерцает мне с золотого пьедестала: частный закат размером с голову. Руническая рябь бежит по поверхности, извивается и распускает перья, тонет, затягивая взор в розовые глубины бриллианта.

Я же поднимаю свой отрезок небес: электрически шипящий кончик секущего жезла.

- Кейн...

Тысячу лет назад, если правдивы сказки: Панчаселл Митондионн, почти бессмертный Высокий Король Первого Народа рыдал, творя свой шедевр, эоны легенд двигали рукой величайшего адепта в истории расы - в истории мира - создавая Вещь Силы, и вещь красоты, песнь в кристалле, грезу о мире, ставшую твердой ради защиты его народа и его земель...

А вот и я, порочный недоносок из рабочего гетто, чья жизнь короче моргания левого глаза самого ничтожнейшего эльфа, готовлюсь рассечь поганую штуку надвое. Потому что кто-то, о ком они даже не слышали, не слушает меня.

Вот, друзья мои, глубокий урок. Вот как устроен мир.

Вот когда Тизарра наконец завладевает моим вниманием, не потому что зовет, а потому что с разрывающим уши грохотом испускает из рук поток пламени прямо в переход, из которого я вышел в пещеру и стрела пролетает в дюйме от ее почки и это достойное наказание за нашу сентиментальность и промедление, ведь залп стрел огриллонов проходит сквозь хвост ее Огненного Шара, загораясь, и одна летит прямо мне в лицо и я уже упал на плечо, перекатился и ударился лбом об пол, покатился обратно и въехал почкой в какой-то камень и даже не могу встать на ноги потому что колени, похоже, вдребезги...

А секущему жезлу конец.

С пола я целю в Слезу, сосредотачиваю волю и всё, что выходит - ожог от попки на ладони и статический разряд на острие жезла.

- Кейн...

Сейчас ее голос стал задушенным хрипом. Больная улыбка и кровь на устах, руки сжимают древко стрелы, угодившей в живот. Она выплевывает еще больше крови. - Кейн... мне жаль...

- Не надо извинений. Просто держи их, пока я не починю эту штуку и мы выберемся...

- Держать? Их тысячи... ты сам сделал так, что они не отстанут...

Чертовски верно.

Я пытаюсь встать, но колени подламываются и я цепляюсь рукой за желвак в скале, о который ударился почкой...

- Ха... хо... ты...

Ты видел?

Это ты увидел глазами или в голове?

Когда я коснулся скалы...

- отсеченная рука - я был - она - была - он и я и она - пронзены в спину - смотрим в небо, держа мужскую руку и струи водопада плещут мне в открытые, смотрящие глаза, мое лицо в вышине среди зданий и клинок движется ко лбу и...

Там, где рука коснулась камня, камень - не камень. Уже не камень. Это рукоять меча.

Там, где я коснулся его, эфес поет высоким жужжанием Силы...

Я смотрю на Тизарру. Она моргает. - Что... что такое?..

- То, что случается вечно, - говорю я, ибо вечно говорю это сейчас.

Она кивает, понимая. - Что будет дальше? Будет ли дальше?

- Ты уже знаешь.

Она снова кивает.

Я бросаю ей жезл. Он навеки повис в воздухе. Он уже в ее руке, не покинув мою. Прежде чем она ловит его, отворачивается, хотя еще смотрит на меня и будет смотреть всегда.

- Держи, - говорю я. - Он твой. Мне уже не нужен. - Встаю, и Меч вылезает из камня. Визжит в моей руке.

Я направляю его на Слезу Панчаселла.

Длинный и прямой и тяжелый, лезвие цвета отполированного до зеркального блеска тунгстена. Глубоко врезанные в металл руны, от широкой части до острия, прекрасны и гладки, словно следы кисти, горят огнем столь черным, что не выдерживают глаза; они меняются, искажаются и мерцают и ползут по клинку, высасывая свет из воздуха...

Я никогда не видел такого Меча. Я знал этот Меч всю жизнь. Все жизни.