Одного человека звали Рауд, а еще у него было другое имя, Ульв[1061]. Он жил в Эйстридалире. Жену его звали Рагнхильд. У них было двое сыновей, Даг и Сигурд, оба люди весьма многообещающие. Они присутствовали на том тинге и держали ответ от имени жителей долины и отклонили это обвинение[1062]. Бьёрн счел, что они держались куда как заносчиво и что они и одеты, и вооружены вызывающе, и тогда он принялся обвинять братьев и говорить, что не видит ничего невероятного в том, что они-то и совершили это преступление. Они отвергли все выдвинутые против них обвинения, и тинг на этом закончился.

Вскоре после этого к Бьёрну управителю приехал Олав конунг со своим войском, и для него там было устроено угощение. Тут конунгу доложили о том деле, которое ранее обсуждалось на тинге. Бьёрн сказал ему, что, по его мнению, всего вернее, это сыновья Рауда учинили такое беззаконие. Тогда послали за сыновьями Рауда. Однако когда они встретились с конунгом, тот заявил, что эти люди не похожи на воров, и отвел обвинение, которое было выдвинуто Бьёрном, сказав, что, на его взгляд, они не замешаны в этом деле. Те пригласили конунга погостить у их отца и провести в его усадьбе три ночи. Конунг пообещал так и сделать, и был назначен день его приезда.

Бьёрн отговаривал его от этой поездки, но конунг тем не менее отправился в путь[1063] в сопровождении двухсот человек и прибыл к Раудульву на исходе дня. Конунг увидал там высокую и крепкую ограду. Когда конунг и его люди подъехали к воротам, они оказались распахнуты. Сработаны же те ворота были хоть куда: они были подвешены на железных петлях, и если стояли на запоре, за них было не так-то легко проникнуть. Конунг и его войско въехали в ворота, и на дворе их встречали Раудульв бонд с сыновьями и со множеством народу. Раудульв и все они тепло приветствовали конунга и его людей, и те спешились. Усадьба у Рауда бонда и его сыновей была отменная.

Конунг спрашивает хозяина:

— Уж не церковь ли тот красивый дом, что стоит тут на дворе?

Хозяин отвечает:

— Это, государь, мой спальный покой. Он был построен прошлым летом и только что закончен.

Все кровли на тамошних постройках были незадолго до того покрыты дранкой и просмолены. Затем они направились в дом. Конунг видит, какой он просторный, и здесь стены были заново обшиты и хорошенько просмолены. Во дворе конунг увидал множество строений, больших и малых, и все они были возведены как нельзя лучше. Конунг спросил, нет ли в усадьбе церкви.

— Нет, — говорит хозяин, — поскольку епископ никогда прежде не приезжал сюда.

Тогда епископ[1064] велел поставить на дворе перед домом шатер и отслужил в нем вечерню, которая продолжалась допоздна. После этого конунг направился в дом, и перед ним несли свечи. А когда он вошел, все там было подготовлено к его приему. Конунг уселся на приготовленное для него почетное сиденье; по правую руку от него сел епископ, а по левую руку конунгова жена, и за нею знатные женщины. Напротив конунга на нижней скамье сидел Бьёрн окольничий, а по обе стороны от него расположились дружинники. Рядом с епископом сидел Финн сын Арни, потом Кальв, его брат, за ним Торберг сын Арни, Кольбьёрн сын Арни, а за ним Арни сын Арни, все эти братья были лендрманнами Олава конунга[1065].

После того как все, кто сопровождал конунга, были рассажены на помосте, были заняты все сиденья, стоявшие за ним вдоль стен. Домочадцы и приглашенные гости разместились на отдельных скамейках и скамьях, поставленных спереди. Раудульв хозяин занимал переднее сиденье, стоявшее напротив скамьи, на которой сидели лендрманны. Угощение там было на славу и вдосталь всевозможного доброго питья. Сыновья Рауда прислуживали гостям и управлялись со всем самым что ни на есть подобающим образом. Конунг пришел в веселое и благодушное настроение; он находил оказанный им прием превосходным и исполненным вежества и был очень доволен тем, с каким размахом и великолепием было устроено это развлечение.

Затем конунг завел беседу с Раудом хозяином, и ему не понадобилось много времени, чтобы заметить, что хозяин был человек находчивый и мудрый. Все, кто там был, очень развеселились за питьем. Конунг расспрашивал Ульва о многих неведомых вещах, однако у того всегда был наготове ответ. Кое-что из этого конунгу уже приходилось слыхать раньше, так что он и сам знал, как обстояло дело, а о чем-то ему не довелось узнать прежде и было неизвестно вовсе. Да только всё, о чем конунг знал, совпадало с тем, что говорил Ульв, а потому он проникся большим доверием к его речам. Ульв же никогда ни о чем не распространялся и лишь отвечал на вопросы конунга. Тогда Олав конунг принялся расспрашивать его о том, что еще не произошло, а также о том, как это случится. У Ульва и на многие из этих вопросов нашелся ответ. Тут конунг спрашивает:

— Неужто ты, Ульв, — провидец?

— Никак нет, государь, — говорит тот.

— Отчего же тогда, — сказал конунг, — ты знаешь наперед о том, что еще не случилось?

— Не стоит придавать этому значения, государь, — сказал Ульв, — ведь многое из того, что я вам наговорил, — пустые россказни, и сказал я это лишь оттого, что мне не хотелось молчать в ответ на ваши расспросы, однако доподлинно мне об этом ничего не известно.

Конунг отвечает:

— Я слушал тебя внимательно, и сдается мне, ты не говоришь ничего такого, в чем я не был бы уверен сам. А теперь скажи мне: как так выходит, что ты знаешь наперед о том, что случится, если ты не провидец? Кроме того, мне известно, что ты добрый христианин, и потому ты не стал бы ради этого прибегать к ворожбе.

Ульв отвечает:

— Кое о чем я сужу по направлению ветра, кое о чем по расположению небесных светил — по солнцу, луне и звездам, а кое о чем узнаю из сновидений.

Конунг принялся тогда расспрашивать его о каждом из этих способов, и на все его вопросы Ульв давал объяснения, которые пришлись конунгу по душе. Однако больше всего они толковали о том, какие бывают сны.

Потом конунг сказал:

— Не мог бы ты дать мне совет: как мне во сне проведать о том, что мне больше всего хотелось бы разузнать?

— Не мне наставлять вас, — сказал Ульв, — потому что вам и так все известно наперед и вы знаете куда больше моего. Я же, когда мне бывает нужно узнать во сне о чем-нибудь очень важном, порой поступаю вот как: я надеваю новую одежду и ложусь в новую постель и на лежак, который стоит в таком месте, где никто прежде не спал[1066], и никогда не надевал той одежды и не ложился в ту постель в том покое. Я придаю большое значение тому, что мне тогда приснилось, и как я истолкую свой сон, так все потом во многом и выходит.

Конунг спросил:

— А нет ли таких искусств, Ульв, которыми ты владел бы лучше всего? — сказал он. — Ведь, как я вижу, человек ты весьма сведущий.

Ульв отвечал, что не отличается никакими особыми способностями.

— Но коль уж мне пришлось упомянуть о чем-то таком, то, пожалуй, лучше всего я все же умею толковать сны и предсказывать, что должно произойти.

Конунг спрашивает:

— Неужто ты не обучил этим умениям своих сыновей?

Ульв отвечает:

— Спроси у них об этом сам, государь.

Тогда конунг призывает их к себе и говорит:

— Ульв, ваш отец, показался мне мудрым человеком. А вы переняли от него его умения?

Сигурд, старший из братьев, говорит:

— Я далек от того, чтобы обучиться всему, что он умеет. Но, пожалуй, по крайней мере одному он меня научил, хотя и этим искусством я не овладел так же хорошо, как он. А ведь это — только одно из множества его умений.

— И что же это за умение? — говорит конунг.

Сигурд сказал:

— Определять движение видимых мне небесных светил и различать звезды, которые отмеряют часы, так что я всегда могу узнать долготу и дня и ночи[1067]. Даже когда мне не видно небесного светила, я все равно смогу определить каждый час, будь то день или ночь.

Конунг отвечает:

— Это большое умение, — говорит конунг. — А ты что умеешь, Даг?

— Вам это наверняка покажется безделицей, государь, — говорит тот.

— И все же, что это? — говорит конунг.

— Я перенял от моего отца всего только одно умение, которое заслуживает того, чтобы сказать о нем, однако и им отец мой владеет куда лучше, чем я.

Конунг спросил, что бы это могло быть.

Даг сказал:

— А то, что если я пристально посмотрю кому-нибудь в глаза и понаблюдаю за всеми повадками и обликом этого человека, то я смогу проникнуть в его естество и понять, что он за человек, и узнать его добродетели и пороки.

Конунг отвечает:

— Если все и впрямь так, как ты говоришь, то у тебя острый глаз, и я скоро это проверю.

Затем конунг сказал епископу:

— Сдается мне, что мы в гостях у бонда, с которым никто из наших людей не сможет сравниться ни в мудрости, ни в умениях, и в этом не сыщешь равного также и его сыновьям. А ведь мы считаем, что с нами тут собрались лучшие люди страны и самые искусные из всех, какие только есть в Норвегии, и все же я думаю, что мы во многом уступаем этому человеку и его сыновьям. А что вы, господин епископ, считаете своим главным умением?

Епископ отвечает:

— Если уж мне приходится вести речь о таких вещах, то я бы первым делом упомянул о том, что умею без книги служить все службы, какие положено служить все двенадцать месяцев[1068].

Конунг сказал:

— Это великое умение в своем роде и подобающее вам, господин.

Затем епископ сказал:

— А теперь нам хотелось бы узнать, конунг, что ты сам считаешь своим главным умением.

Конунг отвечает:

— Быть по сему. Вот что я считаю своим главным умением: каждого человека, кого бы я ни увидел и на кого бы ни пожелал пристально посмотреть, я непременно узнаю после, где бы он мне ни встретился.

— Это умение говорит о недюжинном уме и проницательности, — сказал епископ.

Тогда Олав конунг сказал:

— Пускай теперь в забаве, которую мы тут затеяли, примут участие и другие[1069]. Скажи-ка ты, Кальв сын Арни: что ты считаешь своим главным умением.

Кальв сказал:

— Я никогда не подавляю свой гнев, как бы долго мне ни пришлось носить его в себе[1070].

Конунг продолжал спрашивать:

— Теперь, Финн, твой черед рассказать о своем умении.

Финн отвечает:

— Нечего рассказывать о том, чего нет, государь.

Конунг сказал:

— Все же назови что-нибудь.

— В таком случае я назову своим умением то, что я никогда не побегу и не брошу в беде своего государя, которому я присягал, покуда тот жив и готов отстаивать свое дело.

Конунг сказал:

— Надо думать, что ты, скорее всего, так и поступишь.

Конунг продолжил этот разговор:

— Что ж, теперь твоя очередь, Торберг. Мы хотим послушать, что ты считаешь своим умением.

Торберг отвечает:

— Раз так, я скажу о том, что не нарушу ни данного мною слова, ни клятвы, принесенной государю, которому я присягал[1071].

Конунг отвечает:

— Громко сказано, однако от такого человека, как ты, можно ожидать, что, скорее всего, так и будет. И все же очень многие из тех, от кого еще совсем недавно трудно, а то и невозможно было этого ожидать, в последнее время изменили мне[1072].

Затем конунг обратился к Арнбьёрну:

— А каково твое главное умение?

Арнбьёрн был силач.

— Вот что я скажу, — говорит Арнбьёрн, — хотя, быть может, это и не так: я считаю, что я большой мастер стрелять из лука, и сдается мне, здесь в стране не сыскать такого лука, который показался бы мне слишком тугим.

Конунг сказал, что, вернее всего, так и есть.

После этого конунг спрашивает у Кольбьёрна, какие из своих умений назвал бы он.

Тот отвечает:

— Я владею тремя искусствами — всеми, как мне кажется, в равной мере и всеми хорошо, но не более того: я метко стреляю из лука, бегаю на лыжах и плаваю[1073].

Конунг сказал, что тот претендует на меньшее, чем имеет право, — «поскольку в этих умениях ты ничуть не уступаешь самым сноровистым людям из тех, кто может сравниться с тобою в силе».

— Теперь твоя очередь, Арни, — говорит конунг. — Назови что захочешь.

Арни отвечает:

— Если я плыву на моей быстроходной ладье вдоль побережья и сам поставил паруса, меня не сможет обогнать ни один корабль такого же размера с двадцатью гребцами, и я ни за что не стану первым опускать паруса и брать рифы.

Конунг сказал, что никто не осмелится поставить это под сомнение, поскольку, как он считает, ни один человек не умеет лучше него лавировать против ветра.

Конунг спросил тогда Бьёрна окольничего, что тот считает своим главным умением.

— В первую очередь я бы назвал вот что: когда на тинге я говорю от имени или по поручению моего господина, которому я принес присягу, среди присутствующих там я никого не считаю настолько могущественным, чтобы я стал понижать перед ним голос или говорить запинаясь, нравится это ему или нет.

Конунг отвечает:

— В это у меня есть все основания верить с тех самых пор, как ты побывал на тинге в Уппсале и прогневил своей речью Олава, конунга шведов[1074]. Мало у кого хватило бы духу на такое.

Затем все принялись беседовать между собой и рассказывать друг другу о своих умениях. Всем пришлось по вкусу это развлечение, и от этого там сделалось большое веселье.

Потом конунг отправился спать. Раудульв хозяин проводил его в тот самый недавно выстроенный покой, который конунг заметил раньше вечером и принял за церковь. Погода стояла тихая и ясная, такая, что на небе не виднелось ни облака. Конунг спросил у Сигурда сына Ульва:

— Какая завтра будет погода?

— Метель, — сказал Сигурд.

— Не похоже на то, — сказал конунг.

Затем конунг направился в то место, где для него была приготовлена постель, и все там было устроено наилучшим образом. Когда же он вошел в спальный покой, перед ним несли зажженную свечу. В сенях конунг огляделся по сторонам и обратил внимание на то, как был возведен этот дом: он тотчас же заметил, что дом был круглый. Пройдя дальше, он увидал, что с внутренней стороны вся галерея была обнесена дощатой перегородкой. В покой вели четыре двери, и все они находились на одинаковом расстоянии одна от другой. Вдоль стен стояли богато убранные постели и везде, где это было уместно, все было завешано коврами. А еще в этом покое было воздвигнуто двадцать высоких крепких столбов, они стояли по кругу и поддерживали свод, который был сплошь разрисован и украшен всевозможными изображениями[1075]. Между столбами были ниши, и в них приготовлены постели для знатных гостей, так что в каждой четверти там могли свободно улечься двадцать человек и еще сорок в соседнем покое, предназначенном для конунговых дружинников. В середине дома был установлен широкий круглый деревянный помост, на который со всех сторон вели ступени. Наверху же на помосте стояло большое ложе, изготовленное с великим искусством. Деревянные части его были чуть ли не повсюду отделаны резцом, сплошь расписаны, а кое-где выложены золотом. Столбы в изголовье и в ногах были увенчаны массивными медными шарами, покрытыми позолотой, а в стороны от этих столбов отходили металлические перекладины, к которым крепились подсвечники, и в каждый из них было вставлено по три свечи[1076].

Ульв сказал конунгу, что, если он желает увидеть вещий сон, он должен взойти на это ложе, а конунгова жена той ночью должна будет лечь в другую постель. Конунг ответил, что пусть так и будет. И когда он разделся, он взошел на это ложе и улегся спать. Он увидал, что по правую руку от него в средней части покоя лег епископ и его священники, а по левую — конунгова жена и сопровождавшие ее женщины. В той же четверти, что находилась за изголовьем его ложа, расположились Кальв, Арнбьёрн и Кольбьёрн сыновья Арни со своими людьми, а напротив, в ногах его постели, легли Финн, Торберг и Арни сыновья Арни.

Той ночью Олав конунг по своему обыкновению долго бодрствовал. Сперва он прочел свои молитвы, а после много размышлял. Затем он взглянул вверх на потолок и увидал там изображение самого Бога, окруженного сиянием, а вверху над ним — сонма ангелов. В нижней же части небесного свода, который обнимает всю твердь, были нарисованы небесные светила, еще ниже облака и ветры, затем всевозможные птицы, а совсем внизу — земля с ее травами, и деревьями, и всякими зверями, морями и озерами, и разного рода морскими существами. В нижней части потолка, расположенной за столбами, были изображены сцены из древних преданий и сказаний о прославленных конунгах. Конунг долго все это разглядывал. И пока он раздумывал над этим, произошло нечто, показавшееся ему еще более удивительным, чем все остальное: ему почудилось, что то ли ложе под ним, то ли весь дом начали вращаться. Тут на него напал сон, и он уснул на некоторое время. Пробудившись, он поразмыслил над тем, что ему приснилось. Вскоре рассвело, и тогда епископ поднялся, чтобы служить заутреню. Конунг оделся, пошел к службе и выслушал молитвы. Потом он направился в дом и велел позвать к себе Рауда хозяина. Он поведал ему свой сон и рассказал, что ему приснился некий диковинный крест, и затем описал, как он выглядел. Закончив свой рассказ, конунг сказал:

— Нынче же после обедни ты должен будешь растолковать мне, что означает этот сон.

— Твой сон показался мне знаменательным, — сказал Рауд, — и я надеюсь понять в нем кое-что. Однако вам, государь, придется поправить меня, если вы сочтете, что он означает не то, что я решил.

Погода стояла хмурая, и валил снег, как и предсказывал Сигурд. Конунг призвал к себе Сигурда и Дага. Затем конунг послал человека выглянуть наружу, и тот не увидел на небе ни единого просвета. Тогда конунг спросил у Сигурда, насколько высоко поднялось солнце. Тот дал точный ответ. После этого конунг приказал принести солнечный камень[1077] и поднять его вверх. Конунг посмотрел, куда он отбрасывает луч, и убедился, что все было именно так, как сказал Сигурд.

Потом конунг спросил у Дага:

— Не подметил ли ты в моем нраве какого изъяна?

— Не под силу мне, государь, это заметить, — сказал тот. — Случается, правда, что я и взболтну что-нибудь такое о заурядных людях, но то ведь совсем другое дело. Тут же мне недостает ни ума, ни проницательности. К тому же, я думаю, что в вашем нраве найдется не много изъянов.

— Говори сейчас же, — сказал конунг. — Тебе все равно не удастся увильнуть.

Даг отвечает:

— Коли так, государь, то это изъян, который есть у великого множества людей, — женолюбие.

— Верно говоришь, — сказал конунг. — И вы трое, отец и сыновья, мудростью и прозорливостью далеко превосходите большинство из тех, кого я знаю.

После этого конунг пошел к обедне, а когда служба закончилась, направился в палату для бесед в сопровождении епископа, конунговой жены и лендрманнов. Был там и Рауд со своими сыновьями.

— Ульв, — сказал конунг, — взаправду ль могло такое случиться или мне это только почудилось — будто бы ложе, на котором я спал прошлой ночью — а то и весь дом — повернулись подо мною?

Ульв отвечает:

— Все было устроено так, государь, чтобы вы все время были повернуты к солнцу и ваш сон постоянно следовал за его ходом, как и все ваши вопрошания и ожидания.

Тогда конунг сказал:

— А теперь, Ульв, я хочу, чтобы ты рассказал мой сон и растолковал, что он означает[1078].

Ульв отвечает:

— Сперва я расскажу о том, о чем ты меня не спрашивал: над чем ты размышлял перед сном[1079]. Ты молил Бога приоткрыть тебе, чем закончится немирье и усобица, что недавно разразилась[1080], и о том, что в будущем ожидает страну. А затем, прежде чем уснуть, ты осенил себя святым крестным знамением.

— Все, что ты говоришь, правда, — сказал конунг. — А что ты теперь расскажешь о моем сне?

Ульв сказал:

— Тебе привиделся во сне стоявший на земле большой крест, зеленый, точно трава, а на кресте некий образ. Когда ты взглянул на голову распятия, то увидал, что она сделана из красного золота. Когда же ты посмотрел на его лик, тебе показалось, что он заключен в круг, цветом подобный радуге и великий, подобно сиянию славы Божьей. Внутри этого круга были изображены ангелы и великолепие царствия небесного. Крест же этот и распятие предвещают немирье, а голова распятия, которую ты видал во сне, указывает на тебя как на главного человека в державе[1081]. И подобно тому как эта голова показалась тебе сделанной из красного золота и излучающей сияние, словно блестящее золото в стародавние времена, так и твоя слава будет более великой, чем у всех прочих людей в этой стране, точь-в-точь как красное золото драгоценнее любого другого металла. В лике же, который сопровождают речь и зрение, а также слух, тебе было показано царствие небесное и небесная слава. В этом тебе было открыто то воздаяние, которое ты заслужил за то, что своими увещеваниями и властью обратил в истинную веру множество людей. Из того же, что голова человека, которую ты видал, скорее была круглая, чем вытянутая, я заключаю, что тебе были предсказаны недолгая жизнь и недолгое земное правление.

Конунг спросил:

— А что может означать сияние славы, которое мне явилось?

— Оно означает твою жизнь, — сказал Ульв, — и величие твоего правления. Нимб тот был бесконечен, и такова же будет твоя слава. Он показался тебе заостренным сверху и снизу[1082] — такова и твоя жизнь: суровым было ее начало, когда ты потерял своего отца и многих знатных родичей, жестоким будет и конец твоего правления. Этот нимб расширялся к середине, и потом убывал с концов — таковы же твое правление и земная власть, — сказал Ульв. — Шея распятия показалась тебе сделанной из меди, а это самый твердый из металлов, из которого отливают колокола, что звучат громче всех. Правление, которое наступит после твоего[1083], будет блестящим и растрезвонит о себе в уши всем и каждому, подобно могучему колокольному звону. Вокруг шеи там плясал греческий огонь[1084], а это — самое грозное боевое оружие, внушающее ужас и изменчивое. Медь — металл негибкий и ломкий, и правление это будет суровым. Поскольку же и сверху и снизу металлы там менялись, это правление будет недолгим и не оставит после себя наследников в этой стране. Тебе привиделось, что сверху, с головы до самых плеч, ниспадали золотые локоны, и это может предвещать, что вас станут прославлять как в этой стране, так и далеко за ее пределами[1085].

Ульв продолжал:

— Когда же ты взглянул на грудь распятого и на его распростертые на кресте длани, тебе показалось, что они сделаны из чистейшего серебра. На них был начертан круговорот небесных светил, солнце, и звезды, и луна во всем ее великолепии и блеске. Правление, которое грядет потом, будет весьма славным, подобно тому как небесные светила озаряют небо и землю и все люди радуются солнечным лучам. Солнце приносит пользу всему мирозданию, оно освещает весь свет, согревает землю и делает ее плодоносной. Так и это правление будет любимо всеми жителями страны, пойдет им во благо и принесет изобилие и процветание. А то, что ты видел, что у этого изображения были широко распростерты руки, означает, что этот правитель будет держать в своих руках намного больше, чем все другие правители, которые когда-либо правили в этой стране, и власть его будет простираться куда дальше, и он подчинит себе другие державы и народы, живущие в других землях. То же, что золотые локоны ниспадали ему на грудь, предвещает, что этот достойный правитель кое в чем продолжит начатое вами, и дела его пойдут вам во славу. Но хотя руки его и были широко раскинуты, сами они были коротки, и потому правление его будет недолгим[1086].

И еще Ульв сказал:

— Затем ты увидал под грудью распятия широкий ремень, который опоясывал его почти до подмышек. Ремень тот был сделан из железа и начищен, точно клинок. Имя ему — Пояс Силы. Правление, которое наступит потом[1087], будут поддерживать могущественные предводители. А то, что тебе было показано начищенное железо, может означать множество поднятых ввысь мечей — как прежде, так и впоследствии. Тот пояс был разукрашен с большим мастерством. Как тебе привиделось, на нем были вырезаны древние сказания: ты увидал на нем предания о Сигурде Убийце Фафнира и Харальде Боезубе, а еще кое-какие подвиги Харальда Прекрасноволосого[1088]. Так что этому конунгу предстоит совершить великие деяния, такие, что люди сочтут их исполненными благородства, мудрости и отваги. Тебе же там были показаны подвиги самых прославленных предводителей, конунгов и прочих мудрейших мужей; и этот правитель окажется таким же, и будет стараться походить на них. Железо — твердый металл, и оно приносит погибель многим людям. И я ожидаю, что многие будут считать время этого правления суровым и пагубным[1089], от начала и до конца.

И еще Ульв сказал:

— Когда же ты увидал под ремнем его чрево, оно было цвета сплава золота и серебра, или бледного золота[1090]. Было оно гладко отшлифовано и раскрашено, и на нем были вырезаны цветы, деревья и всевозможные растения, которые произрастают на земле, а также разнообразные звери, которые по ней ходят. Все это было выполнено с величайшим умением. В этом тебе было показано правление, которое наступит потом. Подобно голове, оно отливало золотом, однако красное золото и бледное золото не имеют между собой ничего общего, разве что одно только название. Поэтому, сдается мне, конунг этот будет носить твое имя[1091] и станет прославленным правителем, но все же он будет не чета тебе. Там были изображены прекрасные земные плоды и великолепие мира, так и этот конунг украсит державу благим правлением. Век его станет временем мудрого правления и великого процветания. А то недюжинное умение, что было тебе показано, указывает на то, что он сможет сделать многое для благоденствия своего народа.

Ульв продолжал:

— Когда же ты перевел свой взор вниз и со всем вниманием вновь посмотрел на того человека, тебе привиделось, что ниже пупа у него и на чреслах сияло серебро, причем серебро, пусть и неочищенное, но все же отменного цвета. Такое серебро имеет хождение здесь в стране, и тут на него можно купить все что угодно, однако на него ничего не выменять за пределами страны. Так и грядущий правитель будет велик и всеми прославляем в этой стране, но он не сыщет себе большой славы за ее пределами[1092], подобно тому как меньше ценится неочищенное серебро. Но поскольку от того серебра шло сияние и оно было прекрасно, этот конунг будет любим всеми, и правление его будет славным и благополучным, и до конца своей жизни он будет исполнять то, что ему предназначено судьбой. От него произойдет несколько ветвей властителей, и его род разделится. И теперь этот человек был рассмотрен сверху и до самых ног, и подобно тому как туловище — это часть целого, конунг этот будет во многом под стать своим предшественникам.

Ульв продолжал:

— Когда же ты увидал его бедра, они были светлы, как человеческая кожа. Затем наступит правление, при котором вся страна разделится надвое и будет поделена между братьями[1093]. И поскольку тебе привиделось, что оба бедра у него цвета кожи, решать дела между собой эти братья будут так, как должно, и на равных. И подобно тому, как ноги поддерживают все тело, так и они будут держаться обычаев своих предшественников и следовать их примеру, и правление их будет справедливым и разумным.

И еще Ульв сказал:

— А то, что вам привиделось, будто бы под коленями у него две деревянные ноги, так на это есть старинная поговорка: на деревянных ногах ковыляют дела того человека, у которого все пошло вкривь и вкось. Правление, что наступит после этого, будет жестоким, и жить при нем будет худо, а еще оно будет поделено между родичами[1094]. Сдается мне, что дела промеж ними закончатся скверно, хотя они и одного рода, и между родичами вспыхнут ссоры и усобицы[1095]. Затем ты взглянул на его стопы, и они были целиком сделаны из дерева. Тебе показалось, что ноги его скрещены на кресте, так что железный гвоздь пронзает обе стопы, а пальцы одной ноги покрывают пальцы другой[1096]. Тем самым тебе были показаны беззакония и вред, причиненный этими правителями, когда брат поднимет меч на брата. Когда же ты увидал, что один гвоздь пронзает обе стопы и пальцы одной ноги покрывают пальцы другой, подобно тому как дети, играя, сплетают свои пальцы, изображая ими баранов[1097], это говорит о том, что впоследствии их потомки будут долгое время пытаться низложить и погубить друг друга. На этом ваш сон завершился, государь, — сказал Ульв, — и я истолковал его в согласии с тем, что, как мне кажется, он и должен означать.

Конунг поблагодарил его за это и сказал, что, по его мнению, навряд ли сыщется какой-нибудь другой, столь же мудрый человек, как он, разве что сыновья его пойдут по его стопам. Затем конунг ушел из палаты для бесед и направился к столу.

На другой день конунг спросил Ульва, какого он рода и кто были родичи его жены. Раудульв ответил, что происходит он из Швеции, человек богатый и родовитый.

— Но я бежал оттуда, — сказал он, — с этой женщиной, которую потом взял в жены. Она сестра Хринга конунга, сына Дага[1098].

Так конунг узнал, какого они оба рода. Он убедился, что отец и сыновья — люди весьма мудрые. Затем конунг спросил у Дага, не видит ли тот каких изъянов в нраве Бьёрна управителя[1099]. Даг ответил, что Бьёрн вор, и вдобавок к этому рассказал, как тот припрятал у себя в усадьбе рога, кости и шкуры той скотины, которую он украл осенью, а обвинил в этом других.

— Он сам, — говорит Даг, — повинен во всех кражах, от которых осенью понесли урон здешние жители и вину за которые он возложил на других.

Затем Даг рассказал конунгу, по каким признакам и где их следует искать.

А когда конунг уезжал от Рауда бонда, тот дал ему на прощание богатые подарки. Сыновья Рауда уехали вместе с конунгом, поскольку тот решил, что ему без них не обойтись[1100]. Первым делом конунг отправился к Бьёрну управителю, и все оказалось так, как говорил Даг. После этого конунг изгнал Бьёрна из страны, и только благодаря конунговой жене тот сохранил жизнь и остался цел и невредим.