У городов есть разные стороны. И в зависимости от дня недели, погоды, времени года или своего настроения, наконец, они могут поворачиваться к своим жителям и гостям той или иной стороной. Впрочем, тут многое зависит и от самих людей. Ведь очень часто люди не видят того, что есть на самом деле, заменяя его тем, что им хотелось бы увидеть, или тем, что они должны увидеть («знающие» люди им про это сказали, а, как известно, «знающие» люди всегда знают, что и как всем нам надо делать). Некоторые вообще утверждают, что каждый человек видит все по-своему. А значит, сколько людей, столько и взглядов на город, и столько сторон у города.

Однако есть у города одна сторона, которую не видит никто. Ну, почти никто. А все дети знают, что «почти» не считается. Между прочим, говорят, что именно дети могут видеть эту никому не видимую сторону города. Но не все, а только самые маленькие. Которые даже еще и говорить не умеют. Зато они умеют слышать, о чем говорят птицы, звери, растения, предметы и даже явления природы. И не только слышать, но и разговаривать с ними. Однако едва они научатся говорить первое слово, как эта способность у них сразу же исчезает. И они никогда больше не вспоминают о ней. Но, как говорится, нет правил без исключений. И именно такие «исключения» в данный момент не просто видели эту другую, самую загадочную и таинственную сторону Москвы, но и находились там. Более того, отчаянно спорили, видимо, не проникшись «величием момента». По крайней мере, так это называл Бабай. Но, похоже, кое-кто с ним не соглашался:

– Брось ты! Ничего особенного. Это же просто «сумрак», как в фильме «Ночной дозор». Они там в этот «сумрак» входили, – авторитетно объяснил ему Стасик и, немного подумав, добавил: – И замечательно выходили.

– Ох уж, эта современная молодежь, – покачал головой Бабай. – Насмотрятся всякой ерунды фантастической. А про Рембрандта, небось, даже и не слыхивали. И сумрак не здеся, а вот тута – в ваших головах!

И Бабай выразительно постучал себя пальцем по лбу.

– И вовсе не ерунда, а очень даже классный фильм! И при чем здесь Рембрандт какой-то? – обиженно сказала Анька, очень уважавшая фантастические фильмы, но не слишком разбиравшаяся в живописи.

– А при том, что ентот самый «Ночной дозор», оченно известную во всем мире картину, он и нарисовал, – объяснил Бабай. – Ажно еще в 1642 годе. В Голландии. В ейном стольном граде Амстердаме.

– А ты-то откуда знаешь? – буркнула Анька. – Ты что там был, что ли?

– Ну, дык! – радостно кивнул Бабай. – Можно сказать, свечку держал. «Для создания причудливой игры света и тени». Енто мне сам Рембрандт потом объяснил. Руку жал, благодарил. Если бы не ты, говорил, фиг у меня так хорошо получилось бы!

– Что, прямо так и сказал: «фиг»? – недоверчиво посмотрел на него Стасик.

– Нет, конечно, – смущенно потупился Бабай. – Он енто не по-нашенски, а по-голландски сказал. Но я уж и запамятывал, как это по-голландски будет-то. Давненько ведь это было.

– Память подводит. Старенький я уже, видать, стал, – вздохнув, грустно добавил он.

– Да брось ты! Ты еще очень даже хорошо сохранился! – решил ободрить пригорюнившегося Бабая Стасик и уточнил: – А с 1642 года, так вообще, как огурчик! Ты лучше скажи…

Но договорить он не успел.

– Па-а-а-берегись!!! – неожиданно раздался крик.

Бабай еле успел пригнуть головы Аньки и Стасика. Что-то молнееносно просвистело над их головами. Причем, на такой огромной скорости, что поднятый этим чем-то ветер даже сорвал с головы Бабая его шапку-ушанку, которая, по всей видимости, была ему очень дорога. Потому что он тут же с громкими криками и проклятиями бросился ее догонять. Предмет же, пролетевший над их головами, рухнул в то самое, постоянно перемещавшееся до этого, озеро, подняв огромный столб брызг. Озеро, похоже, не ожидавшее такого развития событий, не успело вовремя убраться с места падения, и в результате даже закипело от возмущения. Потом, окатив виновника происшествия презрением и густой струей пара, покатило свои волны куда-нибудь подальше. Куда без предупреждения не валятся с неба всякие наглецы.

Сам же этот «наглец» моргал глазами и пытался прийти в себя, сидя на сухой, потрескавшейся земле, совсем еще недавно бывшей дном сбежавшего теперь неизвестно куда озера.

– Ах, же ты, негодник! – гневно обратился к нему Бабай, поднимая с земли и старательно отряхивая свою видавшую виды шапку-ушанку. – Ты что ж себе позволяешь, поганец ты этакий! Шапочка-то почти новая, один раз тока надеванная! А ты ее об земь, ирод окаянный!

– Да ладно тебе, Бабаич. Ты ее, небось, как надел лет этак… даже и не помню, сколько тому назад, так и не снимал ни разу, – пробурчал уже знакомый нам незнакомец, напоминавший футбольный мяч. – Чем зря воздух сотрясать, помог бы подняться лучше.

– И как же ты докатился до жизни такой? – сокрушенно покачал головой Бабай, протягивая ему руку. – Посмотри, на кого ты стал похож! Смотреть стыдно! Был ведь весь из себя румяный такой, жаром пышущий, пухлый да сдобный. А стал совсем грязный и несъедобный.

– Кончай наговаривать, Бабаич! – грубо оборвал его незнакомец. – Все это сказки да смешные фантазии. Какой еще «румяный да сдобный»? Забыл, что ли, что я «по амбарам метен, по сусекам скребен»? А что из такого мусора могло выйти?! Из чего намели, то и испекли. В общем, можно сказать, что плохая наследственность, трудное детство и плохая компания оказали на мою дальнейшую судьбу свое тлетворное влияние.

Правда, последняя фраза скорее напоминала цитату из разгромной характеристики с очередного места работы.

– Я не поняла – это Колобок, что ли? – толкнула Анька Стасика в бок.

– Кому Колобок, а кому Колян Боков, – гордо подбоченился Колобок и проникновенно запел хриплым голосом: – «Я из пыли колобок, из песочка пирожок, с гвоздиком да камешком вместо, эх, изюминок».

Растрогавшись от своего пения, он даже попытался было пустить слезу, но трудно сказать, могут ли хлебные крошки, обильно катившиеся из его глаз, считаться слезами.

– Ах ты, рразбойник! Бандюган! Хулиган! – неожиданно налетела на него появившаяся, наконец, Марта.

– Эй, эй! Ты чего клюешься?! – возмутился Колобок, пытаясь уклониться от разбушевавшейся Марты. – Это не по правилам!

– Сейчас узнаешь, чего по правилам, дрружок-пиррожок! – продолжала налетать на него Марта.

– Так давай! Сначала объясняй, а потом уже клювай… то есть клюйся, – на всякий случай откатился подальше от нее Колобок.

– А ррубль юбилейный у меня кто стыррил?! – возмущенно каркнула Марта.

– Какой такой рубль?! – крикнул Колобок.

– Вот этот! – указала Марта на бок Колобка.

В нем действительно блестела какая-то монета.

– Ах этот, – облегченно выдохнул Колобок. – Так это же ты сама выронила, когда от этого черного снеговика отбивалась. Я его поднял и тебе отдать собирался, но за всей этой суетой да кутерьмой позабыл. На, держи свой рубль.

И Колобок подбросил монету вверх. Марта тут же ловко поймала ее клювом и спрятала где-то под крылом.

– Но все рравно какой-то ты подозррительный, – тем не менее хмуро каркнула она себе под клюв.

– В общем, ложечки нашлись, а осадочек остался, – радостно повторил Бабай услышанную им лет двести тому назад в одном дворянском доме фразу.

Правда, что она значила, и о каких ложечках в ней шла речь, он понятия не имел. Но уж очень ему эта фраза нравилась. Хотя, вот именно сейчас ему говорить ее явно не следовало. Потому что потушенный было скандал чуть не разгорелся с новой силой.

– Какие еще такие ложечки?! – вскинулась Марта.

– Не знаю никаких ложечек! Видеть их не видывал и слыхом не слыхивал! – не на шутку заволновался Колобок.

– Ну-ка, старрый, давай ррасказывай прро эти ложечки все, что знаешь! – уже вместе дружно набросились они на Бабая.

– Дык, я енто… того… ентого самого… – попытался что-то объяснить Бабай, но ничего путного ему на ум не приходило.

– Может, кто-нибудь все-таки скажет, что здесь происходит?! И куда мы попали?! И зачем?! – пытаясь прервать общий гвалт, громко выкрикнула Анька.

– Ну, в двух словах этого не объяснишь, – развел руками Бабай.

– Ладно, можешь в трех, – милостиво разрешила Анька.

Бабай в ответ лишь растерянно почесал в своей уже вернувшейся на его голову шапке-ушанке.

– Пожалуй, я смогу, – неожиданно раздался голос.

– И кто же этот «я»? – поинтересовалась Анька, оглядываясь по сторонам, но никого не видя. – И где, кстати?

– Здесь, здесь я. Вот тут. Прямо перед вами, сударыня, – пояснил голос.

И действительно, в этот же момент прямо перед Анькой в воздухе появилась широко улыбающаяся улыбка. Конечно, это звучит несколько странно. Потому как, что еще может делать улыбка, как не улыбаться? Но эта улыбка улыбалась как-то уж очень улыбчиво и широко. Хотя, одиноко вися в воздухе, она производила несколько странное и шокирующее впечатление. Но только не на эрудированного и начитанного Стасика.

– А я вас узнал! – в ответ улыбке улыбнулся он. – Вы – Чеширский Кот из «Алисы в Стране Чудес» Льюиса Кэрролла! Точнее, его улыбка.

– Опять двадцать пять! – разочарованно вздохнула улыбка. – Каждый раз одно и то же.

Прямо из воздуха, словно под кистью невидимого художника, вырисовался солидный кот в очках, сидящий за огромным письменным столом, заваленным многочисленными бумагами.

– Говорил же я своему племяннику, Мурзику, что зряшная это затея – ехать за новыми знаниями куда-то в даль дальнюю. Но разве эту молодежь можно в чем-нибудь убедить? – еще раз вздохнул, но теперь уже полностью материализовавшийся из воздуха, кот. – Нет, ему, видишь ли, Оксфорд подавай, и никак не меньше. Там он с этим самым Кэрроллом и познакомился. Ну, дальше вы знаете. И теперь, похоже, вовек уже от этого прозвища английского не отделаться…

Кот покачал головой и развел лапами:

– Улыбка – это ведь у нас семейное. Дедушка рассказывал, что именно благодаря ей он с бабушкой и сумел познакомиться. Тот еще котяра был! Ну, а мой племяш Мурзик из-за нее, видать, и стал прообразом этого Чеширского Кота несчастного. А если еще вспомнить истории, которые рассказывал дедушка после пары капель валерьянки, то и «Алиса в Стране Чудес» и «Алиса в Зазеркалье» – это просто вольный пересказ тех самых его историй, услышанных Мурзиком в детстве.

– Ну, истории твоего дедушки раз в сто пострашнее и позаковыристее были, чем у ентого ихнего Кэрролла. Спужался, видать, он да на попятный в своих книжках пошел. Не сдюжил его разум аглицкий наших расейских страшилок, бессмысленных и беспощадных. И то правда. Ибо страх в них страшный, жуть жуткая и абсурда абсурдная! Даже у меня кровь в жилах от них стыла, – мечтательно проговорил Бабай, но тут же спохватился: – Хотя, какая у меня кровь? Я ж нечистая сила.

– Послушайте, господа нечистая сила! – не выдержал Стасик. – Может, все-таки оставим вопросы английской литературы и вернемся к нашим баранам?

– Каким еще баранам? – растерянно огляделся Бабай. Но никаких баранов не увидел.

– Не ищи, Бабай, никаких баранов здесь нет. И не было. Просто так говорят, когда хотят вернуться к прежней теме разговора, – пояснил кот Бабаю и обратился к Стасику:

– Что ж, извольте, юноша. Для начала позвольте представиться: Василий Иванович. Так сказать, Кот Ученый. Должность у меня такая. В некотором роде приглядываю за всем вот этим.

И он сделал широкий жест лапой, словно обводя в который уже раз изменившийся пейзаж.

– А за чем именно, «вот этим»? – осторожно поинтересовалась Анька.

– Как за чем? – удивился Василий Иванович. – А вы что, не узнаете?

– Нет! – дружно ответили Анька со Стасиком.

– Вообще-то, это Москва, – сказал Василий Иванович, но, заметив более чем удивленные лица Аньки и Стасика, тут же пояснил: – Ну, не совсем Москва, конечно. Точнее, не та Москва, которую вы обычно видите. Это… как бы вам попонятнее объяснить… это как бы другая сторона Москвы. Которая недоступна взгляду обычных людей. И не взгляду тоже. Попасть сюда не может никто.

Но, взглянув на Аньку, Стасика, Марту и Сеню, поправился:

– Точнее, почти никто.

– А почему же мы тогда здесь? – задал вполне резонный вопрос Стасик.

– Прравильный вопррос! – поддержала его Марта. – Гуляли мы себе с Сеней, никого не тррогали. Потом рраз, и вдрруг этот пенек афрриканский к нам прривязался. А потом рраз, и мы здесь! Интерресный поворрот! Прравда, Сеня?

Сеня, до этого стоявший в сторонке и усиленно делавший вид, что его здесь как будто и нет вовсе, робко кивнул головой. Словно ожидавшая этого его кивка, рядом с ним, как из-под земли, выросла Останкинская телебашня. Затем, словно передумав, она медленно растворилась в воздухе и появилась уже в другом месте.

– Что-то она зачастила сегодня, – поморщился Василий Иванович. – Не иначе как к дождю. Похоже, нам надо бы найти место поудобнее.

– Пелагея Аполлинарьевна! – крикнул он в сторону стола.

Ворох бумаг, лежавших на столе, зашевелился и из него высунулась мышиная мордочка.

– Ленинская библиотека вас устроит? – поинтересовалась она.

– Отличное место! – обрадовался Василий Иванович. – Хоть сто лет думай, лучше не придумаешь.

– Будет сделано! – отрапортовала Пелагея Аполлинарьевна.

И махнула хвостиком. После чего непонятно откуда взявшееся на краю стола яичко упало и разбилось. А все стоявшие около стола просто взяли и исчезли. Как будто их и не было вовсе. Увидев это, Останкинская башня от удивления приземлилась точно в озеро, еще не успевшее оправиться от совсем недавнего приземления в него Колобка. В ответ озеро немедленно вскипело от возмущения. И, словно для разрешения неизбежных после этого инцидента споров и разбирательств, сразу же рядом появилось здание Московского городского суда. Но, пожалуй, на этом месте лучше их оставить и отправиться вслед за нашими героями…