22 июня 1941 года

Самый сладкий сон был под утро. Зине снилось, что она идет по безбрежному морю, прямо по поверхности воды. Все вокруг залито солнечным светом. Мучающая ее тревога, та отчаянная тревога, которая терзала ее все эти несколько дней, ушла в никуда. Безбрежное море вокруг дарило сладостное, спасительное и очищающее чувство покоя, равное которому Зина не испытывала никогда.

И ей не хотелось уходить. Не хотелось просыпаться, потому что она прекрасно понимала — это сон. А сон имеет очень мало общего с реальной жизнью.

Во сне Зина была счастливой — когда шла прямо по теплому морю. А это означало — она выживет. Все наладится, и обязательно будет такое вот ощущение счастья. Она ведь это заслужила!..

Так, с этим ощущением света Крестовская открыла глаза. Потянулась в постели — сладко-сладко, как вытягивалась еще в детстве. Радостно улыбнулась солнечному свету и тишине.

Было воскресное утро, а в воскресенье на Соборной площади всегда было гораздо тише, чем обычно. Люди отсыпались за целую неделю. Каждому хотелось поваляться в постели подольше. Зина не была исключением.

Ей хотелось лежать так целый день. Тем более, что Бершадов сам велел ей выспаться. Никуда не хотелось спешить.

Крестовская лежала и думала о том, чем займется в первую очередь. У нее накопилось немало домашних дел, отложенных на потом. Сначала она сделает то, потом это… Резкий стук в дверь прервал ее удивительное ощущение покоя и бытовые размышления. В дверь ее комнаты просто тарабанили — бесцеремонно, кулаком. Поморщившись, Зина накинула поверх ночной рубашки халат и пошла открывать.

В комнату буквально ворвалась ее соседка тетя Валя. Лицо ее раскраснелось, и была она непривычно взволнована. С порога напустилась на Зину:

— Шо ты спишь, как из ведра! День на дворе! Важное сообщение — за радио сказали, еще с час назад! Тот еще гембель за собачий хвост! Посмотри за Соборку, какой хипиш творится! А ты спишь…

— Тихо, тетя Валя! Что случилось? — спросонья Зина не совсем понимала, что та говорит.

— Важное сообщение в 12.00! По радио сказали! За Соборку смотри! Ну? Засмотри, до кого сказала!

Зина подошла к окну, выглянула — и не поверила своим глазам. На Соборной площади устанавливали громкоговорители. Два больших квадратных громкоговорителя… Вокруг толпились взволнованные, испуганные люди.

— Что это такое? — она почувствовала странную слабость.

— Это ты мне скажи! Ты же у нас работаешь в ГПУ!

Тетя Валя все по-старинке называла внутренние органы госбезопасности то ГПУ, то ЧК.

— Не в ГПУ, а в НКВД, тетя Валя! — дернулась Зина. — И я не была вчера на службе! У меня выходной! Не больше вас знаю…

— Та я ж ничего! Одевайся, тю! А то так и пойдешь, лахудра нечесаная!

— А который час? — Зина взглянула на наручные часики. Они показывали половину двенадцатого.

— Вы идите на Соборку, я сейчас тоже спущусь.

Раскрасневшаяся тетя Валя заспешила вниз. Зина быстро привела себя в порядок, переоделась и поспешила на Соборную площадь.

Там было уже много людей — жители окрестных домов, проходящие мимо прохожие.

— Очередное распоряжение правительства… Резолюция съезда… Решение какое-то… — проносилось в толпе.

— Лишь бы людей пугать! Воскресное же утро! Люди хотят высыпаться за всю неделю… — звучало в ответ.

Были и те, кто громко обсуждал прошедший накануне выпускной: 21 и 22 июня были днями выпускных вечеров, и выпускники школ праздновали свой первый, очень важный в жизни праздник. Накануне вечером Крестовская шла по центру и сама видела молодых девчушек в белых платьях и парней в выглаженных брюках и белых рубашках с настоящими галстуками. Она еще подумала: такие юные и светлые, они только-только входят во взрослую жизнь… Наивные, светлые, чистые… Зина даже почувствовала какой-то укол зависти, ведь она никогда больше такой не будет… Но долго завидовать не пришлось — нельзя было без улыбки смотреть на них — прекрасных, стремящихся во взрослую жизнь.

Толпа постепенно угомонилась. Люди начали говорить о своих обычных делах. Обсуждали выпускные детей, проблемы на работе, погоду, цены, рецепты блюд… Вокруг шла жизнь, и Зина вдруг почувствовала себя уверенней — ну в самом деле, что такого страшного может случиться? Вокруг по-прежнему был целый мир, во всех его проявлениях.

Без пяти двенадцать громкоговоритель захрипел, потом снова замолчал. Толпа смолкла. Снова скрип, потом звуки, словно кто-то чихал. В толпе послышались смешки. И вдруг уже в начале первого раздался громовой голос: «Передаем срочное сообщение наркома иностранных дел Вячеслава Михайловича Молотова»… Толпа замерла. Тишина была плотной, как облако, ее даже не прерывало дыхание собравшихся на площади людей.

«Обращение к гражданам Советского Союза. Сегодня в 4 часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбежке со своих самолетов наши города — Житомир, Киев, Севастополь, Каунас и некоторые другие, причем убито и ранено более двухсот человек. Налеты вражеских самолетов и артиллерийский обстрел были совершены также с румынской и финляндской территорий… Теперь, когда нападение на Советский Союз уже свершилось, советским правительством дан нашим войскам приказ — отбить разбойничье нападение и изгнать германские войска с территории нашей Родины… Правительство призывает вас, граждане и гражданки Советского Союза, еще теснее сплотить свои ряды вокруг нашей славной большевистской партии, вокруг нашего советского правительства, вокруг нашего великого вождя товарища Сталина. Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами!»…

Громкоговоритель замолчал. И наступила тишина — словно люди враз прекратили дышать. Потом раздался общий выдох… Кто-то закричал, кто-то заплакал…

— Ой, лышенько… Горе-то какое… — слышался женский плач. Мужчины переговаривались приглушенными голосами, и над всей площадью висело тяжелым грузом только одно слово, повторяющееся бесконечно: война, война… Война!

Стоящая рядом с Зиной старая женщина в платочке закрыла ладонями лицо и завыла, глядя в бездонное небо:

— Ой, горе-то какое… Боженька милосердный… что ж то будет, Господи… Горе-то какое…

— Это катастрофа, — наперебой загомонила какие-то мужики, перебивая друг друга, — армия к войне не готова, нас всех перебьют… Немец придет…

Зина не выдержала. Сжав кулаки, она крикнула прямо в лицо говорунам:

— Отставить провокации! Молчать! Слышали, что сказал товарищ Молотов? Победа будет за нами! Не сметь тут… со своим упадническим настроением!

Неожиданно ее поддержали.

— Тю! Дамочка! Шо вы кричите так? Та мы того немца так погоним, шо у него пятки сверкать будут! Так получит! — засмеялся какой-то пожилой мужчина рядом. — Раскудахтались, как бабы! Ну война! Так выиграем мы эту войну! Всех гадов перебьем!

— Еще и как! — раздались и другие голоса. — С нами точно немец не справится! Разобьем и по шее так накостыляем, шо не повадно будет! Подумаешь, война! Хипиш на постном масле! Та через месяц он у нас так драпать будет…

Обернувшись, Зина неожиданно увидела тетю Валю, увидела ее глубокие, бездонные глаза очень мудрого и старого человека…

— Тетя Валя! И вы? — Крестовская шагнула к ней. Покачав головой, тетя Валя смахнула слезу и слишком быстро как для ее дородной комплекции двинулась к дому. А люди на Соборной площади все продолжали говорить.

Задыхаясь, прижимая руки к груди, Крестовская бежала в управление. Ей хотелось увидеть Бершадова, хотелось быть вместе со всеми. Она смутно представляла себе, что теперь будет. Как это — война?

Несмотря на то что ей очень хотелось заткнуть рот трусам и крикунам, Зина не знала, что сказать им в ответ. Она вспоминала страшные глаза Бершадова — он знал то, о чем не знала она, он знал о войне, и ему было страшно. Это означает, что вряд ли эта война кончится за месяц.

Внутри управления было полно людей. Все сотрудники слышали выступление Молотова и поспешили к месту службы. Несмотря на тревогу, которая расползалась по городу, у сотрудников паники не было. Но появилась некая собранность, которой раньше не было.

Крестовская без стука ворвалась в кабинет Бершадова, с порога выкрикнула;

— Война!

Григорий разговаривал по телефону, но, увидев Зину, положил трубку.

— Я тебе говорил, — спокойно сказал он.

— Ты знал? — задыхаясь, Крестовская схватилась за сердце, готовое выпрыгнуть из груди.

— Знал. Были данные разведки. Наши разведчики называли разные даты начала войны. В том числе и 21 июня. Тот резидент, за которым я охотился, тоже называл эту дату — 21 июня 1941 года. Вернее, ночь с 21-го на 22-е.

— Но почему на это никто не отреагировал? — не выдержала Зина. — Почему немцы бомбили наши города, почему они подошли так близко?

Бершадов резко вскочил из-за стола, подошел к ней, больно схватил ее за руку и прошипел:

— Молчи! Молчи, если тебе дорога жизнь! Нельзя так говорить!

— Но если были бомбежки… И Киев… Совсем близко… значит, армия не готова? Значит, скоро они будут здесь, в Одессе, да?

— Я не знаю, — Бершадов выпустил ее руку и вздохнул: — Я тебя очень прошу… Молчи! — повторил он.

— Что теперь будет? — От одной только мысли о том, что враг придет в Одессу, глаза Крестовской наполнились слезами.

— Будем воевать. И нам, чекистам, придется хуже всего. Нам придется справляться с паникой, той диверсионной работой, которую враг вел глубоко в тылу.

— Я понимаю, — тихо сказала она.

— С завтрашнего дня начнется призыв, мобилизация. Мужчины пойдут на фронт.

— А ты? — Сердце Зины чуть не остановилось.

— Я буду там, куда меня отправят, где я буду нужнее всего. За Родину я положу свою жизнь.

Она плохо соображала, что делает. Резко, стремительно подбежала к Бершадову и крепко обняла его. Обняла так, словно хотела вобрать в себя — или раствориться в нем. Он стиснул ее в объятиях с такой же силой и так же неожиданно и резко припал к ее губам. У Зины закружилась голова. В ее жизни ничего не было, равного этому поцелую. Он буквально выбил всю почву из-под ее ног. Казалось, они не целуют друг друга, а выпивают всю кровь, всю жажду жизни, но словно приникая при этом к животворящему источнику, к дыханию друг друга…

В голове Зины мелькнула мысль: каким бы огромным, всеобъемлющим могло бы быть это счастье, если бы… если бы…

Когда, наконец, они выпустили друг друга, из глаз Зины хлынули слезы, и она уже не могла их сдержать.

— Я тоже тебя люблю, — спокойно сказал Бершадов, как будто ничего не произошло, и, обойдя Зину, сел за стол. — Очень сильно люблю. Но об этом мы поговорим потом.

— Когда потом? — сквозь слезы прошептала она.

— После победы, — ответил он.

— Пошлость! — выкрикнула Зина, уже не держа себя в руках. — Какая же эта пошлость, твои пропагандистские лозунги! Где победа — а где мы? При чем тут это?

— Успокойся, — так же спокойно и ровно сказал Бершадов. — Наступает очень тяжелое время. Просто будь рядом…

Крестовская была в управлении до конца дня. Ходили разные разговоры — о том, что большинство сотрудников НКВД отправят на фронт, тот, кто захочет, сможет уехать в эвакуацию.

Зина даже не представляла себе такое страшное слово — эвакуация. Никуда она не уедет без Бершадова, это уже абсолютно точно. Куда он — туда пойдет и она.

Вечером она медленно шла домой по притихшему, молчаливому городу. И не могла не обратить внимание на здание на углу улиц Петра Великого и Садовой, где располагалось Германское консульство. С балкона второго этажа всегда свешивалось огромное фашистское знамя со свастикой. Как и многих людей, ее страшно раздражало это знамя, но приходилось терпеть. А теперь знамени больше не было, этим вечером его убрали. А само здание, стоящее теперь без всяких опознавательных знаков, выглядело покинутым. Это означало реальность происходящего. Война.

Итак, 22 июня 1941 года по радио объявили о вероломном нападении фашистской Германии на Советский Союз. В тот же день на территории Одесского военного округа была объявлена мобилизация. Сначала призывали только мужчин 1905–1918 годов рождения. Но очереди добровольцев всех возрастов, готовых отправиться на фронт, росли возле военкоматов с каждым днем.

Зина сама читала в номере газеты «Чорноморська коммуна» за 23 июня 1941 года следующее: «Вот инженер Пупко — участник империалистической и гражданской войн. Ему 51 год. По возрасту он снят с военного учета. Но он здоров, у него есть силы и знания, и он пришел отдать их Родине». И таких добровольцев были тысячи.

Через три дня, 26 июня 1941 года, в Одессе и в пригородах — в Аркадии, Чубаевке, Дмитриевке, хуторе Вышинского, Красной Слободке, Хаджибейском и Куяльницком лиманах, на Персыпи, в Лузановке, на Люстдорфе и Большом Фонтане было объявлено военное положение.

Запрещалось выходить на улицу после 24.00 и до 4.30 утра, находиться без специального пропуска. Отдельным пунктом устанавливались часы работы театров, кино и других увеселительных заведений — до 23.00, а бань и парикмахерских — до 22.00. Несмотря на страшные вести, доходившие до Одессы, в первый месяц войны еще работали театры и рестораны, а одесситы еще не ощущали всего надвигающегося на них ужаса…

Войну, можно сказать, ждали, об этом говорили, но все равно она пришла, ну как-то… внезапно. Неожиданно… Данные разведки называли разные даты. Например, первой датой было 20 мая, и это была достоверная информация. Но из-за восстания в Югославии Гитлер перенес дату нападения на СССР на более поздний срок.

Есть и еще один очень интересный, но редко упоминаемый факт. Это успешная дезинформационная акция германской разведки. Так, немцы по всем возможным каналам распространяли слухи, что нападение на СССР произойдет именно 22 июня, но с направлением главного удара в таком районе, где это было заведомо невозможно.

И вот на рассвете 22 июня 1941 года гитлеровские войска вторглись в пределы СССР. Так началась Великая Отечественная война.

Германия и ее союзники — Италия, Венгрия, Румыния, Словакия — не имели подавляющего преимущества в живой силе и технике. Но основную ставку, согласно плану «Барбаросса», они делали на фактор внезапного нападения, тактику блицкрига — «молниеносной войны». Разгромить СССР предполагалось в течение 2–3 месяцев силами трех групп армий — группы армий «Север», наступавшей на Ленинград, группы армий «Центр», наступавшей на Москву, и группы армий «Юг», наступавшей на Киев.

В первые дни войны германская армия нанесла серьезный урон советской системе обороны. Были уничтожены войсковые штабы, полностью парализована деятельность служб связи, захвачены стратегически важные объекты. Германская армия быстрыми темпами наступала в глубь СССР, и к 10 июля группа армий «Центр», которой командовал фон Бок, захватив Белоруссию, подошла к Смоленску.

Группа армий «Юг» — под командованием фон Рундштедта — захватила Правобережную Украину. Группа армий «Север» — командующий фон Лееб — оккупировала часть Прибалтики.

Потери Красной армии, с учетом попавших в окружение, составили более двух миллионов человек. Сложившееся положение было для СССР катастрофическим. Но советские мобилизационные ресурсы были очень велики, и уже к началу июля в Красную армию были призваны пять миллионов человек, что позволило восполнить потери, образовавшиеся на фронте.

Германия вела войну на полное уничтожение. Ее целью было завоевание нового жизненного пространства для арийской германской расы.

Суть германского плана «Барбаросса» заключалась в молниеносности — не дать опомниться. Считалось, что под стремительным натиском тренированной немецкой военной машины советские войска не сумеют оказать достойного сопротивления. За несколько месяцев гитлеровское командование всерьез рассчитывало занять Москву. Предполагалось, что захват столицы СССР окончательно деморализует неприятеля, и война завершится победой Германии.

Однако после серии впечатляющих успехов на полях сражений уже через несколько недель гитлеровцы оказались отброшены от советской столицы на сотни километров.

До самого начала войны и в первые часы после нападения Сталин в возможность войны не верил. О том, что немцы переходят границу и бомбят советские города, он узнал около 4 утра 22 июня. Однако на услышанное никак не отреагировал…