Когда Зина вошла в кабинет, Бершадов сидел за столом, мрачно глядя прямо перед собой, и курил. Никогда еще она не видела у него такого тяжелого взгляда. Это был взгляд человека, которого что-то мучительно гложет изнутри, и он никак не может справиться с этой болью.

Окна в кабинете были закрыты, и густой сизый дым плотным облаком висел под потолком. Казалось, кто-то специально поставил в помещении дымовую завесу.

Когда Крестовская появилась в дверях, он даже не повернул в ее сторону голову. Однако через пару секунд все же среагировал:

— Я сейчас занят, но ты садись здесь, по- дожди.

Только подойдя ближе к столу, Зина увидела, что на столе перед Бершадовым разложена карта. И, поглядывая на эту карту, он быстро пишет что-то от руки.

Крестовская осторожно опустилась на стул возле стены. Хоть он и стоял достаточно далеко от стола, но с этого места ей отлично было видно лицо Бершадова.

Никогда еще Зина не видела его таким. На этом лице мрачная сосредоточенность соседствовала с отчаянием, а выражение решимости, время от времени появляющееся в его глазах, сменялось глубокой скорбью.

Крестовская перепугалась. Что такого могло произойти за эти пару дней, что Бершадов впал в такое ужасное состояние? Что случилось? Днем Зина уже успела пообщаться с коллегами, узнать все местные новости. Она прекрасно знала, что ничего страшного, ничего выдающегося не произошло, все как всегда. Почему же лицо у Григория такое, что на него страшно смотреть?

Очень скоро она поняла: Бершадов мрачен потому, что знает что-то такое, чего не знает она, Зина, да и никто из управления. Подумав об этом несколько минут, Крестовская согласно кивнула самой себе — да, это было похоже на правду.

Никто в управлении не знал тайных связей Бершадова и место, которое он занимает в НКВД. Его могущество всегда было впечатляющим. В Одессе его боялись больше всех, он был одним из первых людей в городе. Да и сам он, хоть и не подчеркивал, но и никогда и не скрывал, что приближен к Сталину и к Берии. А эти фамилии никто вслух не произносил.

Значит, решила Зина, появились какие-то новые факты или обстоятельства, о которых стало известно Бершадову. И эти факты не из приятных — иначе не было бы у него такого выражения лица. Что же произошло? Что?..

Внезапно Крестовская неожиданно поймала себя на мысли, что не может оторвать глаз от этого лица. Она все смотрела и смотрела на него и не могла отвести глаза в сторону. Каждую тень, пробегавшую по его лицу, она предчувствовала раньше, чем та появлялась, и каждую могла объяснить. А выражение глаз, меняющееся каждую секунду, расшифровывала с безупречной точностью.

Этот человек, ее странный и таинственный друг, всегда поддерживающий во всем, был Зине ближе и дороже всех остальных людей, особенно в последнее время. Он занимал особенное место в ее жизни, и она уже не могла представить своего существования без него — без их острых пикировок, ехидных насмешек и доверительных, откровенных бесед. Его поведение, его знание людей, сила характера и изворотливый, какой-то изощренный ум и пугали ее, и восхищали одновременно. А взгляд завораживал, проникал до самых глубинных нервных окончаний, до позвонков, и Зина всегда чувствовала себя перед ним, как кролик перед удавом.

Мысль, пришедшая в голову сразу за первой, была настолько странной и неожиданной, что Крестовская растерялась. Да ведь она… Она влюбилась в Бершадова!.. Она безумно влюблена в Григория Бершадова — своего начальника и палача, своего врага и… друга!

И чтобы не застонать от ужаса, Зина прикусила губу. Когда она назвала все вещи своими именами, с ее глаз словно спала застилавшая их пелена. Теперь многие факты получили свое логическое объяснение, а белые пятна перестали быть белыми. Она любит Григория. Это правда. Вот уже сколько времени она не думает о Викторе Барге, потому, что Бершадов занимает все ее мысли и заслонил от нее целый мир… Это правда. Но как жить с этой правдой дальше? Как жить, если правда настолько ужасна?

Но следом за этой первой мыслью пришла более трезвая: а любит ли ее Бершадов? Факты неумолимо указывали только на одно: неизвестно, любит или нет, но то, что не равнодушен к ней, это точно. В его отношении было абсолютно все, кроме равнодушия. А ведь отсутствие равнодушия — это первый признак любви мужчины. Когда любят — НЕ ВСЕ РАВНО.

Бершадов никогда не был безразличен к тому, что с ней происходило. Он всегда был рядом. Значит…

Зина резко оборвала свою мысль. Нет, об этом пока нельзя думать. Сейчас не время и не место. И одно точно: о любви не думают с таким лицом, как у Бершадова. Когда глаза с трагическим потрясением застывают в одной точке — не до любви.

Крестовская тихонько вздохнула — его мука разрывала ей сердце. Ей бы очень хотелось помочь ему, как-то поднять настроение — но она не знала как. Ведь для того, чтобы помочь, нужно хотя бы знать, что произошло. Зина поерзала на стуле — тяжело было сидеть ровно на одном месте, когда на нее обрушилось столько открытий. И тут же раздался спокойный, ровный голос Бершадова:

— Какое сегодня число?

— 19 июня 1941 года, — машинально ответила она.

— Хорошо, — Григорий подписал документ и отложил его в сторону. — Теперь можем и поговорить. Садись поближе.

Крестовскую не надо было упрашивать дважды, она моментально оказалась у его стола. Бершадов подтолкнул к ней пачку папирос «Герцоговина Флор» и свернул лежащую на столе карту.

— Кури, — тихо сказал.

Зина закурила. Папиросный дым был именно тем, что ей просто необходимо было в этот момент. Он позволял ей успокоиться.

— Я читал твою докладную записку, — сказал Григорий, — очень внимательно. Страшно было в тюрьме?

— Нет, — Крестовская пожала плечами, — совсем не страшно.

— Удачная мысль была представиться врачом, — продолжал Бершадов, — с уголовницей она бы не заговорила, а с равной — пожалуйста.

— Эта женщина назвала себя моим именем, — Зина озвучила то, что мучило ее больше всего. — Женщина, причастная к убийствам! И Борис Раевский. Он все знал. Он соучастник. Его надо арестовать. Прямо сейчас!

— Не спеши, — спокойно возразил Бершадов, — арестуем. Утром.

— Ты не понимаешь! — Крестовская сжала руки в кулаки. — Этот человек причастен к убийствам маленьких девочек! Он знает кто и знает почему убивали. Его надо схватить и как следует допросить, чтобы заговорил.

— Допросим… Утром. Сейчас для этого не самое подходящее время, — Бершадов отвел глаза в сторону. — Мои мысли заняты другим.

— Что-то случилось? — Тут только Зина решилась об этом спросить. — Что-то произошло, пока я была в тюрьме?

— Да. Произошло. Вернее, произойдет. Очень скоро произойдет… — Внезапно в голосе Бершадова прозвучала такая горечь, такое отчаяние, что у Крестовской буквально перехватило дух. — Но я пока не могу говорить об этом.

— Почему? — От страха Зина заговорила шепотом.

— Государственная тайна, — ответил Бершадов. — Все. Я пока не могу говорить об этом, — повторил. — Но поверь мне — все, что произойдет, будет очень серьезно.

— Мне страшно, — Крестовская боялась смотреть в его глаза.

— Мне тоже страшно, — признался Бершадов. — И знаешь, ты единственный человек, которому я могу сказать об этом.

— Что я могу сделать, как тебе помочь? — вырвалось у Зины, и она прикусила губу: все-таки это была фамильярность. Однако Бершадов воспринял это нормально и даже улыбнулся:

— Просто будь рядом.

Крестовская боялась вздохнуть. Казалось, само небо посылает ей ответы на мучающие ее вопросы. Бершадов между тем достал из ящика стола бутылку армянского коньяка, две рюмки. Налил. Протянул Зине:

— Давай молча.

Они выпили. Григорий налил снова и, не говоря ни слова, залпом опрокинул рюмку в себя. Не поморщился.

— 19 июня, говоришь? А завтра 20?

— Ну да, — Крестовская смотрела на него во все глаза.

— Знаешь, это самое ужасное состояние — когда ты знаешь что-то очень важное, настолько важное, что это разрывает тебе душу, но ты ничего не можешь об этом рассказать. И смириться, жить дальше тоже не сможешь, — горько усмехнулся Бершадов.

— Придется, — жестко ответила Зина. — Мне не известно, что ты узнал, но жить тебе с этим придется. Другого выхода нет.

Григорий снова наполнил рюмки, выпили. Зина вдруг отметила про себя, что совсем не чувствует вкуса коньяка — очевидно, из-за того, что так нервничает.

— Ты молодец, — внезапно произнес Бершадов, — ты просто отлично справилась с этой воспитательницей. Только… только, к сожалению, это уже не имеет никакого значения.

— Почему?! — непроизвольно воскликнула Зина. — Почему? Ты узнал что-то связанное с этим делом? C моим делом?

— Нет, — Бершадов медленно покачал головой, — нет, это… другое. Совсем другое. Скажи, — вдруг взглянул он на нее, — можно задать тебе один очень важный вопрос?

— Да, конечно, — растерялась Крестовская.

— Ответь, только честно — у тебя есть какие-то родственники в другом месте, в селе или в городе, куда бы в случае необходимости ты могла уехать из Одессы? Очень быстро, если понадобится?

— Быстро уехать из Одессы, если понадобится? Но почему, зачем? Я никуда не хочу уезжать! — Зина была сбита с толку.

— Просто ответь на вопрос! Есть родственники? Можешь уехать?

— Нет, — Крестовская покачала головой, — во всем мире у меня никого нет. Родители умерли. У них не было ни сестер, ни братьев. Нет у меня родственников. Некуда мне уезжать из Одессы.

— Так я и думал! — Бершадов вскочил из-за стола и нервно заходил по кабинету, сжимая кулаки. — Тебе некуда уезжать! Никуда не сможешь уехать! Ну хорошо, а в эвакуацию? Уедешь в эвакуацию, если я добьюсь?

Зина онемела. Ей вдруг стало так страшно, что у нее потемнело в глазах. Воздуха стремительно стало не хватать, и она едва не свалилась со стула в черную пропасть. Крестовская мгновенно все поняла — наверное, потому, что научилась читать мысли Бершадова.

— Война? — Глаза ее наполнились слезами. — Будет война?

— Нет! — почти истерически выкрикнул Бершадов. — Нет, я не говорил ничего подобного! Не выдумывай!

— Я никуда не уеду, — Зина колоссальным усилием воли взяла себя в руки. — Я никуда не уеду. Без тебя.

Ее слова буквально пригвоздили его к полу. Григорий остановился. Повернулся к ней. И Зина вдруг поняла, что сказала только что, и от этого ей стало страшно, стыдно и невероятно… легко одновременно.

— Так я и думал, — голос его прозвучал глухо. — …Забудь. Я тебя не оставлю. Что бы ни произошло. Помни об этом.

Он подошел к столу, снова разлил коньяк. В этот раз они тоже выпили молча.

— В семь утра поедешь на квартиру Раевских, — через мгновение уже другим тоном произнес Бершадов. — Поедешь с Игорем Баргом и еще двумя моими людьми. Возьмете Раевского и его жену, тихонько привезете сюда. Без лишнего шума. У моих людей будет приказ: если Раевский начнет шуметь — заткнуть. Ты не вмешивайся.

— Я поняла, — четко ответила Крестовская. — Насчет жены ты прав. Она тоже знает. Всегда знала. Все скажет.

— Оба заговорят, разумеется, — Бершадов пожал плечами, — а теперь иди. Оставь меня одного.

— Я могу побыть еще, если ты хочешь, — робко произнесла Зина.

— Я сказал: иди! — В голосе Бершадова прозвучала резкость, и Крестовская ушла. Когда она аккуратно закрыла дверь, Григорий стоял, отвернувшись к окну.

Всю ночь Зина не спала, страшно мучаясь от того, что она совершила. Фактически она призналась в любви Бершадову. Самым интересным было то, что и он признался ей в ответ. Но каким же странным и страшным было это признание! Почему оно прозвучало совсем не так, как должно быть?

Крестовская задумалась: а как должно быть? Разве существуют какие-то единые схемы и правила? Разве прописан свод законов по поводу того, как люди должны признаваться друг другу в любви? Глупость какая… Она даже хихикнула от нелепости этой мысли. Но очень быстро смех перешел в рыдание.

Всю ночь Зина думала только об одном — о Бершадове и о своей любви. Она почти забыла страшное его признание о грядущей войне.

Честно сказать, Зина не боялась войны. Это там, в кабинете Бершадова, все казалось таким трагичным. Ну подумаешь — война и война! Мало ли войн вел СССР? Крестовская, в отличие от других граждан страны, прекрасно знала секретную информацию о «зимней войне» с Финляндией, о том, что произошло с Бессарабией. Бессарабию СССР фактически захватил у Румынии. А ведь это здесь, под боком, совсем рядом с Одессой. Если будущая война будет такой же — ее вполне можно пережить.

Да, страшно, ужасно — но… пережить же можно! Зина даже не сомневалась, что если начнется война с Германией — конечно, с Германией, с кем же еще, — СССР разобьет Гитлера в два счета! Что той Германии — крошечная точка на карте, а какая огромная, сильная страна СССР!

Поразмыслив немного, Крестовская практически перестала беспокоиться — подумаешь, война! Не о чем тревожиться! А вот ее отношения с Бершадовым — это совершенно другое, тут стоит поволноваться, нужно ведь все сделать правильно. И всю ночь она думала не о войне, а о своей любви.

Ровно в семь утра она сидела в машине, которая стояла возле входа в управление. Это был небольшой фургончик, в который помещалось людей больше, чем в обычный легковой автомобиль. До последнего момента Крестовская очень надеялась, что Бершадов поедет с ними. Нет, он так и не появился. Зина не видела его после прошедшей ночи, а ей так хотелось на него взглянуть. Правда, она с трудом, смутно представляла, как они встретятся…

Ехали довольно быстро. Все сидящие в машине сохраняли молчание. В самом углу зевал заспанный Игорь Барг. Зина даже не смотрела в его сторону, он был ей по-прежнему неприятен. Все вместе они вошли в подъезд. Зина, не сдержавшись, поморщилась:

— Какой странный здесь запах. Похоже, где-то был пожар.

На лестничной клетке остановились. Приоткрытую дверь заметили все. В руках двоих сотрудников тут же появилось оружие. Они, выдвинувшись вперед, велели Зине и Баргу оставаться на лестничной площадке.

Но все произошло на удивление очень быстро. Идущие впереди ворвались в квартиру, никакого шума не последовало. Один из сотрудников тут же выглянул в коридор:

— Заходите. Там, в кухне.

Еще на лестничной клетке Крестовская все поняла. Поэтому она не удивилась, увидев мертвую жену Раевского, лежащую в кухне на полу.

— Нужно эксперта вызвать, пусть осмотрит тело, — бросил Барг.

— Можно и вызвать. Ну так и я эксперт, могу осмотреть тело, — ухмыльнувшись, ответила Зина, бросив на Барга презрительный взгляд.

Игорь трусливо сбежал в комнаты. Ну а Крестовская занялась женщиной. И почти сразу увидела конверт, сжатый в ее руке. Не без труда она вынула его из окоченевших пальцев. И тут же ее ждал сюрприз — там были остатки перца, завернутые в бумагу. И адрес: Черноморка, Зеленая улица, 10…

Через полчаса Зина вошла в комнату.

— Ее задушили, — с порога произнесла она, обращаясь к Баргу. — Похоже, перед смертью она сопротивлялась — на руках у нее совсем свежие порезы и, судя по следам, от ножа. Смерть приблизительно наступила между пятью и семью часами вечера. Вскрытие покажет точнее.

— То есть она мертва уже больше 12 часов, — задумчиво произнес Игорь. — Чем ее задушили?

— Руками. И сделал это, похоже, мужчина. На шее остались весьма четкие отпечатки пальцев. И размер этих пальцев значительно больше руки женщины. Думаю… Нет, почти уверена, что это сделал ее муж, Борис Раевский.

— Ну, это еще надо доказать, — хмыкнул Барг.

— Кому надо — тот путь и доказывает! А мне все и так ясно, — огрызнулась, не сдержавшись, Зина. — Тем более — где вы видите Раевского? Его нет. Но я догадываюсь, где он может быть.

— Адрес в Черноморке? — сообразил Игорь.

— Именно! И мы поедем туда прямо сейчас.

— Такого приказа не было! — Барг заерзал на стуле.

— Я его даю, прямо сейчас, — повторила Зина, и было в лице ее нечто такое, что заставило Барга оставить при себе все свои замечания и молча выйти за ней следом.