Медленно, словно ему было сто лет, не меньше, поднимался Борис Раевский по знакомой до боли лестнице своего дома. За эти несколько месяцев из цветущего, пышущего здоровьем красавца-плейбоя он превратился в глубокого старика.

Впервые в жизни у него болело сердце, по ночам его преследовало удушье. От его жизни остались только эти бессонные ночи, в которых черная пустыня тьмы поглощала его с головой.

Все это отразилось и на его внешности. Разбитый, седой, с трясущимися руками, он не смотрел в зеркало — боялся видеть себя. Все мысли исчезли, кроме одной — искупить, хоть как-то искупить свою роковую ошибку, вымолить прощение у одной женщины, которая теперь, по его вине, тоже была мертва, хотя ходила, нет, не ходила — передвигалась по их квартире. Он это видел, когда часами стоял под окнами своего дома. Бывшего дома…. Он хотел лишь одного: вымолить прощение у своей жены, произнести простые слова: виновен, виновен…

Но просить прощения за свою ошибку, за свою роковую вину способен только очень сильный человек, а Борис Раевский никогда не был сильным. Вся его жизнь прошла как пустое марево и сгорела…

Зависимость от чужого мнения, зависимость от лжи, которой покрыл себя, устраивая подлоги и воруя на своей овощной базе, зависимость от женского тела, все равно какого. Зависимость ставить на первый план себя и только себя… Их было так много, этих зависимостей, что постепенно они превратили его в животное. В животное с абсолютно звериными потребностями, среди которых не было места чувствам, которые присущи человеку, — таким чувствам, как внимание, забота, любовь…

Это была его вина. Когда Раевский это понял, то осознал, что отмолить эту вину не хватит никакой жизни. Но он даже не пытался попробовать. Его самоедства и совести так и не хватило на произнесение короткого человеческого слова: «Прости».

Вместо того чтобы попросить прощения, Борис Раевский стал пить. По-черному, выпивал в день бутылку водки. И очень скоро на работе его отправили в отпуск за свой счет.

В пьяном виде Раевский был абсолютно невыносим и неуправляем. Но если раньше он никогда не поднимал руку на свою жену, то теперь он стал ее бить.

Когда в первый раз Борис поднял руку и ударил ее по спине, а потом в плечо, ударил с такой силой, что, не удержавшись на ногах, она упала, он испытал такой приступ отвращения к самому себе и такое отчаяние, что его вырвало прямо на пол в прихожей. Он лежал на полу, лицом вниз, в луже собственной блевотины, и слушал тот вой, который издают уже не человеческие существа, а только попавшие в ад грешники. Этот вой разносился по всей квартире и обрушивался на него, как на плаху топор. И он понял, что его жена больше не была человеком.

С тех пор все это стало повторяться вновь и вновь, и постепенно он потерял возможность видеть лицо жены. Тогда он стал пропадать, на сутки уходить из дома. А когда возвращался, то видел самое страшное: его жене было все равно.

Она больше не тревожилась. Не заботилась о нем. И хуже этого ничего не могло быть. Ничего, кроме муки бессонных ночей, которые все еще терзали его, и, он знал, будут терзать до смерти.

В этот раз Раевский отсутствовал дома два дня. Он сам с трудом помнил, как и где их провел. Кажется, был на вокзале. Потом пил в какой-то бодеге. Потом было над головой большое, просто бесконечное небо, он не мог вспомнить — то ли на земле ночевал, то ли в открытом поле. Одежда его была разорвана, а каблук от одного ботинка отвалился. К щеке прилипла грязная яичная скорлупа, а руки были расцарапаны… Дышать ему было сложно, поэтому каждую ступеньку он преодолевал с огромным трудом. Его все время бросало в пот. Но не от жары — от того, что алкоголем было отравлено все его тело. В этом теле больше не было ни одной целой, здоровой клетки. И он буквально разлагался заживо.

Самое интересное — в этот раз Раевский был абсолютно трезв. Когда он проспался в какой-то канаве, пары спиртного уже выветрились.

Он поднимался по лестнице с трудом, тяжело преодолевая каждый лестничный пролет. Но отрезвел только мозг, не тело — он останавливался на лестничных клетках, хватаясь за сердце.

Так, с большими остановками, Раевский почти добрался до своей квартиры. До его дверей оставалось всего два лестничных пролета. И вдруг он почувствовал страшный запах гари, было похоже, словно что-то жгли.

Это был не запах еды, Раевский мог различить. Гарь заполнила весь подъезд, забивалась в ноздри, в глаза… Страшное подозрение кольнуло Бориса прямо в сердце — гарь идет из его квартиры. Очевидно, его жена что-то жжет.

Из последних сил Раевский преодолел два лестничных пролета. Да, он не ошибся — дверь его квартиры были приоткрыта, и оттуда шел густой дым.

Борис вбежал внутрь. Дым шел из кухни. Передвигаясь на негнущихся ногах, он бросился туда — и застыл. Над кухонной мойкой поднималось пламя, а его жена помешивала горящую кучу бумаги какой-то огромной, металлической кочергой.

— Что ты делаешь? — Раевский, не помня себя, рванулся вперед, и тут только разглядел, что она жжет. Это были фотографии и детские книги…

Оттолкнув ее в сторону, Борис выхватил из этой груды обугленное фото. Это была фотография их свадьбы из семейного альбома, которой он очень сильно дорожил.

Жена попыталась подойти и помешать ему рыться в этом пепелище. Но он снова оттолкнул ее в сторону. Включил воду над мойкой, быстро залил огонь.

Огонь погас, но спасти фото и остальные бумаги было уже нельзя. От обгоревшей груды шел ужасающе мерзкий запах.

— Что ты наделала? — дрожащими руками Раевский рылся в этой груде, едва не плача, — ты все сожгла, все…

Этот удар, самый последний и самый неожиданный, буквально убил его, растоптал еще какое-то сопротивление жизни, тот крохотный росток, который позволял ему открывать глаза по утрам и окончательно не сойти с ума.

— Что же ты наделала…

Все их свадебные фото, все фотографии из семейного альбома, все детские книжки и рисунки Софии были уничтожены огнем. Борис чувствовал себя так, словно у него вырвали сердце. Пусть порочное, виновное, плохое — но это было его сердце.

— Зачем ты это сделала? Ты… Ты… — он хотел что-то еще произнести, но впервые в жизни не нашел слов. Все рылся и рылся в памяти… А потом обернулся…

То, что Раевский увидел, заставило его отшатнуться к кухонному столу, буквально отпрянуть назад. Жена шла к нему, зажимая в руке самый большой кухонный нож.

— Ты знал, — зрачки ее глаз были расширены, и это придавало ей такой страшный вид, что он почувствовал ледяной пот вдоль спины, хотя еще совсем недавно думал, что испугать его больше ничто не может.

— Ты знал… — Ему казалось, что из обескровленных губ жены вырываются не слова, а шипение, — ты все знал… Это ты убил нашу девочку…

— О чем ты говоришь… что… — Язык его стал отниматься, он почувствовал, что теряет над собой контроль.

Вместо ответа жена протянула вперед левую руку и разжала ладонь.

На ней, сбившись в складки, лежал порошок красноватого цвета. Раевский знал, что это… Перец… Из его горла вырвался страшный крик. Вцепившись в кухонный стол так, что у него стали ломаться ногти, он попытался сказать:

— Я все объясню… Дай сказать… Я объясню…

— Это ты убил нашу девочку, — хрипела жена.

— Нет! Нет, это неправда! Я любил Софию, она была моим сердцем! — закричал он.

Вырвавшись из самых глубин, крик потряс его и буквально разорвал пополам, заставив корчиться от муки.

Вместо ответа жена швырнула перец ему в глаза, он тут же почувствовал жгучую боль, а затем она бросилась на него с ножом.

Раевский сопротивлялся изо всех сил, длинное лезвие ножа резало его ладони. Но в какой-то момент ему удалось выбить нож из ее рук. И тут же его пальцы сомкнулись на ее шее.

Воздуха не хватало, в пекущих глазах было черно, но он все сжимал и сжимал эту тонкую шею, слыша безудержный хрип, и под его пальцами она казалась влажной и скользкой…

Наконец тело жены обмякло. Раевский разжал ладони, и женщина осунулась на пол, прямо к его ногам. На ее шее отчетливо проступали черно-багровые следы его пальцев.

— Поднимайся, — он вытер пот со лба и пнул ее ногой. — Что за цирк ты тут устроила?

Но она не двигалась. Борис опустился на колени рядом с ней. Жена была мертва. Он ее задушил… Борис молча закрыл лицо руками.

Раевскому хотелось только одного — лечь рядом с ней на пол и лежать вот так, без движения, долго-долго, пока он сам не станет холодным, бездыханным трупом. И он действительно лег, обнимая жену, целуя ее еще теплые плечи… Но затем резко поднялся на ноги. Над раковиной промыл глаза. Теперь он точно знал, что должен сделать. Да, это было правильно, и сделать это нужно было давно — с самого начала, как только умерла София. Но он струсил, как последний подлец. Впрочем, он и был подлецом… Для всех… Но теперь он точно знал, каким будет его конец — единственным правильным и справедливым поступком в его жизни.

Способность соображать вернулась внезапно, и Раевский вдруг задумался: да, он готов к этому поступку, но как обо всем узнала его жена? И откуда у нее этот перец халапеньо?

Борис давно уже возненавидел вкус этого перца, потому, что для него он был страшным напоминанием его поступков. Но как узнала жена?!

Раевский принялся внимательно осматривать кухню. Затем взгляд его упал на тело жены, и он увидел, что из кармана ее юбки выглядывает что-то белое, похожее на платок. Борис машинально протянул руку, чтобы поправить его, затолкать платок назад. Но… Это была бумага.

Он вытащил белый распечатанный конверт. Обратного адреса не было — лишь их домашний адрес, выведенный довольно четкой рукой. Открыл. В конверте был бумажный сверток, на нем — остатки перца… И записка, где был указан адрес: Черноморка, Зеленая улица, 10. Раевский онемел. Как, кто узнал? Мысли разорвали голову… И вдруг он понял. У сестры жены всегда было много сомнительных знакомых, каких-то уголовных элементов. Очевидно, она и наняла кого-то залезть в дом и найти перец.

Жена сохранила записку и остатки перца явно для того, чтобы передать все это в милицию. Вот и очень хорошо, и правильно! Пусть и милиция узнает этот адрес! Раевский не сомневался, что кто-то из оперов обязательно явится сюда снова. Вспомнить хотя бы ту тетку, которая довела его до белого каления! Настырная была тварь, все уходить не хотела, а раз так, то обязательно явится сюда снова.

Борис аккуратно вложил конверт в руку мертвой жены, подвинул ее. Теперь конверт не могли не заметить.

Обернулся в дверях кухни, посмотрел еще раз на мертвое лицо женщины, с которой жил столько лет, с которой зачал и родил ребенка и которую задушил своими собственными руками. Простит ли она его когда-нибудь, там? Ему вдруг показалось, что она просто спит в такой неудачной, нелепой позе. Но она не спала. И ему вдруг подумалось, что это более неразрывная связь, чем муж и жена, — убийца и его жертва всегда будут вместе. Эту связь точно нельзя будет разорвать. А раз так, то в аду он не будет испытывать одиночества, его семья навсегда останется с ним… Раевский развернулся и быстро вышел из квартиры. Двери он лишь немного прикрыл, а не запер…

До бывшей немецкой колонии Люстдорф, получившей в советские времена название Черноморка, его бесплатно довез водитель хлебного фургона, поняв, что у бедолаги нет денег. Он просто сжалился, когда видел путника, который шел, осторожно ступая, похоже, стертыми в кровь ногами. Уже стемнело, и в темноте одинокая сгорбленная фигура на проселочной дороге смотрелась невероятно жалко.

Здесь была глушь, — глухое село. В убогих домишках давным-давно спали. Только громкий собачий лай оглашал воздух, тревожа и без того заблудшую душу Раевского.

Водитель хлебного фургона высадил Бориса в самом начале Зеленой улицы. Потом он без труда нашел нужный дом, который оставил в нем когда-то столько тяжелых воспоминаний. Света в окнах дома не было. Похоже, в нем давно никто не жил. Но Борис прекрасно знал, где находится ключ. Перемахнув через невысокий забор, он подошел к крыльцу и уверенно заглянул под нижнюю ступеньку. Ключ был там. Раевский открыл дверь, вошел внутрь и зажег свет.

Убранство этого дома разительно отличалось от того, как он выглядит снаружи. Находясь внутри, нельзя было представить, что это обыкновенный сельский дом, такой убогий на вид. Внутри обстановка была изысканной, даже богатой.

Здесь были две уютные комнаты — гостиная и спальня, а кроме того — небольшая кухня. Гостиная была убрана с элегантной роскошью — бархатные диван и кресла, персидский ковер на полу, напольные вазы, торшеры, в старинном буфете красного дерева — хрусталь и цветное стекло. Бархатные портьеры закрывали окна, хотя снаружи их подпирали достаточно старые обычные деревянные ставни.

Когда Раевский увидел эту комнату в первый раз, он был просто поражен этим великолепием. В обстановке ее чувствовались и элегантность, и красота.

В спальне, кроме огромной кровати, были резной шифоньер и трюмо, в гостиной — персидский ковер и такая же элегантная мебель. Борису всегда нравилось спать в этой огромной кровати. Окно спальни выходило в сад, и когда Раевский впервые проснулся под щебетанье птиц, ему показалось, что он находится в раю…

Но сейчас любоваться всей этой обстановкой, уже знакомой до боли, у него не было ни времени, ни желания. Он быстро заглянул в темную гостиную, зашел на кухню, включил свет, открыл кухонный шкафчик и сразу увидел раскрытую хрустальную баночку, из которой брали перец. Шкаф был полон специй, и, едва он раскрыл дверцу, в воздухе разлилось привычное и знакомое благоухание.

Но теперь его тошнило от специй. Он с раздражением захлопнул дверцу. Все было понятно. Кто-то по поручению его жены влез в дом и добыл это страшное вещественное доказательство.

Выйдя из кухни, Раевский двинулся в спальню. Воздух в доме был спертый. Это означало, что его давно не проветривали. Значит, вот уже несколько дней в нем никого не было. Очень плохо. Где искать дальше, он не знал. Отправляясь сюда, он даже не думал о том, что отсутствие нужного человека разрушит все его планы.

Борис вошел в спальню, щелкнул выключателем. Загорелась яркая лампочка под цветастым абажуром. И тут он застыл. То, что он увидел, заставило его замереть на месте, словно его прибили к полу. Кровать была отодвинута в сторону, а на том месте, где она стояла, в полу был люк. Крышка его была откинута…

Выйдя из ступора, Раевский подошел к люку и глянул вниз. Там были видны ступеньки, ведущие явно в какой-то подвал. И там, очень глубоко, горел свет. Значит, в подвале кто-то был.

Руки Раевского дрожали, но он все-таки вынул из кармана то, что принес. Это был тот самый острый и длинный нож, с которым кинулась на него жена. Крепко сжав деревянную рукоятку, Борис стал спускаться по ступенькам.

Они все не кончались — подвал был действительно глубоким.

Внизу он наткнулся на дверь. Она была приоткрыта, из щели пробивалась полоска света. Раевский толкнул ее, вошел внутрь и… едва не выронил нож. Чтобы удержаться на ногах, Борис прислонился к стене. То, что он увидел, его потрясло. Это было овальное небольшое помещение без окон, но тем не менее ярко освещенное. Кроме расположенных там и сям электрических лампочек, яркий свет давали и зажженные огненные факелы, вдетые в металлические закрепы на стенах. В самом центре этого жуткого помещения находилось возвышение, похожее на алтарь. Но что это был за алтарь!

На постаменте, украшенном вырезанными из дерева черепами, стояла деревянная женская фигура, одетая в пышное белое платье, точь-в-точь такое, какое было на его убитой дочери и на других девочках — нелепое, словно карнавальное. Оно могло показаться необычайно смешным, даже уродливым, если бы не производило какое-то жуткое впечатление.

На голову статуи была накинута кружевная вуаль, напоминающая подвенечную фату. Лицо ее было раскрашено гротескно: ярко-красные губы, малиновые щеки, синие веки… От одного взгляда на это лицо кровь застыла в жилах Раевского! Эта жуткая маска словно насмехалась над всем миром и одновременно кокетничала, как будто пыталась понравиться — как настоящая женщина.

В ногах этой зловещей фигуры были сложены живые розы. Красные, белые, розовые, желтые, оранжевые, почти черные… Они издавали пьянящий аромат. Цветы были совсем свежими, Борис обратил на это внимание. Несмотря на красоту этих цветов, ни за что на свете он не заставил бы себя прикоснуться к ним.

Раевский был человеком неверующим, из детства не помнил ни одной молитвы. Но впервые в жизни ему захотелось осенить себя крестом, он даже нелепо, суетливо замахал рукой, не понимая как, в какую сторону двигать… Было страшно, было ужасающе, до одурения страшно, и он ничего не мог с этим поделать.

Что это за божество такое? Раевский не сомневался ни секунды, что это божество. Страшное, кровожадное, несмотря на яркую раскраску и белые одежды. Это божество наводило ужас. И вдруг он понял, для чего убили этих детей — их принесли в жертву непонятной богине, любящей цветы и людские жизни.

Внезапно Раевский заметил, что платье на груди статуи немного перекошено. Он подошел совсем близко и увидел, что на том месте, где у человека должно быть сердце, было что-то прикреплено. Наклонившись, Борис разглядел, что это круг из бумаги, приколотый к платью обычной швейной булавкой. А на нем были написаны три слова: ИЮНЬ, ИЮЛЬ, АВГУСТ.

При этом слово ИЮНЬ было подчеркнуто и написано черным карандашом, а ИЮЛЬ и АВГУСТ — красным.

Раевский был так поглощен рассматриванием этой странной записки, что совсем не услышал шороха, раздавшегося у него за спиной. Он шел сюда мстить сумасшедшему человеку, психопату-убийце, лишенному рассудка. А вместо этого перед ним вдруг открылось нечто совершенно другое. И то, что открылось, ужаснуло своей глубиной.

Поэтому тот момент, когда веревка обвилась вокруг его шеи, застал Бориса врасплох. Он хрипел и сопротивлялся изо всех сил. Однако никто не собирался его душить — его просто придерживали за шею.

Потом он почувствовал, как в руку впилась игла шприца. Краем угасающего сознания Раевский понял, что его придерживали только для того, чтобы сделать укол. Он совсем не чувствовал боли. Только все вокруг стало расплываться, затягиваться дымкой. И кружиться, кружиться в необычном танце… Последнее, что Борис увидел, прежде чем погрузиться в бездну, было белое платье богини, развевающееся в танце…