У Крюкова принцип «свободного романа» выдержан последовательно. Однако писатель, принявший этот принцип за аксиому, вынужден был вмешиваться в прошлое: начал роман с описания природных реалий весны 1911 года, продолжил редактировать эту часть в 1912 и 1913 годах [12] , но сюжет отношений и взросления героев не вписался в крутой поворот истории – в июле 1914 началась Первая мировая… 1911 год оказался слишком далеким, а 1912-й слишком близким, и писатель перенес начало повествования на весну 1912 года. (Из-за чего, собственно, в первых частях и возникли анахронизмы, усугубленные редакторским вмешательством в текст уже в 1927 году при подготовке романа к публикации.) Предполагаю, что потому Крюков и тасовал колоду эпизодов, переписывая и прописывая «прошлое» так, чтобы оно вело к тому настоящему, которое уже свершилось.
У Пушкина такой возможности не было: он шел ва-банк и публиковал главами. Но с X главой намучился. На «Онегина» ушли те же семь лет, что и у Крюкова на его, как считается, недописанный «Тихий Дон». (Меж тем роман практически дописан, хотя и не отредактирован автором. Можно показать, что писавшийся семь лет и охватывающий повествование длиной в те же семь лет роман заканчивается седьмой частью.)
В Десятой главе «Евгения Онегина» Пушкин рисует сабя в качестве одного из героев романа (этот прием, известный еще с античности, назвается сфрагидой): « Читал свои Ноэли Пушкин …». Расшифровка Десятой главы (1910 год) [13] стала крупнейшим литературным событием десятилетия и, конечно, не могла не привлечь внимания филолога Ф. Д. Крюкова. Однако Морозов не связал текста расшифрованного стихотворения со «свободным романом». Через несколько лет (ок. 1914 года) С. М. Бонди в Пушкинском семинарии С. А. Венгерова при историко-филологическом факультете Петроградского университета сделал доклад о том, что найденные строки принадлежат Десятой главе. Доклад, вызвавший восхищение специалистов, остался неопубликованным (на него как на «наиболее ценное и верное предположение» в 1922 году сослался М. Л. Гофман [14] , а в 1934-м и Б. В. Томашевский [15] ).
Видимо, непосредственным откликом на открытие Морозова и Бонди и стала «антиленинская» сфрагида Ф. Д. Крюкова в «Тихом Доне».
СТР Я МЯ «ТИХОГО ДОНА». НУЛЬ ПО РУССКОМУ
…Без грамматической ошибки
Я русской речи не люблю…
Пушкин
Нелингвисты совершенно не осознают мощности языка как механизма, а именно количества и степени сложности правил, которые надо соблюсти, чтобы получить правильный текст. Легкость, с которой человек произносит устные и письменные тексты на родном языке, лишает его возможности поверить в истинные масштабы той информации, которой он при этом бессознательно оперирует. Особенно доверчиво относятся к мысли о том, что некто засел за книги и научился говорить и писать на иностранном языке «как на родном» те, кто ни одним иностранным языком активно не владеет. Люди верят бойким журналистским рассказам о том, как способного русского паренька поучили в разведшколе немецкому языку, забросили в немецкий тыл, и там он успешно выдавал себя за немца.
А. А. Зализняк
П убликация новонайденных «черновиков» «Тихого Дона» ставит точку в споре о его авторстве, начавшемся еще в 1928 году, сразу после выхода первых романа частей в журнале «Октябрь». Представленные публике рукописи Шолохова [16] – бомба под писательской репутацией того, кто семь десятилетий назад был объявлен автором бессмертной казачьей эпопеи. А поскольку эту бомбу шолоховеды сами заложили, да и взорвали собственными руками, остается лишь показать, что мы имеем дело не с черновиками и даже не перечерненными беловиками, а с фальшивкой, содержащей длинный и густой ряд разоблачающих имитатора текстологических особенностей. Особенности эти проистекают из двух обстоятельств – из периодического непонимания Шолоховым текста протографа и хронического неумения адаптировать дореформенную орфографию.
Но сначала о больном и банальном – об общем уровне грамотности того, чьи заветные страницы доступны сегодня в электронном виде любому желающему. Править ошибки и описки в чужих рукописях – занятие специфическое. Но мы вынуждены заняться этим малопристойным и к тому же скучным делом литературного мусорщика, поскольку только таким способом можно выяснить, что за текст перед нами.
Несколько лет назад в одном московском архиве мне попала в руки нетолстая канцелярская папка: « Акт осмотра тела В. И. Ленина 7 января 1934 г. в мавзолее В. И. Ленина » [17] . Внутри – полуистлевшие листы с пляшущей машинописью. Есть там и такие строки: « Комиссия считает необходимым подчеркнуть, что результаты сохранения тела В. И. Ленина представляют собой научное достижение мирового значения, не имеющее процендентов в истории ». Академики, чьи подписи стоят под актом, к началу 30-х уже привыкли подписывать, не глядя. Но кто поверит, что машинистка, закончившая курсы ликбеза и пишущая « процендент » (откликнулись перевыполненные проценты первых пятилеток) могла бы изваять нечто большее, чем, скажем, жалобу в профком?
Покажем, что уровень образованности той безымянной машинистки ни в коей мере не сравним с грамотностью М. А. Шолохова. Несравним, потому что машинистка насмешила только раз, а будущий нобелевский лауреат выступает в роли коверного едва ли не на каждой странице своих рукописей. (Для писателя по русскому языку у него даже не двойка – твердый нуль .)
Внимательный читатель на первой же странице шолоховских «черновиков» споткнется о странное словцо в начале шестой строки текста: « стрЯмя ( Дона ») (1/1).
Написание «стрямя». Рукопись «Тихого Дона», 1/1
Это можно было бы принять за «описку опережения» (законное «я» следует через букву), однако и прочего, необъяснимого текстологической наукой, насилия над языком в рукописи немеряно. Уже на следующей странице: «… получила вместе с накваской увесистую взашеину , такую тяжелую, что половЕнА накваски пролила споткнувшись ».
«жОвотом» (животом) 2/81
Среди донских диалектизмов в речи героев ошибки в авторской речи не так заметны… Но откроем наугад… Чего стóит, например, такое: « затУпотал » вместо « затопотал » (1/52) <…> « привалясь спиной к подушке, поставленной сторчмя » (2/37). (В протографе, видимо, было « стоймя »; в издании «… поставленной торчмя » – 2, VIII, 154); « жеВЛаки » (1/1); « комки жеВЛаков » (2/39); «… оттеняли белизну эксельбантов » (2/89); « за бИчевкой » (2/55); « нЕ при че м » (2/64; 3/5; 4/84); «… копает, кык кобель хориную норЮ » (2/92; так и в издании, с. 234).
Заглянем в «черновики» третьей части романа. Разумеется, нас в первую очередь интересует авторская речь: « все домаЧние » (3/2); « дыбились задраТые оглобли повозок » (3/3). Так и о пристреленной лошади: « Задняя нога ее, дико задраТая кверху… » (3/65; так и на с. 66); « на речЬку » (3/11); « провздел руку в темляк » (3/28); « пРОтянку высушить » (3/41); « за плечЬми » (3/52). « вправе » (3/74; в значении «справа от»); « сотрясая в багровопрожилах сумки щек » (3/65; то есть сумки щек в багровых прожилках); « доктор иронически вспялил по верх пенсне брови » (3/65); « пулемет взлохматил тишину пронзительным сорочиным чечеканьем » (3/75; « сорочьим чечеканьем »); « кланялся, трЕс плешиной » (3/76); « достать из-пазухи письмо » (3/76); и « проиграем кОмпанию » (3/109) и « пример из русско-японской кОмпании » (3/111); это слово писец воспроизводит то неправильно, как здесь, то правильно).
Продолжим ряд, обратившись к «беловикам» третьей части: « шел к проштрАШемуся » (проштрафившемуся 3-бел/6); « берет ступенЬчатую высоту » (3-бел/6).
А вот из четвертой части: « потушил керосинУвую чадившую лампочку » (4/9); Реплика Валета: « С четырнадцатого не вылазию из окоП » (4/20); « на широком размете оленьих ро г » (4/60); « среди большевиком » (4/62); « в глазах замигали веселые свЯтлЕчки » (4/68); « стонАЯ от хох ота » (4/68); « по подмостяХ торопливо сводили лошадей » (4/69) « казачЬий разъезд » (4/77); « завяВшие … цветы » (4/77); « твердым, обветрЕвшим /?/ голосом » (4/78; в издании « обветрИвшим », но правка не спасает); « две равнозначУщих стороны » (4/88); « на ступенЬчаПую высоту » (4/113); « свое оТДуловато е масляное лицо » (4/114; видимо, от слова «дуло») и вновь « мясистость оТДуловатых щек » (4/115); « по наполЕНовски дрыгая затянутыми в краги икрами » (4/115; образовано от полена, а не от Наполеона); « в угоду вр агов » (4/110; то есть « в угоду врагам »); « примащиваясь поудобнее » (4/122; в издании выпущено); « По нем ударили залпом … » (4/122; то есть « по нему »); « – А ты думал мы оПознались ? » (4/126; вместо « обознались » – 3/22).
Чрезмерная концентрация описок и говорит о хроническом невнимании писца, не утруждающего себя тем, чтобы вдумываться в смысл копируемого им текста. Но подобных примеров – сотни и сотни, и потому это не просто описки, а свидетельства глоттофофии – паталогического страха перед, казалось бы, родным языком. Однако речь, как нам еще предстоит убедиться, не о родном, а о чужом Шолохову языке – экспроприированном, украденном вместе с чужой рукописью. Это ненавистный язык классового врага – язык казачества. Наконец, это язык того образованного в « ниверситутах » (« бла–а–родного !») беляка-золотопогонника, чьей трофейной «полевой сумкой» в середине 1920-х столь лихо воспользовался косивший в Москве под казака юный «иногородний» пролетарий.