Н а основании приведенных выше и десятков других им подобных примеров следует сделать вывод о том, что роман создается на Дону по горячим следам событий и даже параллельно им. В некоторых случаях событиям дается опережающая оценка только что произошедшего (случай с «исторической декларацией» Каледина, реально таковой не ставшей, что стало понятно уже через три месяца). Написан роман человеком, далеким от коммунистических убеждений. Этот писатель считает казаков особой российской национальностью, ответвлением от ствола русского народа. При этом, как и генерал Каледин, автор – не сепаратист. Он полагает, что территория Войска Донского – часть России, а казаки – потомки беглых русских крестьян, «зипунные рыцари», равноправная часть российского народа (такая же, как великороссы, малороссы и белорусы).

Это либерально-имперский взгляд в духе умеренно-революционного народничества. С середины 1880-х печатным органов либеральных народников был журнал «Русское Богатство» (Н. Н. Златовратский, С. Н. Кривенко, Е. М. Гаршин). В 1893-м  редакция обновилась (Н. К. Михайловский, В. Г. Короленко, Н. Ф. Анненский). В ноябре 1909 года товарищем-соиздателем журнала стал Ф. Д. Крюков. В Первую мировую войну журнал стоял на позициях оборончества, не принял октябрьский переворот 1917 года и был закрыт.

Именно томик «Русского Богатства» читает во второй части «Тихого Дона» купец Мохов, когда к нему с глупым, казалось бы, доносом приходит сын его Владимир:

« Поклонившись, Владимир прошел мимо, постучался к отцу в кабинет. Сергей Платонович на прохладной кожаной кушетке перелистывал июньскую книжку «Русского Богатства». На полу валялся пожелтевший костяной нож.

– Тебе что?

Владимир вобрал голову в плечи, нервно оправил на себе рубашку.

– Я шел с мельницы... – начал он нерешительно, но вспомнил слепящую Давыдкину усмешку и, глядя на круглый отцовский живот, обтянутый чесучовой жилеткой, уже решительно продолжал: – ...и слышал, как Давыдка говорил...

Сергей Платонович выслушал внимательно, сказал:

– Уволим. Иди. – И, кряхтя, нагнулся за ножом ». (ТД: 2, I, 118–119).

Титульный лист «Русского Богатства»

Чем же интересен шестой номер «Русского Богатства» за 1913 год [10] ?

Современный биограф Федора Крюкова пишет: « Другое итоговое для предвоенных лет произведение Крюкова – «В глубине. Очерки из жизни глухого уголка» (Русское Богатство, 1913, №№ 4–6) .  В нем описано внедрение военного воспитания казачат уже в начальной школе, потрясающие все хозяйство проводы сына на воинскую службу, обманутые надежды казаков на увеличение земельных паев, бунт казачек против заседателя на повинности по истреблению кузнечика, общее оскудение природы и резкое увеличение критики существующего строя в простонародной среде » [11] .

В случае с упоминанием «Русского Богатства» перед нами прямая ссылка на эти, подписанные одним из псевдонимов писателя (И. Гордеев), очерки Крюкова. Шолохов, по собственным его заявлениям, Крюкова никогда не читал. Но это значит, что не читал и «Русского Богатства», где писатель регулярно публиковался и под своим именем. Ссылка эта напрямую работает на народнический смысл «Тихого Дона»: донской купец, читающий журнал Короленко и размышляющий о том, что же будет с Россией и собственным его делом (через четыре года в феврале 1917-го искать ответы на эти вопросы он поедет к генералу Листницкому), не понимает, что, за невинную шутку прогоняя с мельницы мастерового Давыдку, он сам и выращивает « живущого зародыша » революционной смуты:

« Уволенный с мельницы Давыдка-вальцовщик целыми ночами просиживал у Валета в саманной завозчицкой, и тот, посверкивая злыми глазами, говорил:

– Не-е-ет, ша-ли-ишь! Им скоро жилы перережут! На них одной революции мало. Будет им тысяча девятьсот пятый год, тогда поквитаемся! По-кви-та-ем-ся!.. – Он грозил рубцеватым пальцем и плечами поправлял накинутый внапашку пиджак » (ТД: 2, III, 135).

Это концовка главы. А в первых строках следующей появляется «чужой человек» Штокман. Тот, который положит « личинку недовольства », из коей   « через четыре года  выпростается из одряхлевших стенок личинки этой крепкий и живущой зародыш ».

На титуле «Русского Богатства» стоит: «Ежемесячный литературный, научный и политический журнал». То есть июньская книжка – именно № 6 (и месяц, и номер вынесены на титульную страницу).

Итак, купец Мохов читает в июньской книжке «Русского Богатства» за 1913 год окончание донских очерков, опубликованных под общим названием «В глубине. (Очерки из жизни глухого уголка)». В этом томе журнала помещены под цифрами V и VI два очерка – «Новое» и «Интеллигенция». Первый из них, опубликованный на с. 156–162 и должен был заинтересовать Сергея Платоновича, чутко, как это следует из «Тихого Дона», ловящего любую общественную и политическую новизну. Тем более что поминается в нем и «прототип» Мохова купец Мятлов, а речь, в частности, идет о переменах в нравах местной молодежи:

« Ребята-выростки… щеголяют в тонких полупрозрачных блузах из материи, которую купец Мятлов называет “сенжант”… »   (с. 147).

В «сенжанте» (в повести Крюкова «Зыбь» объясняется, что это не материал, а светлый колер) ходит и Лиза, дочь Мохова:

« Она качнула кресло, вставая, – зашлепала вышитыми, надетыми на босые ноги туфлями. Солнце просвечивало белое платье, и Митька видел смутные очертания полных ног и широкое волнующееся кружево нижней юбки. Он дивился атласной белизне оголенных икр, лишь на круглых пятках кожа молочно желтела.

Митька толкнул Григория.

– Гля, Гришка, ну и юбка... Как скло, насквозь все видать » (ТД: 1, II, 21).

Читаем «Новое» дальше. На той же странице:

« Нравы стали свободнее. Ребятишки наравне с взрослыми курят папиросы, сквернословят, играют в карты, в орлан, чтобы добыть денег воруют из родительских закромов хлеб и тайком продают его тому же Мятлову» .

Но это предок Сергея Платоновича – «… досмотрщик и глаз – мужик Мохов Никишка. Торговал он с рук разной, необходимой в казачьем обиходе рухлядью: черенками для ножей, табаком, кремнями; скупал и продавал краденое  и два раза в год ездил в Воронеж, будто за товаром, а на самом деле доносил, что в станице пока-де спокойно и казаки нового злодейства не умышляют » (ТД: 2, I,   113).

То есть купец Мохов читает про себя самого и про своего предка.

На той же странице крюковского очерка:

« Новые интересы, новые суждения, критика – враждебная и резкая – основ, прежде неприкосновенных и несомненных, столкновение взглядов, симпатий и убеждений, споры и вражда идейная… » (с. 147).

На фоне этой новой «идейной вражды» и приходит с доносом на Давыдку сынок Мохова.

В «Тихом Доне» несомненная параллель с «Новым» – описание обыска в землянках казаков, аукающееся с обыском у безымянного в очерке «хозяйственного станичника»:

«– А-а… ты вот какие рассуждения!... Это откуда же у тебя? Прокламаций начитался?.. Ну-ка, мы тебя слегка ощупаем…

Произвели обыск. Перерыли подушки, перины, сундуки, тулупы, валенки. Заглядывали в закрома, в погреб, в кизяки, в хлевы. Не нашли ничего, ни одного клочка писанной или печатной бумаги.

– Все равно хочь не копайте… Не найдете… – спокойно сказал наш политический преступник.

– Аккуратно запрятал? – ядовито спросил раздосадованный помощник пристава.

– Чего?

– Прокламации…

– Какие проталмации!.. Да я и неграмотный…

– Так чего ж ты молчал… черт!..

– Да вы бы спросили…

– Наспрашиваешься вас тут, дьяволов!.. Ну, счастье твое, что неграмотный …»

( И. Гордеев  < Федор Крюков >. В глубине. Очерки из жизни глухого уголка. Очерк V. «Новое». / Русское Богатство. 1913. № 6. С. 155).

Сравним с обыском в казачьих землянках в четвертой части «Тихого Дона»:

« Обыск не дал никаких результатов. У одного лишь казака первого взвода нашли в кармане шинели скомканный листок воззвания.

– Читал? – спросил Меркулов, с комическим испугом бросая вынутый листок.

– На курево поднял, – не поднимая опущенных глаз, улыбнулся казак.

– Ты чему улыбаешься? – запальчиво крикнул Листницкий, багровея, подступая к казаку; под пенсне его нервно помигивали короткие золотистые ресницы.

Лицо казака сразу стало серьезным, улыбку – как ветер стряхнул.

– Помилуйте, ваше благородие! Да я почти что неграмотный!  Читаю вовсе ту<г>о. А поднял затем, что бумаги на завертку нету, табак есть, а бумажка вышла, вот и поднял.

Казак говорил обиженно-громким голосом, в нотках его звучало озлобление » (ТД: 4, II, 20–21).

З ачем же понадобилась Крюкову ссылка на «Русское Богатство» с его собственным очерком?

К восьмидесятилетнему юбилею Л. Н. Толстого в № 35 большевистской газеты «Пролетарий» (сентябрь 1908) была опубликована статья Ленина «Лев Толстой как зеркало русской революции». Направлена она против той интеллигенции, к которой принадлежал Ф. Д. Крюков и, более того, – против самого Крюкова: « Большая часть крестьянства плакала и молилась, резонерствовала и мечтала, писала прошения и посылала “ходателей”, – совсем в духе Льва Николаича Толстого! И, как всегда бывает в таких случаях, толстовское воздержание от политики, толстовское отречение от политики, отсутствие интереса к ней и понимания ее, делали то, что за сознательным и революционным пролетариатом шло меньшинство, большинство же было добычей тех беспринципных, холуйских, буржуазных интеллигентов, которые под названием кадетов бегали с собрания трудовиков в переднюю Столыпина, клянчили, торговались, примиряли, обещали примирить, – пока их не выгнали пинком солдатского сапога ».

Всё это – прежде всего о Крюкове, депутате Первой Думы, который входил в думскую группу «трудовиков» и на заседании 13 июня   1906 года поднял голос в защиту казачества и против использования казаков в карательных акциях правительства. Речь Крюкова столь обеспокоила Ленина, что тот стал внимательно следить за новым и очень опасным «пролетарскому делу» политиком-народником и, кстати, ровесником самого В. И. Ульянова.

Будущий пролетарский вождь и напрямую дважды писал о Крюкове: в 1906-м в статье под названием «Обывательщина в революционной среде» (здесь Крюков выставлен лишенным авторитета политиком, чьи усилия по освобождению трудящихся от гнета капитала тщетны), и в 1913-м в статье «Что делается в народничестве и что делается в деревне?», где Ленин откликался на крюковский очерк «Без огня» и, по сути, рассматривал его автора как новое «зеркало русской революции» (хотя от употребления этого ярлыка воздержался, очевидно, не желая ставить донского автора в один ряд с классиком и тем добавлять политических очков «неавторитетному политику»).

В том же 1913 (или 1914) году Ф. Д. Крюков и полемизирует с Лениным в «Тихом Доне». Он молчаливо соглашается с отведенной ему ролью нового «зеркала революции» (недаром купец Мохов читает не Толстого а очерк Крюкова), но показывает, что движитель революции – сами властьимущие, их эгоизм, тупость и бездарность. А еще – ленинские сторонники, зомбированные радикалы типа Штокмана, не знающие и не понимающие ни казачьего, ни крестьянского русского уклада, но ставящие целью разрушить всю народную жизнь вместе с плохим и хорошим, разрушить всю – до основанья.

Р усская тадиция «свободного романа», романа-летописи, восходит не к Толстому. Толстой взял ее из рук Пушкина. Взял, но по-своему. Свой 1812 год он писал ретроспективно, хоть и ориентировался в «Войне и мире» на «Евгения Онегина» как на первый русский роман (пусть и в стихах).

Двадцатидвухлетний Пушкин рассуждал, видимо, примерно так: я начинаю писать роман на свободный   сюжет , который будет развиваться так или иначе в зависимости от того, как пойдет история. Пусть мои герои живут как живые люди, меняются, совершают глупости, взрослеют, пусть не только логика развития характеров, но и проживаемая ими история лепит сюжеты их отношений. Я слишком молод, и потому слишком быстро расту. Если я заранее придумаю сюжет и начну его воплощать, я не знаю, будет ли он мне интересен через год, а, тем более, через пять… Поэтому обычным способом мне роман не написать – наскучит…