К тому же носит он имя Сталина и отчество Троцкого (с 1918 года Сталин и Троцкий командуют усмирением и разграблением южнорусских областей, останавливают белых и казаков под Царицыным, а потом начинают расказачивание). И так же беспощаден к казакам. Он, а не Бунчук, – идеолог первых массовых расстрелов мирного населения.

Авторское неприятие большевиков и большевизма сквозит почти на каждой странице, где появляются люди «нового мира»: « На бочонок вскочил высокий, без фуражки, с наголо остриженной головой казак, член полкового ревкома ».   Далее по рукописи: « Голо остриженная, шишкастая, как дыня-зимовка голова его по змеиному вертелась на тонкой шее » (4/111). (Подчеркнуто в рукописи и в издании изъято.) Продолжение по изданию: « Он горячо призывал казаков не подчиняться душителю революции генералу Корнилову, говорил о гибельности войны с народом… » (ТД: 4, XVII, 167–168).

О балтийских матросах-большевиках, идущих через Дворцовую площадь агитировать казаков бросить позиции у Зимнего: « матросы… шли по двору с деланно-развязным видом » (4/118). Практически в таком виде это вошло и в издание.

Но вглядимся в портрет одного из них:

«– Мы вас будем сопровождать! Нечего, братишки, сомневаться, мы вам не враги, и петроградские пролетарии вам не враги, а враги вот эти... – Он ткнул отставленным большим пальцем в сторону дворца и улыбнулся, оголив плотные злые зубы » (ТД: 4, XIX, 178). Как ни странно, но в печать протекло и это: карикатура была принята за плакат.

О тношение к основателю марксизма в «черновике» просто издевательское:

«– Карл Маркс? – подсказал Штокман, ежась в улыбке.

– Во-во!.. Он самый Карла Маркс... » (2, IX, 163).

Но по рукописи: «… Карла Марс » (2/31).

(Переводя с языка народной этимологии на язык поговорки – мал, да удал , ведь это тот самый карла, который развязал в человечестве гражданскую войну.)

Единственный из большевиков, о ком в «черновиках» романа ни одного худого слова, это «железобенновый» (по определению Фадеева) Бунчук. Бывший казак Бунчук – большевик и дезертир, ставший идейным палачом. Он сам, еще в августовские дни 1917-го, расстрелял товарища, а после как член ревтрибунала сам еженощно командует «пли!», очищая землю от тех, кого он считает «нечистью». Наконец, и сам будет расстрелян теми, кто полагает, что нечисть, – это Бунчук и ему подобные. Не нами замечено, что линия Бунчука и его возлюбленной пулеметчицей Анной Погудко не пересекается с линиями героев «Тихого Дона», и может показаться, что это все вставные эпизоды, написанные рапповским пером литературного «негра». (Если это и не так, то все же надо полагать, что именно эта линия подверглась радикальной редактуре).

Добавим, что в отличие от Шолохова автор начального текста считает казаков особой российской национальностью. По изданию: « Свое, казачье, всосанное с материнским молоком, кохаемое на протяжении всей жизни, взяло верх над большой человеческой правдой » (4, IV, 48). Однако в рукописи: « Свое, казачье, национальное , всосанное с материнским молоком …» (4/33)

По изданию: «… увязывает казачье с большевистским » (4, XII, 122).

По рукописи: «… увязывает национально-казачье  с большевистским » (4/87).

В рукописи и этот казакоцентризм , и попытка восприятия белого движения как движения для казачества национально-освободительного, вполне очевидны.

По изданию: « Час спустя Каледин, донской атаман, выступал перед затихшей аудиторией с «Декларацией двенадцати казачьих войск » (4, XIV, 136). Однако в рукописи: «… с исторической   декларацией  двенадцати казачьих войск » (4/94).

Никакой иронии в словах «историческая декларация» не звучит. Слышно лишь дыхание сочувствующего (и сочувствующего горячо) современника, уверенного, как и Каледин, что армия и казачьи войска должны спасти Россию от распада и большевизации.

14 августа 1917 года, выступая на Государственном совещании в Москве от имени Совета Союэа казачьих войск, Каледин потребовал продолжения войны до победного конца, отделения армии от политики, запрещения митингов и собраний в армейских частях, дополнения декларации прав солдата декларацией обязанностей и восстановления единоначалия. Вывод из его речи: «… дисциплинарные права начальствующих лиц должны быть восстановлены... Расхищению государственной власти центральными и местными комитетами и Советами должен быть поставлен предел. Россия должна быть единой… » [8] .

Алексей Максимович Каледин застрелился в Новочеркасске 29 января (11 февраля) 1918 года. Значит, четвертая часть романа писалась в конце 1917-го.

В той же четвертой части романа символическое описание революции и большевистской контрреволюции дано через картину январской оттепели 1917 года: оттепель, трупный лед и трупный запах… А потом – морозный « московский ветер », и только середина Дона, его стремя, еще не скована льдом.

Выпишем этот фрагмент целиком:

« Время заплетало дни, как ветер конскую гриву. Перед Рождеством внезапно наступила оттепель; сутки шел дождь, с обдонской горы по ерикам шалая неслась вода; на обнажившихся от снега мысах зазеленели прошлогодняя травка и мшистые плитняки мела; на Дону заедями пенились окраинцы, лед, трупно синея, вздувался . Невыразимо сладкий запах излучал оголенный чернозем . По Гетманскому шляху, по прошлогодним колеям пузырилась вода. Свежими обвалами зияли глинистые за хутором яры. Южный ветер нес с Чира томленые запахи травного тлена , и в полдни на горизонте уже маячили, как весной, голубые, нежнейшие тени. По хутору около бугров высыпанной у плетней золы стояли рябые лужины. На гумнах оттаивала у скирдов земля, колола в нос прохожего приторная сладость подопревшей соломы. Днями по карнизам куреней с соломенных сосульчатых крыш стекала дегтярная вода, надрывно чечекали на плетнях сороки, и, обуреваемый преждевременным томлением весны, ревел зимовавший на базу у Мирона Григорьевича общественный бугай . Он раскидывал рогами плетни, терся о дубовую изъеденную червоточиной соху, мотал шелковистым подгрудком, копытил на базу рыхлый, напитанный талой водой снег.

На второй день Рождества взломало Дон . С мощным хрустом и скрежетом шел посредине стор. На берег, как сонные чудовищные рыбы, вылезали льдины. За Доном, понукаемые южным волнующим ветром, стремились в недвижном зыбком беге тополя.

Шшшшшууууууу... – плыл оттуда сиповатый, приглушенный гул.

Но к ночи загудела гора, взго́лчились на площади вороны, мимо мелеховского куреня прокатила Христонина свинья с клочком сена в пасти, и Пантелей Прокофьевич решил: “ Прищемило весну, завтра саданет мороз ”. Ночью ветер повернул с востока, легонький морозец кристальным ледком латал изорванные оттепелью лужины. К утру дул уже московский ветер, тяжко давил мороз. Вновь водворилась зима. Лишь посредине Дона, напоминая об оттепели, большими белыми листьями плыли шматочки льдин, да на бугре морозно дымилась обнаженная земля ».

( 4, VI, 75–76 ).

П римеров резкого неприятия автором нового коммунистического порядка и новых хозяев Русской земли в романе не счесть – они и в речи героев, и в авторской речи.

Виктор Балан в статье «Шолохов и другие» пишет: «Сейчас ТД вполне “советское” произведение. Но сравнение его с первыми изданиями хорошо показывает, они несут четкие приметы белогвардейской фразеологии. Постепенно эти неприемлемые места самим Шолоховым или его редакторами изменены на “правильные” или нейтральные выражения».

http://www.philol.msu.ru/~lex/td/?pid=0122931&oid=024

Первым, впрочем, на это обратил внимание М. Т. Мезенцев в своем исследовании «Судьба романов» (1988). Сведем в таблицу некоторые из обнаруженных им примеров:

ТД, 1928 г. : «Станицы и хутора гудели. Вверх ногами летели Советы, и наспех выбирались атаманы».

После 1950 года : «Станицы и хутора гудели. Свергали Советы, и наспех выбирали атаманов».

ТД, 1929 г. : «К концу апреля Дон на две трети был очищен от большевиков».

После 1950 г . : «К концу апреля Дон на две трети был оставлен красными».

ТД, 1937 г . Ильинична видит приближающихся к дому красноармейцев, велит Наталье лечь в постель, притвориться больной. Ильинична разговаривает с красноармейцем :

 « – Тифозная? – Да. – Ну, счастье ее! Была бы здорова, мы бы ее распатронили. И улыбаясь, вышел из кухни».

После 1950 года : « – Тифозная? – Да. Красноармейцы поговорили о чем-то вполголоса, покинули кухню».

Если всё это писал Шолохов, то он и впрямь – скрытый враг советской власти, всей душой ненавидящий и маркситскую идею, и русских ее меченосцев – большевиков. Классовый враг, засланец из стана белых, контрреволюционер, который оказался столь хитер, что сумел провести Сталина, сумел более полувека морочить не только трех генеральных секретарей, но и все прогрессивное человечество.

Итак, в случае с Шолоховым приходится выбирать между Сциллой и Харибдой: или юный «продработник» присвоил чужую, доставшуюся ему на полях боев за мировую коммуну  рукопись, и с помощью старших товарищей, как сумел, приспособил ее для нужд коммунистической революции, или даже имени Шолохова не должен поминать уважающий себя коммунист. Потому что рукописи Шолохова – это рукописи матерого и последовательного врага всего советского.

Паллиативы Феликса Кузнецова и Николая Скатова в конце концов привели к парадоксальной ситуации: ничуть не сочувствуя ни Шолохову, ни коммунистической идее, мы вынуждены защищать право Шолохова на его убеждения от медвежьих услуг двух его адвокатов, бывших директоров ИМЛИ и ИРЛИ. Их эффектный тезис (шолоховские рукописи «Тихого Дона» обнаружены, значит, «Тихий Дон» написан Шолоховым) при чтении рукописей оборачивается против их же подзащитного.

Линия самозащиты самого Шолохова, обвиненного в плагиате еще в 1928 году, сразу же после выхода первых частей романа, была куда умней. В 1939 году перед лицом своих партийных товарищей писатель и вынужден был признать: да, была трофейная сумка, а в ней брошенная на поле боя вражеская рукопись. И он, Шолохов, распорядился ею во славу партии большевиков и всего СССР.

С позиций сегоднящнего дня может показаться, что на XVIII съезде ВКП(б) молодой член ЦК выступал в не вполне адекватном виде – то ли расхвастался, то ли просто пьян.

На самом деле он защищался. Защищался весьма умело и впрок от будущих своих могильщиков Кузнецова и Скатова.

Еще в 1849 году декабрист Михал Фонвизин записал: « Кто-то  ( Иннокентий [9] ) очень остроумно и верно представил в трех словах разницу между христианином иерусалимской церкви и нынешним коммунистом: первый говорил брату: все мое – твое , а коммунист; все твое – мое » . Поэтому согласимся не с Кузнецовым и Скатовым, а с самим Шолоховым: в эпоху экспроприации экспроприаторов он поступил как настоящий коммунист, то есть в соответствии с генеральной линией своей партии, которая в 1917-м провозгласила: «Грабь награбленное». А потому обвинения в двурушничестве должны быть с него сняты раз и навсегда. Доказывать, что Шолохов написал «Тихий Дон» – порочить имя идейного мародера.

СФРАГИДА Ф. Д. КРЮКОВА В ПЕРВОМ ТОМЕ «ТИХОГО ДОНА»

Утратить Шолохова означает для нас в известном смысле примерно то же самое, что потерять Победу во Второй мировой войне…

Юрий Поляков. «Литературная газета», № 20, 2005 г.