« Певчий войсковой хор  стлал по залу шелковые полотнища казачьих песен , богато расшитых тенорами   подголосков » (ТД: 6, XI, 104).

« И тотчас же задорный тенорок   подголоска   взмыл , как птица, над гудящим басом  и весело, с перебором начал <...> В песню  подвалило еще несколько басов , темп ее ускорился, оживился, и тенор подголоска , щеголяя высокими концами , уже звучал  напористо и подмывающе-весело » (ТД: 6, XLVII, 306).

« И многие сотни голосов  мощно подняли  старинную казачью   песню , и выше всех всплеснулся  изумительной силы и красоты   тенор   подголоска . Покрывая  стихающие басы , еще трепетал где-то в темноте звенящий , хватающий за сердце тенор , а запевала уже выводил <...> Уж и песенников не стало слышно, а подголосок звенел, падал и снова взлетал » (ТД: 7, XXVIII, 278–279).

(В восьмой части ТД слова «подголосок» нет.)

Прибавим в ту же копилку:

 «… Звучат  родные песни: / серебристый подголосок / звенит вдали , как нежная струна ... / Звенит , и плачет и зовет ...» ( Крюков . «Родимый край»).

«– Ну, заводи. Да ты ить не мастак. Эх, Гришка ваш дишканит! Потянет, чисто нитка   серебряная, не голос » (ТД: 1, V, 36).

« Убивается серебряный тенорок , и басы  стелют бархатную густую  печаль » (ТД: 3, VII, 285).

« Оттуда, с черно-голубой вышней пустоши, серебряными колокольцами кликали за собой припозднившиеся в полете журавли » (ТД: 2, V, 146).

К акую же песню поют шульгинские казаки перед восстанием?

Ой, да чем наша славная земелюшка распахана…

Не сохами-то славная земелюшка наша распахана не плугами

Распахана наша земелюшка лошадиными копытами

А засеяна славная земелюшка казацкими головами.

Чем-то наш батюшка славный тихий Дон украшен?

Украшен-то наш тихий Дон молодыми вдовами.

Чем-то наш батюшка тихий Дон цветен?

Цветен наш батюшка славный тихий Дон цветен?

Чем-то в славном тихом Дону волна наполнена?

Наполнена волна в тихом Дону отцовскими-материными слезами

«…батюшка славный тихiй Донъ». Ф. Крюков. Булавинский бунт.

А вот какой цитатой заканчивается очерк Крюкова «Булавинский бунт»:

Чем-то наша славная земелюшка распахана?

Не сохами то славная земелюшка наша распахана, не плугами,

Распахана наша земелюшка лошадиными копытами,

А засеяна славная земелюшка казацкими головами.

Чем-то наш батюшка славный тихий Дон украшен?

Украшен-то наш тихий Дон молодыми вдовами.

Чем-то наш батюшка славный тихий Дон цветен?

Цветен наш батюшка славный тихий Дон сиротами.

Чем-то во славном тихом Дону волна наполнена?

Наполнена волна в тихом Дону отцовскими-материными слезами.

Но это (замечено не мной) – эпиграф к первой части «Тихого Дона»:

Не сохами-то славная землюшка наша распахана...

Распахана наша землюшка лошадиными копытами,

А засеяна славная землюшка казацкими головами,

Украшен-то наш тихий Дон молодыми вдовами,

Цветен наш батюшка тихий Дон сиротами,

Наполнена волна в тихом Дону отцовскими, материнскими слезами.

О рыбалке:

 «– Ловится рыбка-то? – спросил Ефрем.

– Да разно... Глядя по погоде, – отвечал есаул: – под ущерб месяца   так вовсе плохо идет » (Крюков. «Шульгинская расправа»).

 «– Не будет дела… Месяц на ущербе » (ТД: 1/6).

Описание убийства:

Кондратий Булавин убивает князя Долгорукого:

Григорий Мелехов убивает австрийца:

«– Ах, ты... – хрипя и падая, произносит последнее ругательство князь и бьется на полу,   судорожно царапая руками »  (Крюков. «Шульгинская расправа»).

« Удар настолько был силен, что пика, пронизав вскочившего на ноги австрийца, до половины древка вошла в него. Григорий не успел, нанеся удар, выдернуть ее и, под тяжестью оседавшего тела, ронял, чувствуя на ней трепет и судороги , видя, как австриец, весь переломившись назад (виднелся лишь острый небритый клин подбородка), перебирает, царапает скрюченными пальцами  древко » (ТД: 3, V, 274).

«– Эх, жирный черт этот немец   разъелся !» ( Крюков . «Шульгинская расправа»).

«– Разъелся  на казенных харчах, нажрал калкан, ишь! Вставай, ляда, иди немцев  карауль! » (ТД: 3, VIII, 292).

« Казаки зарыли убитых и начали гулять » ( Крюков . «Шульгинская расправа»).

« По приказу Григория, сто сорок семь порубленных красноармейцев жители Каргинской и Архиповки крючьями и баграми стащили в одну яму, мелко зарыли возле Забурунного » (ТД: 6, XLI, 269).

И тут же:

«– Гулять хочу! — рычал Ермаков и все норовил попробовать шашкой крепость оконных рам » (ТД: 6, XLI, 272).

В осхищение первобытностью  казачьего мира и одновременно отвращение перед его дикостью объединяет ранние произведения Крюкова и «Тихий Дон»:

« Темный старичок, первобытный … » ( Крюков.  «Шквал») .

« Но помимо живоглотов и грабителей из „России“ же шел и продолжает идти неиссякающий поток трудового, чернорабочего люда, ищущего просто заработка, куска хлеба. Люд этот эксплуатируется своими единоплеменниками еще в большей степени, чем – скажем   первобытные „сыны Тихого Дона“ .   <...> Однако враждебное чувство, уже исторически, может быть, укрепившееся в подсознательной области когда-то вольных, а потом стиснутых Москвой казаков, подогреваемое эксплуатацией мелких и крупных дельцов из русских, переносится и на этот оголенный люд, и именно в силу его беззащитности на нем-то и срывается чаще всего темное озлобление, каким-нибудь случаем переплеснувшее через край » ( Крюков.  «Колдовской процесс») .

« Василий Иваныч тоже крестился на эти знамена, на развевающиеся тряпочки малинового цвета, на Распятие и Богоматерь. Нет простой, первобытной веры . Но нет и другого, что заменило бы ее » ( Крюков.  «Жажда») .

« Несколько керосиновых ламп – давнего, первобытного устройства  – льют скудный свет на парты » ( Крюков.  «Картинки школьной жизни») .

«… сам не замечая, что забавляет их своей первобытностью » ( Крюков.  «Мечты») .

« Городские мотивы на берегах первобытной , раскольничьей, милой нашей Медведицы, привыкшей к песням протяжным и грустным, казались чужеземными гостями, нарядными, изящными и диковинно-странными » ( Крюков.  «На речке лазоревой») .

« Видимо, это пленяло и волновало первобытное воображение  моих рыбалок …» ( Крюков.  «На речке лазоревой») .

« По-видимому, первобытным казачьим головам  не чужда была мысль, что через посредство выборов в Учредительное Собрание готовится избрание и “хозяина” » ( Крюков.  «В углу») .

«– Завидую тем, кто в свое время воевал первобытным способом , – продолжал Калмыков, теперь уже обращаясь к Листницкому. – В честном бою врубиться в противника и шашкой разделить человека надвое – вот это я понимаю, а то черт знает что! » (ТД: 3, XV, 347).

« Степь его покоряла, властно принуждала жить первобытной , растительной жизнью » (ТД: 6, III, 35).

« На его глазах покрывались матки; и этот извечный акт, совершаемый в первобытных условиях , был так естественно-целомудрен и прост, что невольно рождал в уме Кошевого противопоставления не в пользу людей»  (ТД: 6, VI, 65).

« Отходят и оголяются супесные пригорки, первобытно  пахнет глинистой почвой, истлевшей травой » (ТД: 6, X, 102).

«… захватив пленных, жестоко, с первобытной дикостью  глумились над ними, жалея патроны, приканчивая шашками » (ТД: 6, XLIII, 277).

ПОВЕСТЬ ФЕДОРА КРЮКОВА «ЗЫБЬ»

Федор Крюков

1909. После «Крестов»

П исатель Федор Крюков плохо издан и поверхностно прочитан.

Интонационно к «Тихому Дону» близка его повесть «Зыбь». Опубликованная в 1909-м, благополучном году, она лишь зарница грядущих гроз и бед, и потому по мощи с бурей «Тихого Дона» не сравнится: не было еще ни трагедии Германской войны, ни революции, ни большевистского переворота. Не было той концентрации трагического, которая и дала великого писателя, задумавшего писать бытовой роман о казачестве в 1912-м и еще не знавшего, что через два года начнется российская катастрофа. Пушкинский принцип «свободного романа» (если угодно – романа-дневника) сработал и на этот раз. Трагедия преобразила бытописательную ткань так, как она способна преобразить только душу художника.

 Чем больше мы будем читать ранние произведения этого «Гомера казачества» (сказано еще в 1910-х), тем меньше темных мест останется в «Тихом Доне» и тем лучше мы узнаем, из каких именно цветочков вызрела эта ягодка.

М. Т. Мезенцев, выявивший десятки параллелей в прозе Крюкова и в «Тихом Доне» [2] , заметил, что Фе дор Крюков – художник, не боявшийся самоповторов. (Уточним: то, что на первый взгляд представляется самозаимствованием, можно назвать каноном . Этот метод литературной работы очень похож на метод работы нерядового иконописца. Суть его в развитии и переосмыслении уже раз написанного, в попытке каждый раз написать лучше, чем в прошлый раз.)