Закутывал бирюзовой вуалью
Растрепанные косицы румяных облаков
Нежно голубело небо: всходило солнце
Свинцовая тяжесть усталости и голода
Перебирать ногами
Бондарский конь
Исчерченный сугроб и ощетинившаяся трава
Затишок на пахоте. Солнце греет. Пестрый ковер
Воробьи в куче хвороста
Короткое хлопанье и свист кнута
Звонко шлепнуть; плач и смех басом
Понукающий голос
Диковины облаков и задумавшаяся курица
Колючие мурашки
Медовый запах цветущей на огородах тыквы
Прошлогоднее жнивье, вихры растений, оспа земли
Отмахиваясь головой
Сизые вербы
ПАРАЛЛЕЛИ В РАССКАЗЕ «ГУЛЕБЩИКИ»:
Спуск в балку
Солнце и зелень
Еще о цветовых переливах
Синий курган и голубой горизонт
Стрепет с дребезжащим свистом
Трепеща крыльями
Цепкая повитель с розовыми цветами
Богородицина травка
Не в коня сено
Благоухание
Жаворонки звенят
Живительный воздух
Острый и тонкий запах
О просторе
Веселый день
Дух захватывает
О томительной и сладостной боли
Как в первый раз
Степь покоряющая
Любушка-степь
Желание петь и плакать
Вольному – песня
Темно-зеленый, желто-зеленый,
Белеющий, темнолиловый, бледно-розовый
ЦИТАТЫ И РЕМИНИСЦЕНЦИИ
ИЗ СТИХОТВОРЕНИЯ КРЮКОВА «РОДИМЫЙ КРАЙ»:
Седой Дон
В годину смутную…
«Родимый край»
Радостный трепет сердца
Запах с огорода
Песня и чибис в куге
Казачьи песни: серебристый подголосок звенит, как струна
Кизечный дым и пятна куреней
ТЕКСТОВЫЕ ПАРАЛЛЕЛИ ВТОРОГО АБЗАЦА
ОЧЕРКА КРЮКОВА «В УГЛУ»:
Мы какие народы?
Безграмотные… ни о чем таком нисколько не понимаем…
Навоз в человечьей шкуре…
Живем – быкам хвосты крутим…
Как жуки в земле копаемся…
Наша жизнь – в одном: казак работает на быка…
Бык на казака, и оба они – два дурака…
Кирпичные лица
БРАКОВАННЫЙ КОНЬ И ЛОПУХИ ПО-КРЮКОВСКИ.
ПАРАЛЛЕЛИ К «ТИХОМУ ДОНУ»
В ДЕПУТАТСКОЙ РЕЧИ ФЕДОРА КРЮКОВА
ПАРАЛЛЕЛИ С ПЕРВЫХ ДВУХ СТРАНИЦ
РАССКАЗА КРЮКОВА «НА РЕЧКЕ ЛАЗОРЕВОЙ»
ПАРАЛЛЕЛИ В РАССКАЗЕ КРЮКОВА «ЖАЖДА»
НЕКОТОРЫЕ ПАРАЛЛЕЛИ
С ПЕРВЫХ ЧЕТЫРЕХ СТРАНИЦ
ПОВЕСТИ КРЮКОВА «СТАНИЧНИКИ»
ПАРАЛЛЕЛИ В «МЕЧТАХ» КРЮКОВА
ОКТАВА. ЕЩЕ ПАРАЛЛЕЛИ
ДУРНОПЬЯН С БЕЛЫМ ЦВЕТКОМ.
ПАРАЛЛЕЛИ В РАССКАЗЕ КРЮКОВА
«ИЗ ДНЕВНИКА УЧИТЕЛЯ ВАСЮХИНА»
ПАРАЛЛЕЛИ С «ОФИЦЕРШЕЙ» КРЮКОВА
ПАРАЛЛЕЛИ ИЗ РАССКАЗА КРЮКОВА «БЕЗ ОГНЯ»
И НЕКОТОРЫЕ ДРУГИЕ»
ПАРАЛЛЕЛИ К ПОВЕСТИ «НОВЫЕ ДНИ»
УТАЕННЫЕ ВЕРХОВЬЯ «ТИХОГО ДОНА».
ТЕКСТОВЫЕ ПАРАЛЛЕЛИ С ПРОЗОЙ КРЮКОВА
Шолохов стал одним из символов русскости в культуре,
и быть с Шолоховым – это быть русским писателем,
быть против Шолохова – просто быть против всего русского. <…>
Хочешь быть русским – признай Шолохова!
Вл. Бондаренко, патриот и критик
http://v-g-bond.livejournal.com/3532.html
Любой человек, обладающий литературным словом,
прочитав произведения Фёдора Крюкова,
которому приписывали авторство «Тихого Дона»,
увидит, что он к роману Шолохова
не имеет никакого отношения .
Феликс Кузнецов.
«Аргументы и Факты». 05 (598) от 30.01.2008
Нашли неизвестную картину Рембрандта. Собрали специалистов. Половина говорит: «Да, автор – Рембрандт», другая половина – «Нет, подделка». Созвали всесоюзный консилиум. Тот же результат. Созвали всемирный консилиум. И опять то же самое. Тут кто-то вспомнил, что в Одессе до сих пор жив старик, который в 20-е годы держал антикварный магазинчик, и известно, что он никогда не ошибался. Старика разыскали, привезли в Москву. Подъезжает он на инвалидной коляске к картине. Искусствоведы перед ним расступаются. Посмотрел старик, скривился, «Тфу!» – говорит. Развернулся и поехал обратно.
– Изя, а что же значит это ваше тьфу?
– Тьфу на вас, если вы не понимаете, что это Рембрандт!
Анекдот 1970-х
Е сли спросить, в каком произведении русской литературы фигурирует участвующий в московской карательной экспедиции против донского казачества, но прощенный восставшими станичниками казак Григорий М., (у которого «бронзовое лицо с острым, ястребиным носом» [1] ) и сбежавшая от нелюбимого красавица-казачка Аксинья, то вряд ли мы получим правильный ответ. Меж тем речь не о «Тихом Доне», а о «Шульгинской расправе» молодого писателя Федора Крюкова, рассказе опубликованном в октябрьской книжке «Исторического вестник» за 1894 год (с. 653–677).
Только фамилия казака не Мелехов, а Машлыкин, а Аксинья – любовница полковника князя Юрия Владимировича Долгорукого, которого убивает атаман Кондратий Булавин.
А вот двойная параллель – и стилистическая, и ситуационная:
СТУДЕНТ ЕРМАКОВ СОБЛАЗНЯЕТ КАЗАЧКУ НАТАЛЬЮ
Он говорил с жаром, отчаянно жестикулируя и размахивая руками. <…> Устремивши глаза в высоту, в глубокий сумрак неба, где горели неяркие, но ласково мигавшие звезды, он пел соловьем и остановился только тогда, когда услышал вдруг около себя тихое, неясное всхлипывание. <…> Она не отвечала и продолжала всхлипывать. <…> Наконец, он близко нагнулся к Наталье и обнял ее... Она не уклонилась и не отталкивала его, но все еще продолжала плакать...
Крюков. «Казачка». 1896
ЕВГЕНИЙ ЛИСТНИЦКИЙ СОБЛАЗНЯЕТ АКСИНЬЮ
Евгений, сжав руку Аксиньи, гладил ее с ласковой властностью, говорил, играя низкими нотками голоса. Он перешел на шепот и, слыша, как Аксинья вся сотрясается в заглушенном плаче и плач переходит в рыдание, стал целовать ее мокрые от слез щеки, глаза...
ТД: 3, XXII, 386–387
Прямых самоцитат нет, но обе структуры строго параллельны и по подробностям, и по интонации.
Описание казачьего пенья:
« В это время с улицы донеслись стройные и плавные звуки песни . Один голос – густой немного надтреснутый какой бывает у людей большую часть времени проводящих на открытом воздухе или у пьющих – вел ровную низкую ноту; другой – резкий и высокий , но гибкий грудной подголосок – заливался красивыми и причудливыми переливами, то удаляясь и замирая , то подымаясь и звеня на высочайшей ноте » ( Крюков . «Шульгинская расправа»).
« Сдержанно и серьезно гудели басы , переплетаясь с яркими, нежно- грустными струйками теноров , то уходящими ввысь , то широко и красиво покрывающими весь хор . Звуки наполняли всю эту большую комнату, бились, и звенели , и пели в ней, и, отраженные стенами, долго не умирали, проникая собой весь этот разгоряченный лампами, испорченный испарениями воздух. И казалось иногда, что они не двигались и застывали где-то в далекой высоте . Ною Николаевичу, когда он прислушивался к ним в полудреме усталости, представлялся знойный полдень с горячим сиянием солнца и с застывшим в воздухе звоном , жужжанием и пением невидимых певцов в высокой траве, в цветах, в зеленых ветвях ...» ( Крюков . «Картинки из школьной жизни»).
« И когда, словно тихо качающаяся детская колыбель, подымались далекие , плавные волны песни , не сразу можно было угадать, что поют , но казались знакомыми голоса , и хотелось, не отрываясь, слушать тонкий подголосок , легкий женский голос , так красиво жаловавшийся, так задушевно говоривший о безвестной, трогательно-нежной грусти . Порою отделялись гордо-спокойные, густые звуки мужских голосов , ровно плескались над смутным гулом улицы и снова падали в подымающиеся волны хора » ( Крюков . «Зыбь»).
– « Ой, чер-ный во-рон... чер-ный во-о-рон...» – говорила песня , наполняя всю горницу тягучими звуками и покрывая громкий, одновременный говор подвыпивших казаков .
– «Ой, что-о ж ты вье-ешься на-э-до мно-о-й...» – спрашивали угрюмо басы .
– «Э-о-э-а-о... э-э-я-я-й-а-о...» – грустно звенел подголосок , точно плакал о горечи одинокой смерти на чужой стороне » ( Крюков . «Станичники»).
« И традиционная песня разлуки заплакала, полилась, потекла по улице, поднялась над соломенными крышами хат и, колыхаясь, звеня плачущими , нежными переливами подголоска , полетела умирать в голые рощи верб и тополей за станицу » ( Крюков . «Станичники»).
« Оркестр мощно и плавно начал «Боже, царя храни » (ТД: 6, XI, 106).
« Томилин по-бабьи прикладывает к щеке ладонь, подхватывает тонким , стенящим подголоском » (ТД: 1, V, 37).
« Рассказывают голоса нехитрую повесть казачьей жизни, и тенор-подголосок трепещет жаворонком над апрельской талой землей » (ТД: 3, VII, 286).
« Листницкий чаще всего слышал одну песню , тоскливую, несказанно грустную . Пели ее всегда в три-четыре голоса . Над густыми басами , взлетывая , трепетал редкой чистоты и силы тенор подголоска <…> Какая-то тугая струна натягивалась в учащающем удары сердце, низкий тембр подголоска дергал эту струну , заставлял ее больно дрожать. Листницкий стоял где-нибудь неподалеку от сарая, вглядывался в осеннюю хмарь вечера и ощущал, что глаза его увлажняются слезой, остро и сладко режет веки <...> Басы еще не обрывали последних слов, а подголосок уже взметывался над ними, и звуки , трепеща, как крылья белогрудого стрепета в полете » (ТД: 4, II, 22–23).