ОБЛИТАЯ ТКАНЬЮ СПИНА

Вот еще украденная у Крюкова метафора:

« Смотрел… на гибкую фигуру, облитую серой материей ».

Крюков . «Неопалимая купина»

« Согнутая спина его, плотно облитая рубахой , темнела мокрыми пятнами ».

ТД: 1, IX, 49

П роза Крюкова не однократно позволяет проследить рождение метафоры. К примеру, знаменитое:

« По артериям страны, по железным путям к западной границе гонит  взбаламученная Россия серошинельную кровь » (ТД:3, VII, 289)

Вот о том же:

« По шоссе густой серой смолой текли знакомые шинели , потемневшие до пояса, давно не просыхавшие, измятые, свинцово-тяжелые. Хмурые и молчаливые, точно не выспавшиеся, шагали люди не в ногу, цепляясь штыками. Качался кое-где всадник на тощей лошади, торчали как журавцы, шесты санитаров. Чуть шевелились издали серые ряды, как туча пешей саранчи . Останавливались на заторах, стояли долго, с терпеливым равнодушием ждали чего-то, снова шевелились по чьей-то команде. И, казалось, нет им конца, нет перерыва » ( Крюков . «Группа Б.» VI. «3ося»).

А сравнение солдат с саранчой взято из лихой и бравурной казачьей песни (одной из тех, что так люто ненавидел Ф. Д. Крюков):

Мы по горочкам летали

Наподобье саранчи.

Из берданочков стреляли

Все донские казачки.

(ТД: 4, III, 45)

(Первые две строки приведены на этой странице дважды.)

О НАВОЗЕ И ПУШИСТОМ КОЗЛЕ

С животным миром у Шолохова какие-то свои, особые отношения:

Вот во второй книге « по мерзлым слиткам скотиньего навоза топчется ...» Кто бы вы думали?.. «… пушистый козел » (ТД: 5, VIII, 228).

Пушистый... В непогоду... («Пасмурными теплыми днями», когда «лужинами и проталинами цветет оттепель».) По навозу...

(Вариант «пушистого кота» не рассматриваем, поскольку коты не любители навозных прогулок.)

По «Грамматическому словарю» А. А. Зализняка (обратному словарю русского языка, в котором слова расставлены по алфавиту строго в обратном порядке их чтения, так что «пушистый» надо искать на букву «й») тут могли быть следующие варианты: «губастый», «чубастый», рогастый», «пузастый», «кудластый», «ушастый», «рожистый» (в смысле мордастый). И еще «брудастый», но брудастый кобель явится в следующем абзаце.

Однако все эти варианты – в мимолет:

« – … Приехал на́ гости к Мохову, купцу, энтот самый сотник. Погоди, чей он прозвищем? Кубыть, Листницкий. Такой из себя тушистый, сурьезный » (ТД: 1, VIII, 46) [14] . Тушистый – тучный. У Зализняка этот диалектный эпитет не отмечен.

Прибавим сюда же: «– Живот растрес? Для такой сурьезной   комплекции  дорогу починить бы надо ...» ( Крюков . «На речке Лазоревой»).

Т аких испорченных мест в романе довольно много. Ряд авторских прочтений Шолохова, свидетельствующих о его непонимании копируемого текста, выявлены нашими предшественниками ( Мезенцев, Медведев, Зеев Бар-Селла, Макаровы, Венков, Самарин ). Приведу еще лишь одно место из XXI главы второй части (с. 225). Вот диалог Григория и Аксиньи:

« – Будь она проклята, служба твоя, разлучница!

– Приду в отпуск.

– В отпуск, – эхом стонала Аксинья, всхлипывая и сморкаясь в рубаху, – покеда придешь, в Дону воды много стекет...

– Не скули... Как дождь осенью, так и ты: одно да добро » (См. также 2/87).

Смысл последней реплики Григория очевиден: бабьи слезы, что осенний дождь – одинаково бесполезны.

Что стояло в тексте вместо нелепого « одно да добро »?

Очевидно, «однова добра…».

При десятках переизданий и том объеме мелочной правки, которая была проделана за несколько десятилетий, это должен был заметить и «автор», и редакторы. Не заметили.

Почему?

Полагаю, потому, что стихия народной речи для Шолохова и его единомышленников была стихией не просто чужой, но столь же враждебной, как и разрушенный ими традиционный быт казачества.

О ХОРОШЕМ ОТНОШЕНИИ К ТЕКСТУ

Г рафоман – существо творческое, стремящееся даже в простую копию добавить что-то свое: Графоману лень просто переписать фразу « Ну, долгие проводы – лишние слезы ». Он смастерит собственное, пусть и комическо-бессмысленное: « Ну, дальние проводы – лишние слезы » (ТД: 7, VIII, 77). (Как-будто кто-то из домашних собирается провожать оконенного казака прямо до линии фронта.)

Графоман во фразу « Бой только начинался » добавит « что » после « только », но, конечно, не поправит « начинался » на « начался » (ТД: 7, X, 94).

Сам себе творец, он существует вне языкового поля.

Вновь обратимся к «черновикам» первой части романа.

« Глядели до тех пор, пока истухала заря, а потом Прокофий кутал жену в зипун и на руках относил домой » (ТД: 1, I, 10; так и в «черновой» рукописи на с. 2). Здесь переписчиком после « до тех пор » пропущено « не ».

П оскольку такого в печатном тексте романе немало (и в самых гладких на первый взгляд местах), мы не можем оставить проблему выявления ляпов и анахронизмов будущим поколениям редакторов. Хотя и отдаем себе отчет в том, что вряд ли эта задача под силам одному читателю. Не станем более обращать внимания и на описки, нам интересны совсем иные примеры.

Займемся не просто безграмотными написаниями, а ошибками, говорящими о неверном прочтении переписчиком оригинала. Итак, перед нами вновь «черновики» первой части:

С. 2.  Мавра говорит: « И што он, милушки, нашел в ней хорошева? Хуть бы баба, а то так, тьфу! Ни ж…, ни пуза, одна страма !»

В печатном тексте исправлено: « Ни заду, ни пуза, одна страма ». Но речь идет как раз про беременность турчанки Мавра и сообщает в конце того же абзаца. Цитирую дальше по печатному тексту: « … У нас девки глаже ее выгуливаются .  В стану – перервать можно, как оса; глазюки — черные, здоровющие, стригеть ими, как сатана, прости бог. Должно, на-сносях дохаживает, ей-бо !...» (ТД: 1, I, 10).

Первое: пузо-то («на сносях дохаживает») как раз большое. Турчанка родит недоношенного, но тот выживет, и, значит, месяц беременности у нее не менее чем восьмой.

Второе: уж если на кого и не похожа беременная женщина, то на осу.

Текст явно испорчен переписчиком.

С. 4.  По изданию: « Отсюда и повелись в хуторе горбоносые, диковато-красивые казаки Мелеховы, а по-уличному – Турки » (ТД: 1, I, 12). Заметим, что хотя это авторская речь, в рукописи четко выведено: « по улишному ». Так и на с. 5: « буднишные шаровары ». В издании: « будничные шаровары ». Вновь «ш» вместо «ч», поскольку переписчик писал, как сам говорил. Когда же он мог сконцентрироваться, то копировал точно и в рукописи возникали правильные написания: « на станичном отводе », « по уличному прозвищу », « сничтожить » (с. 3). Один автор не может одновременно шокать и чокать. Следовательно, «авторов» два. Один пишет грамотно, другой так, как написали бы герои «Тихого Дона», или как первый автор, когда он передает их речь: « Григорий, вставай, што-ли », « коли хошь » (оба случая на с. 5); « што ж » (с. 6) и т. д.

С. 5.  В рукописи: «над Доном дымом встал туман». Исправлено чернилами на «дыбом». По изданию: «… Над Доном на дыбах ходил туман » (ТД: 1, II, 13). Человек, услышавший звук этих стихов (я не оговорился) никогда не опишется, переписывая столь роскошную и по метафоре, и по звуку строку: «НАД ДОНОМ ДЫбОМ встал туМаН». (А сравнить туман с дымом – это первый, самый примитивный уровень образного мышления.) Правка в рукопись внесена, очевидно, при сверке с протографом.

С. 6.  « Возле баркаса, хлюпнула вода, и словно слитый из красной меди огромный аршина в полтора сазан с<о> стоном прыгнул вверх, изогнув лопушистый хвост, сдвоив, грохнул по воде ». Зачеркнуто «полтора» и фиолетовыми (а не черными орешковыми) чернилами сверху поправлено: «два». Слева на полях такими же фиолетовыми чернилами написано «2А» (два аршина). Правка не писателя, а рыбака. Два аршина – 1 м 42 см. Меж тем в любой энциклопедии прочтем: «Сазан – (Cyprinus carpio), рыба семейства карповых отряда карпообразных. Длина до 1 м, вес до 12 кг». То есть полтора аршина – это именно «огромный» сазан (больше не бывает), а двухаршинный – это уже из рассказов деда Щукаря. В печатном тексте: « Возле баркаса, хлюпнув, схлынула вода, и двухаршинный, словно слитый из красной меди, сазан со стоном прыгнул вверх, сдвоив по воде изогнутым лопушистым хвостом » (ТД: 1, II, 15). Но не только здесь весовые масштабы протографа представляются копиисту мелковатыми: « Подбежал к сараю, где хранился отмол – пятьсот с лишком пудов хлеба …». Красным карандашом « пятьсот » перечеркнуто и сверху вписано « тысяча » (2/26). Пример того же рода: « Григорий пришел в имение Листницких Ягодное часов в девять утра » (2/50). Правка красным карандашом: « в восемь утра ». Так и с расстоянием дневной ездки Григория и его отца. По «черновой рукописи»: « За день сделали верст 60 » (2/89). По изданию: « За день сделали верст семьдесят » (2, XXI, 228).

С. 7.  В рукописи фраза, которой нет в издании: « Перехватив треснувшее удилище, Григорий снова подтянул измученного сазана к баркасу ». Хорошая фраза. Но Шолохов дописывает сверху одно лишь слово, и фраза становится языковой глупостью: « треснувшее пополам удилище » (пополам – это переломленное, а треснувшее – это вдоль).

С. 7. « Леса с пронзительным брунжаньем зачертила воду, за ней коротеньким полотном стояла вода ». В издании: « Леса, пронзительно брунжа, зачертила воду, за ней косым зеленоватым полотном вставала вода » (ТД: 1, II, 16). Редакторский вариант не многим лучше варианта переписчика. Что же тут могло быть на самом деле? Поскольку отец и сын Мелеховы ловят сазана не на стремнине, а в заводи, за корягой, мой рыбачий (и литературный) опыт подсказывает, что возможен лишь один вариант: « Леса с пронзительным брунжаньем зачертила воду, за ней колотилась полотном стоялая вода ». ( См.: «стоялый жеребец»; ТД: 6, XIII, 117.)

С. 23.  Слова Аксиньи: «– Моченьки моей нету! Ноги с пару сошлись »).

В издании исправлено – « зашлись » (ТД: 1, IV, 35).

Особенные проблемы испытывает копиист с некоторыми именами свих героев.

Аксинья в тексте рукописи названа то так, то многократно Анисьей. Причем на одной странице, даже в одном предложении могут встречаться оба варианта.

Хотя на 8 странице рукописи «Анисья», уже на 15-й трижды Аксинья, она же четырежды на 16-й, два раза на 17-й, пять раз на 18-й (здесь же "Аксютка"), далее раз на 19-й, трижды на 20-й, четырежды на 21-1 и тут же вновь "Аксютка", и еще многократно на 22, 23, 24, 25, 26, 28, 29, 30, 31, 32, 33