« Был дождь, тепленький такой, приятный. Мы шли по Моховой, плиты тротуара резал косой ветер » (ТД: 3, XI, 313).
Как это представить?
В рукописи (с. 3): «косой дождь», но другими (красными) чернилами поправлено: «ветер». Избавлялся от повтора и не заметил вопиющей глупости правки.
« На углу Тверской мы расстались. Мы поцеловались к великому изумлению какой-то дамы » (ТД: 3, XI, 313). В рукописи (с. 5) замечательный образ, ради которого и выстраивалась фраза: «… каракулевой дамы ». (Такая же изумленная дама в каракулевом пальто мелькает в очерке Крюкова «Обвал», разница лишь в том, что дама петербуржанка и изумлена она не поцелуем, а революцией.) Но именно этот эпитет и зачеркнут.
« Сегодня решил купить себе на белье » (ТД: 3, XI, 315). Так и в рукописи. Видимо, пропущено слово «шелку». Пропущено, поскольку переписчику и так кажется гладко.
И это характерно для человека, который по-русски пишет (простите, переписывает) так:
С. 4: « плиты троТУРа » (но правильное « по тротуару » (4/75). С. 7: « нОчало » (но так и на 2/57: « внОчале »), « шмОток » (шматок); « Меня осыпало жОром » (с. 7; так и на 4/107: « жор загребали »). Но в издании: « Меня осыпало жаром » (с. 317) и «жар загребали» (4, XVII, 158) .
(Сомнительные написания «а», исходя из известной презумпции, мы интерпретируем в пользу переписчика.)
С. 6: « Вспоминали Донщинку ». Так и в издании (с. 316). Не поняв слова «Донщина», переписчик, видимо, решил, что это имя или кличка. И почему-то (очевидно, на всякий случай) решил употребить в уменьшительно-пренебрежительном виде.
С. 8: « без нИкоторых » (без некоторых). С. 9: « послал нас шестерых в реЕкогносцировку »; « полусожжеНое ». С. 10: « кожаННая подкладка »; « в полверсте » (так и в другом случае на 3/48); « стены какого-то сожжеНого завода »; « мимо этого пепелищЕ »; « мы пригиНаясь шли » (это в речи студента-математика московского университета!); вновь « сожжеНого ». С. 11: «… что-то крикнул резким гортОнным голосом… »; « вскОрабкался ». С. 13: « раСгружая » (разгружая);. С. 14: « писОрям » (писарям).
По изданию: « Работа покинута мною. Я покинут Елизаветой » (с. 317). В рукописи сначала было « Университет покинут мной. Я покинут Елизаветой » (с. 8). Но тут же первое слово зачеркнуто и сверху вписано «Работа» (с правкой на «покинута»). Правка бессмысленна, ведь это пишет студент-математик. Он хотя и подрабатывает время от времени где-то (как практически любой студент), но речь-то о том, что он разочаровался в деле своей жизни и бросает университет: запись в дневнике от 4 июля, а это значит, что из-за романа с Лизой летнюю сессию студент не сдавал и уже отчислен.
Переписчик плевал не только на стиль, но на смысл. За это текст мстит:
С. 9: «… никогда не думал, что станут мыслить » (вместо « стану мыслить »; впрочем, «т» не дописана, копиист в последний момент поймал себя за руку).
С. 11: « крикнул резким гортОнным голосом » (видимо, что-то вроде картонного, только звонче).
С. 13: «трОнспорт с ранеными».
Тут же: « Те же глаза, овал лица, но <!> с, волосы ». Это, естественно, не союз «но» с предлогом «с», а просто обыкновенный девичий «носик». Имитатор даже не удосуживается заранее прочитать копируемую фразу. Он лепит текст так, как по первости видит и понимает. Надо полагать, он весьма спешит, и, к тому же знает, что эти плоды его трудов в печать не пойдут. А если так, то, скорее всего, перед нами «черновики», на живую нитку изготовленные весной 1929 года для рапповской комиссии по делу о плагиате Шолохова.
По изданию: « Григорий накрыл лицо убитого батистовым, найденным в кармане хозяина платком и поехал в штаб, изредка оглядываясь » (с. 325). Но по рукописи (с. 14 вставки в третью часть) четко: «… и поехал в штОб изредка оглядываясь. Книжку передал в штаб <другими чернилами добавлено «е», то есть « в штабе » – А.Ч .> писОрям …». Ясно, что переписчик, не вдумываясь в смысл фразы, просто копировал слово за словом, а потому « в штаб » прочитал как « в что б » (см. « штоб » как « что б », например, 2/43); « штОбы » (3/89); в смысле штабы; тут же « в штОбах » с исправлением «о» на «а». И всё это из-за написания « чтоб » через «ш»: «… Сашка, чтоб лошадей забыл напоить ?» – 2/58);
В отличие от штабных писарей, Шолохов совершенно не заинтересовался текстом дневника убитого студента.
Д обавим, что не только в журнальном варианте 1928-го, но и в издании 1941 года сохраняется удивительная интрига: приятель называет студента Тимофеем (так на с.1 вставки в третью часть рукописи), а возлюбленная – Александром Ивановичем (с. 4). То есть целых тринадцать лет редакторам не приходило в голову, что дневник Тимофея/Александра в таком виде для публикации не пригоден.
П одтверждается вывод, сформулированный Зеевым Бар-Селлой на материале шолоховского рассказа «Обида»: перед нами «копия грамотного оригинала, снятого малограмотным человеком» [12] .
Об том же говорят следы борьбы переписчика с дореволюционной орфографией протографа, представленная полным спектром тех ошибок, которые и должен был совершить малограмотный писец.
Перед нами то, что выдает себя за черновики романа, но ни в коей мере ими не является. Это имитирующая перечерненный беловик копия с неизвестного протографа. Сделана она, как установила государственная экспертиза, рукой М.А.Шолохова. Мы же только показали, что изготовитель этой подделки менее всего годится на роль автора романа: этот копиист – существо и инфантильное, и дремучее. В десятках случаев оно (существо) просто не понимает переписываемого текста. Рудименты дореформенной орфографии в рукописи и в печатном тексте романа – прямые улики шолоховского плагиата. И это достаточное текстологическое доказательство того, что «Тихий Дон» написал не Шолоховым.
О ХОРОШЕМ ОТНОШЕНИИ К ЛОШАДЯМ
З еев Бар-Селла обратил внимание на следующий текст в ранних редакциях второго тома «Тихого Дона»: « Балка, по которой двигались в обход, была засыпана снегом. Местами доходил он лошадям до пояса ». Позже это будет исправлено на «…до брюха» (ТД: 5, XII, 262). В свойственной ему наивно-эмоциональной манере исследователь восклицает: «И вот эдакая глупость держалась в романе целых 15 лет – лишь в 1945 году Шолохов смекнул, что снег доходил лошадям "до брюха"! <…> Что могло заставить читать "пояс" там, где написано "пузо"? Только почерк автора романа. А значит, что в этом почерке "у" было сходно с "о", а букву "з" можно было при некотором усилии принять за "яс"...» [13] .
И действительно: «… тверда земля, и растет по ней трава сильная, духовитая, лошади по пузо » (ТД: 3, I, 243). И еще: « вода подходила лошадям по пузо » (3, V, 271 и 3/27).
Другой пример, который приводит Бар-Селла:
« Человек десять конных молча, в беспорядке ехали по дороге. На площади впереди выделялась осанистая, тепло одетая фигура ».
Именно так в издании 1930 г. Но что значит площадь на степной дороге ?
Через два года редакторы поправили: « На пол-лошади (то есть полкорпуса лошади) впереди выделялась осанистая, тепло одетая фигура ». Очевидно, что в протографе, как заметил Бар-Селла, было написано сокращенно: «п.лошади» или «п/лошади». (Но это, скорее всего, означает, что в начале 1930-х кто-то из правщиков еще держал в руках протограф.)
« Н ет, не ладилось у Шолохова с лошадьми... » – резюмирует Зеев Бар-Селла.
Справедливое это замечание подтвердим еще тремя примерами:
« Лошади поворачивались к ветру спиной …» ( ТД: 8; XIII, 434).
Попытайтесь это вообразить…
Или столь же трагикомическое: «В упор в лошадиную морду выстрелил Игнат, сел, широко расставив ноги, сплюнул на сырую, волнами нацелованную гальку и ворот рубахи защитной разорвал до пояса» [М. А. Шолохов. Коловерть (1925)].
Не рубаху разорвал до пояса, а ворот рубахи…
Р едкий эпитет «острая спина» звучит в первом томе «Тихого Дона»: « Садился у подзёмки на табуретке, остро сутулил спину …» ( ТД: 2, XIV, 189).
Что это значит?
Перед нами развитие авторской метафоры Федора Крюкова:
« Старая серая кобыла Корсачная, уже с час запряженная в арбу, уныло слушала эти пестрые, давно знакомые ей звуки бестолково-радостного волнения и суеты. Она знала, что предвещают они двухнедельную полосу тяжелой, изнурительной, выматывающей все силы работы. Бока у Корсачной были желтые от навоза, шея местами облезла, а спина – острая, как пила … » («Зыбь»).
Кобылу мы видим сбоку. Пила – это ее хребет с торчащими, как зубья пилы позвонками. Стало быть, и в «Тихом Доне» человек сел в профиль к рассказчику, наклонился к своим коленям, и мы увидели его хребет, острый, похожий на зубья пилы.
Подтверждение такого чтения находим в том же «Тихом Доне»:
« Клячи… были худы до ужаса. Острые хребтины их были освежеваны беспрестанными ударами кнутов, обнажали розовые в красных крапинках кости с прилипшими кое-где волосками шерсти » (ТД: 4, III, 32). Или в «черновиках» о Петре Мелехове: « жОвотом навалтваясь на острую хребтину лошади » (2/81).
«Зыбь» написана в 1909-м, но вошла в книгу «Рассказы. Т.1», где автор собрал свои лучшие повести и рассказы 1908–1911 гг. Вышла книга в 1914-м.
Молодой Владимир Маяковский в 1915-м превратил «острую спину-пилу» во «флейту-позвоночник», и эта метафора стала названием поэмы (есть тут и такие строки: «Привяжи меня к кометам, как к хвостам лошадиным…»), а тремя годами позднее воплотилась в стихи «Хорошее отношение к лошадям» (это, в частности, о том, что старых лошадей не кнутом надо поднимать, а добрым словом).
Заметим, что знаменитые «шолоховские метафоры», о которых столь восторженно и так много любит рассуждать официальное шолоховедение, – верная примета крюковского стиля. Ограничимся такими примерами:
– «…ветер сыпнул им в лицо горстями белых отрубей» (Крюков. « Группа Б. IV. Праздники)
– «… красноречивые доспехи нищеты » ( Крюков . «Сеть мирская»).
– «… выползали свинцово-серые облака, круглые, как пузатые чайники » ( Крюков . «Зыбь»).
– « Мать оглядывалась и грозно потрясала пальцем. Зося изо всех сил крепилась, но все-таки фыркала, словно бутылка игристого квасу …» ( Крюков . «Группа Б». VI. «Зося»).