Вот и в издании   в авторской речи: « Повернулся и, нечаянно увидев в зеркале свое отображение с пышными складками назади , плюнул, чертыхнулся, медведем полез из широчайших штанин » (6, XIX, 152).

« П ытался Григорий вспомнить проеханный  путь …» (3/10; в авторской речи).

В  рукописи: « Григорий остро воспринимал каждый звук, на колки чувств туго навинчивались нервы » (3/24). Но слово « колки » написано неразбочиво (« к-лки »). По изданию: « Григорий остро воспринимал каждый звук, нервы его все более взвинчивались ». (3, V, 267).

  В  рукописи: « в промежножьях » (3/31; вместо « в промежностях »?). Но может быть и не попавшим в Словарь Даля и Донской словарь диалектизмом. Тем более, что СРНГ фиксирует екатеринбургское «промежно’ги».

В  изданиях романа трижды употреблено выражение «перед строй». « Полковник… боком поставил лошадь перед строй » (3, VII, 288). Так и в «черновой» (3/39), так и в «беловой» рукописи: «… перед строй » («беловики» третьей части, с. 8), так и в другом месте: « выскакал перед строй » (3/28), но есть и правильное «перед строем» (3/21). Если «перед строй» – военный термин (увы, обнаружить таковой нам не удалось), то в таком случае нормальное «перед строем» выглядит сомнительно.

Р ечь мальчишки-поляка, предупреждающего казаков о появлении немцев: «– Козак, козак, пшишел герман! Герман пшишел оттонд » (3, VIII, 295). Но в «черновой» рукописи: «… пшишел, от-то !» (3/46). Видимо, этот монолог должен сопровождаться указательным жестом: польское «одтонд» – отсюда. В детском московском языке полвека назад оно (наравне с «Атас!») звучал повсеместно: «Атанда!» (в смысле: валим отсюда). То, что переписчик слова не понял и заменил его на бессмысленное « от-то », а в издании текст дан правильно, говорит: а) перед нами не «черновики», а копия с чужой рукописи; б) перепечатка для набора осуществлялась с непосредственно с авторского протографа.

«Герман пшишел, от-то!». 3/46

В  дедовой молитве: « святой Дмитрий Сослуцкий » (3/55). В издании исправлено: « Святой Дмитрий Солунский » (3, VI, 278). Поскольку имеется в виду листок с текстом заговора начала XIX века (или даже ранее), то тут или ошибка Шолохова, или его же злой умысел, стёб в духе красной журналистики «Крокодила» и «Безбожника».

К ороткая фраза: « Едуна фронт » (3/62; это не « фронт едунá », это « еду на фронт »);

В  рукописи: «… по убиенном воине ГригориЕ » (3/78). В издании: «… пригласили попа Виссариона и родных на поминки по убиенном воине Григории » (3, XVI, 355). Но надо « по убиенному… Григорию ».

« В ся любовь ее к Гришке перекинулась на дочь, и особенно после того, как убедилась Аксинья в том, что подлинно от Гришки понесла она ребенка. Доказательства являла жизнь неопровержимые: темнорусые волосы девочки вывалялись, новые росли черные и курчавые; меняли цвет и глаза, чернея, удлиняясь в разрезе. С каждым днем девочка все разительнее запохаживалась на отца, даже улыбка отсвечивала мелеховским, Гришкиным, звероватым » (3, XIX, 365). Но так и в рукописи: « темнорусые волосы девочки вывалялись » (3/87). По СРНГ «выва’ливаться» – погибнуть, пропасть ( иркут., перм., свердл. ).

В  письме молодого Листницкого отцу: « Прости за некоторую несвязАность …» (3/63; имеется в виду несвязность изложения). Генерал Листницкий отвечает сыну: «… а об себе  мне нечего писать …» (3/109) и говорит Аксинье « Беж и, скажи Никитичу …» (3/109). Но во всем первом томе романа даже и неграмотные казаки говорят только «беги», «надбеги», «выбеги» (1, IV, 31; 1, XVII, 84; 2, IV, 131; 2, IV, 139, 2, XIII, 181; 3, V, 269; 3, VIII, 295; 3, XXII, 382). Еще из речи старика-генерала: « – ОбскакОвай слева!. . » (2/71). А Листницкий-сын размышляет так: « Завтра о этом , а сейчас спать …» (3/112). И склонят существительные так: « в нашем полкЕ » (4/10); К однополчанам он же обращается с такими словами: «… до сей поры многие больные вопросы между нами остались не вырешенными » (4/78; вместо « неразрешенными »). Это не речь двух родовитых и интеллигентных офицеров, это язык и стиль баек лейб-гвардии атаманца Ивана Авдеича Синилина по прозвищу Брех: « Приезжаю в полночь, весь в грязе, и прямо иду к самому. Меня это разные-подобные князья с графьями не пускать, а я иду. Да... Стучусь. “Дозвольте, ваше инператорское величество, взойтить”. – “А это кто таков?” – спрашивает. “Это я, – говорю, – Иван Авдеич Синилин”. Поднялась там смятенья, – слышу, сам кричит: “Марея Федоровна, Марея Федоровна! Вставай скорей, ставь самовар, Иван Авдеич приехал!” »  (ТД: 2, VII, 153).

Л ожащийся веером поток вечерних лучей « сплетался в вакханальный спектр красок » (3/65); Но сначала было написано « скипетр   красок ».

В издании: «… ночью очухался и пополоз. И пополоз он, по звездам дорогу означая, и напал на раненого нашего офицера » (3, XVI, 356–357). В рукописи: «… и пополез. И полоз он … и напал …» (3/80). Это требует перевода на русский язык: «… ночью очухался и пополз. И полз он, по звездам дорогу узнавая, и наполз на раненого нашего офицера …»

В  рукописи: « набродили  на память слова » (3/81). В издании: « набредали  на память слова » (3, XVII, 358).

« Т ам, где нынче мельчает жизнь, как речка на перекате, мельчает настолько, что видно поганенькую ее россыпь, – завтра идет она полноводная, богатая ...» (3, XVIII, 362). В рукописи « буднюю   поганенькую ее россыпь »   (3/84), но и в это трудно поверить.

К опиист никогда не читал Евангелия: «… под кустом дикого торна » (3/89; то есть терна).

А  вот раненый Григорий приезжает на лечение в Москву, в Снегиревку:

За железной тесьмой ограды маслено блеснула вода пруда, мелькнули перильчатые мостки с привязанной к ним лодкой. Повеяло сыростью.

«Воду, и то в неволю взяли, за железной решеткой, а Дон...» – неясно думал Григорий. Под резиновыми шинами пролетки зашуршали листья.

Около трехэтажного дома извозчик остановился. Поправляя шинель, Григорий соскочил.

– Дайте мне руку. – Сестра нагнулась.

Григорий забрал в ладонь ее мягкую маленькую ручку, помог сойти.

– Пóтом солдатским от вас разит, – тихонько засмеялась прифранченная сестра и, подойдя к подъезду, позвонила.

– Вам бы, сестрица, там побывать, от вас, может, и ишо чем-нибудь завоняло, – с тихой злобой сказал Григорий.

Дверь отворил швейцар.

(3, XXI, 378; по рукописи 3/106)

Ложь – лишь в одном слове. И не в том дело, что Григорий не мог оскорбить сестру милосердия (хоть это маловероятно, во всяком случае, в данной ситуации), а в том что: а) казак, тем более этот, никогда не признается незнакомой барышне, что ему на войне было страшно; б) отсутствует какая бы то ни было реакция оскорбленной. Поэтому ложь – слово «сказал». Было «подумал», либо «пробормотал себе под нос» (барышня-то отошла звонить), либо что-то еще. Об этом говорит и выражение « с тихой злобой », то есть со злобой не высказанной вслух. Шолохов исправил всего лишь слово, но правка отторгается органикой текста. Наше счастье, что текст столь целен, а правщик столь убог. К сожалению, в иных случаях редакторские правки и даже вставки могут быть неопознаваемы (во всяком случае, на нашем уровне работы с текстом).

« Н а третий день после приезда Евгений допоздна просидел у деда Сашки в конюшне, слушая бесхитростные его рассказы о былой привольной на Дону жизни, о старине » (3, XXII, 386). Но в рукописи: « о былой привАльной …» (3/112). Такие ошибки делаются только когда человек переписывает неизвестный ему чужой текст, который он даже не удосужился заранее просмотреть.

В клинике Григорий, беседуя с черниговским уроженцем большевиком Гаранжой, жалуется, что не понимает его языка. На что тот бросает: « – Ось тоби! Що ж ты, куркуль …» (3/114). При чем тут куркуль – совершенно неясно. Что было в протографе? Ответ в опубликованном тексте: «– Не тарахти! Не понимаю хохлачьего твоего языка, – перебивал его Григорий. – Ось тоби! Що ж ты, москаль, не понимаешь ?» (3, XXIII, 389). По  рукописи: « ОтправЕте меня домой » (3/118). В издании эти слова Григория переданы корректно: « Отправьте меня домой! ». Шолохов принял ерь за «е». Вновь убеждаемся, что текст набирался не с шолоховской рукописи (Редактор или корректор поправили бы на « отправите ».)

В  песне, которую слышит Григорий, вернувшись на Донщину после ранения, – странная строчка:

На завалах мы стояли, как стена.

Пуля сыпалась, летела, как пчела.

А и что это за донские казаки —

Они рубят и сажают на штыки.

(3, XXIV, 396)

Разумеется, речь о сбое ритма в третьей строке: « А и что это за донские казаки …» Так и в рукописи (3/119). Но в казачьих песнях: « Ай спасибо тебе, царь белый, что поил нас, что кормил …»; « Ай ты гой еси, турецкой царь …»; « Ай же вы гости азовские …»; « Ай, полно, полно нам, братцы, крушиться …»; « Ай, да на славной было, братцы, на речушке… »

Стих должен звучать: « Ай что это за донские казаки … » Глухой не только к стиху, но и вообще к русскому слову, копиист сломал размер стиха и никогда этого не понял.

П исателя, столь смутно представляющего себе нормы языка, можно сравнить только музыкантом без музыкального слуха, или со слепым живописцем.

ДНЕВНИК СТУДЕНТА-МАТЕМАТИКА

С делаем еще один замер. Обратимся к дневнику погибшего на Германской войне студента (часть третья; «черновая рукопись», страницы вставки). Можно утверждать, что и эта часть переписана с протографа, выполненного по дореволюционной орфографии: « На галстукъ  <две последние буквы зачеркнуты, а потом перекрыты размашистым «к»> даже извозчики обращают внимание » (с. 3). Таким же образом исправлено и на с. 7: « Кто приложил руку къ ее развитию ». Вновь с. 3: « Пишу эти строки, а волос дыбом ...» За «ъ» принято конечное «ы». В издании исправлено: « волосы » (ТД: 3, XI, 313). С. 11: «… и их отрядик поскакал по направлению на нас » (вновь неверно интерпретирован «ъ», очевидно, что в протографе было « къ намъ »).