А вот еще более интересный случай. В дневнике убитого студента (вставка в рукопись третьей части, с. 13) читаем: « На запад идут бои », но в издании: « На западе идут бои ». Ясно, что Шолохов принял «е» за конечный «ъ» и потому убрал. Однако это ошибка столь малозаметная (не фактическая, а, скорее, интонационная), что таковой вовсе не кажется. А потому и редакторы вряд ли могли обратить на нее внимание. Но коли так, то текст печатался с машинописи, набранной по какому-то иному протографу (видимо, авторскому).

В том же дневнике: «У Толстого в “Войне и Мир” есть место…» (Конечная гласная в названии толстовского романа принята за ер и потому упразднена.)

Пример от Леонидова (ник):

«На с. 35-й черновой рукописи второй части пропущена последняя гласная в слове “просто”: “ Был в хозяйстве дельный и работящий казак, делал все с рассудком, кой-где и с хитринкой, а когда касался разговор атаманской его службы... тут уж – всяк прост  руками разводил приседая на землю от хохота, выворачивавшего нутро ”)».

Это не описка, это такое понимание текста: мол, всяк настолько прост, что и сказать ничего не может, только руками разводит. Отсутствие запятой ничего не меняет: следующей запятой также нет, а запятая перед предпоследним словом предложения поставлена красным, то есть при сверке рукописи с протографом (или с уже печатным изданием). И тут же: « попал в Атаманский полк [ъ]» (2/35; ер перекрыт красным крестом).

Р азмашистое незамкнутое «о» весьма легко принять за «ъ».

В рукописи: поездка « в Миллеров » (2/64). Но в протографе должно ожидаться «в Миллерово». В издании: « по дороге на Миллерово » и « вплоть до Миллерова » (2, VI, 146); « Надо в Миллерово везть… » (2, XVI, 193); « … отвез Мирон Григорьевич сына на Миллерово …»   (4, VI, 75) и т. д.

Вместо « безрадостно-дико звучал стук » – « безрадостно дик звучал стук » (3/30). Вновь буква «о» принята за конечный ер.

« А кругом – насколько хватал  /!/  глаз – зеленый необъятный простор, дрожащие струи марева, полуденным зноем скованная древняя степь и на горизонте – недосягаем и сказочен – сизый грудастый курган » (ТД: 6, II, 34).

Разумеется, речь не о дальности видимости, ведь дальше горизонта ничего нет, а о широте зрительного охвата (потому и говорится о необъятном  просторе, на который, кстати, смотрят не глазом, а глазами): « А кругом – насколько хватал<о> глаз… ». Сравним: « Ей не хватало голоса » (ТД: 6, LVI, 361); « Не хватало рабочих рук » (ТД: 7, XIII, 127); «… ей не хватало дыхания » (ТД: 8, III, 327).

«Насколько хватало глаз» – аналог французскому à perte de vue . По-русски это выражение встречается и с глаголом настоящего времени («насколько хватает глаз»), что нередко сбивает с толку малограмотного читателя. Тем более что существует и другая идиома: «глаз выхватил (из сумрака, тьмы, смешения красок и т. п.)».

Подобный предыдущему случай: « Веснушчатое лицо старика Коршунова словно вымыла радость, казался он и чище и не таким уж конопатым ». Но тут «чище» – о лице, а не об одежде. Надо: « казалось оно и чище …» В глаголе «о» пропущено, а в «оно» принято за «ъ» и уничтожено (4/51).

Шолохов не слышит звучания письменного слова.

Копируя и правя, он не произносит текст даже про себя.

Можно утверждать, что Шолохов списывал с оригинала,

в котором в конце заканчивающихся на согласную предлогов

(«под», «над», «к», «в», «с») по правилам дореволюционной орфографии

стоял «ъ».

Помня, что еров ему надо бояться пуще чумы,

имитатор убирает «о» в конце предлога «со» и в предлоге «во»

(в продвинутых почерках размашистое незамкнутое «о» напоминает «ъ»).

Так возникли написания, которых никогда бы не появилось,

если б Шолохов делал свою работу со слуха

(не важно, была бы это диктовка, или самостоятельное сочинительство ).

В  некоторых случаях, писец принял «ъ» за «ь», и в авторской речи возникло: « Шепотом говорили в станице, что Прокофьева жена ведьмачит ь» (с. 2); « Не успеють оглянуться …» (с. 9). Этот конечный мягкий знак (в речи автора!) указывает на то, что протограф создан человеком, писавшим с немыми ерами (в данном случае стоял «ъ»: « жена ведьмачитъ », « не успеютъ »), а копиист просто не отрефлексировал орфографическую ситуацию. Это при том, что мягкие неинфинитивные формы глаголов в речи героев мы обнаруживаем нечасто: «– Он оттель зирить, проклятущий, как войска передвигаются » (4/22; но и здесь, скорее всего, в протографе был ер). Одно из исключений – чересполосица мягких и твердых форм в «черновиках» третьей части (с. 5–6): «война будет »; « заберут »; « пишеть   Григорий » («ь» зачеркнут красным; кто-то «свой» сверял «черновики» с протографом, впрочем, довольно невнимательно, и вносил правку.); « студенты мутять, небось » («ь» не вымаран); « никак не разделють » («ь» перечеркнут красным). На с. 2 «перебеленной рукописи 1927 года»: « стригеть », « дохаживаеть », « ходить-та », но тут же « ведьмачит ». На с. 32 «черновиков» второй части в казачьей речи: «… ишь, голову не повернёть », но «ь» перечеркнут красным карандашом. Смягчение конечного «т», характерное для воссозданного в книге донского диалекта, выдерживается не регулярно. Шолохов убирает «ъ», если тот в протографе читается четко, и превращает в «ь», если «ъ» написан скорописью. Системы нет: она не голове копииста, а в миражах чужого почерка.

Или: «отвязал от перила коня» (с. 17 «черновой» рукописи первой части). Видимо, было: «отвязалъ отъ перилъ коня».

В «черновиках» второй части: « из-под длинных ресниць » (с. 40; «ь» замаран).

Множество таких примеров мы обнаруживаем и в следующих частях шолоховских «черновиков» и «беловиков». Ерь то вымарыватся позднее, то остается на своем месте (при этом отсутствует в издании). Ситуация ясна и банальна в свонй типичности, потому описывать каждый случай просто не имеет смысла.

А ксинья бросает Григорию: «– Как-то ни черт, нужен ты мне !» (с. 15). Так и в издании (ТД: 1, III, 26). Поскольку четырьмя строками раньше Аксинья в сердцах назвала напугавшего ее Григория чертякой, переписчик и вложил ей в уста фразу, смысл которой при переводе на русский примерно таков: ты все же («как-то») не черт («ни черт»), а потому, мол, мне не нужен. (Надо понимать, что молодая казачка, по мысли Шолохова, корчит из себя если не бесовку, то уж во всяком случае, хуторскую ведьму.)

Однако чудовищное с точки зрения и русского языка, и донского его диалекта « как-то ни черт » – очевидно, всего лишь испорченное: «– Как же, на чёрта нужен ты мне !»

Переписчик принял «же» за графически сходное прописное «то», а первое незамкнутое «а» («на черта») за «и», и второе «а» за тот самый зловредный «ъ», на охоту за которым он потратил львиную долю своего интеллекта.

В  третьей книге романа читаем: « Конь под ним, как илев » (ТД: 6, LI, 326).

И хотя эти слова произносит не автор, а герой, простой казак, очевидно, что в протографе было совсем иное: « Конь подъ нимъ, аки левъ ».

Переписчик принял ер (« ним ъ  аки ») за «к», и лев превратился в неведомого Библии (да и науке) «ильва».

Сюда же, видимо, следует приплюсовать и такой пример: « То-то ума у тибе господь отнял » (с. 81). Скорее всего, в протографе стояло: «То-то умъ…», но и на сей раз ер был принят копиистом за «а» (как в случае с «– Как же, на чёрта нужен ты мне !» – 1/15).

Ш олоховские «беловики» 5 части целиком подтверждают что:

– переписчик копирует текст с выполненной по дореволюционной орфографии рукописи, в которой он не может отличить еров от ерей;

– переписчик испытывает затруднения в написании твердых и мягких форм окончаний глаголов в третьем лице будущего времени; поскольку донского диалекта не знает.

Беловая рукопись 5 части «Тихого Дона» почти целиком переписана кудрявым почерком одной из сестер М. П. Громославской (жены Шолохова), но страницы 129–134 (последняя до середины) заполнены рукойсамого М. А. Шолохова.

Проиллюстрируем:

«– Сменить его! Казаки вон молодые что гутарют? «Он, – гутарют, – нас в первом же бою предаст !» (5, XXIII, 344). На с. 129 «беловой» рукописи 5 части «… предастЬ » (не исправлено).

«…глаза нам застит  его служба в большевиках!..» (345); На с. 130 «беловика» « заститЬ » (не исправлено)..

«– Не смолчит , небось!» (345); На с. 130 «беловика» « смолчитЬ » (не исправлено)..

 «– Мы тебя в кашевары! Сделаешь борщ поганый – до тех пор будем в тебя лить, покеда с другого конца грызь вылезет » (346). В рукописи на с. 131 « вылезатЬ », но «ь» зачеркнут.

 «– Будя! Будя! Ишь  какая им веселость!» (347). В рукописи на с. 131 « Аш  какая…».

Вновьпереписчик принял ерь за ер и убрал его.

Мягкие формы встречаются в глагольных концовках и у Федора Крюкова. Но так всегда говорят только старики:

«– Хто йдеть ?» (« Тишь »).

Это реплика сторожа, отставного солдата, о котором сказано: «от колодца поднялась, кряхтя, согбенная стариковская фигура в лохматой шапке, в тулупе, с кривым костылем в руке».

«– Они можуть ! – иронически подтвердил старик, склеенный из обрезков: – они так можуть  – вот вы чай пить уйдете, они весло совоздують  и скроются...» (« Мельком ». 1914).

Н аписания в «беловиках» 5 части, свидетельствующие о механическом копировании чужого текста:

«– Поганка вонючая! Руль свой горбатый задрал !» (по изданию 345 ); На с. 130  «беловика» « задрИл ».

«– Тыквами  будешь заряжать, картошка замест картечи!» ( 347 ). На 131: « ТыкЛами »

Глагол «задрил» и загадочная «тыкла» великолепны. Но мы не найдем их в печатном тексте. Почему? Да потому, что он набирался в типографии с машинописи, а машинопись в Вешенской делалась с крюковского оригинала тамошней машинисткой.

Такие перлы, как « рОскосые , калмыцкие глаза» («беловик» 5 части, с. 131) свидетельствуют не только об уровне общей грамотности переписчика. Они – свидетельства того дремучего (на грани идиотизма) мира, в котором уютно обитает сознание плагиатора.

Вот, к примеру, 17–18 строки сверху на с. 133  беловика 5 части: «скакал по хуторам на снежно-белом красивейшем тонконогом коне». Здесь же (строки 26–27): «часто видели его в Каргине на  белом тонкошерст[н]ом  скакуне, по лебединому носившем голову» [7] .

Понятно, что конь тонкошеий (ведь оговорено, что шея у коня «лебединая») словно он не конь, а овца.