1. Никогда в человеческой истории научные изобретения не меняли так стремительно нравы, идеи и даже пейзажи, как в начале XIX в. Научный метод, метод Фрэнсиса Бэкона, внезапно привел к таким последствиям, которые его современники сочли бы чудесами. Казалось, что человек стал повелителем природы. Пар заменил одновременно силу рук, силу животных и силу ветра. В 1812 г. судно с паровым двигателем поднялось вверх по Клайду; в 1819 г. пароход пересек Атлантику; в 1852 г. был спущен на воду «Агамемнон», первый корабль, снабженный гребным винтом и броней. В 1821 г. Стефенсон построил свой первый локомотив; в 1830 г. герцог Веллингтон торжественно открыл железную дорогу из Манчестера в Ливерпуль; Дизраэли промчался в Мейденхед (Maidenhead) со скоростью 36 миль в час и получил удивительные ощущения; в 1842 г. принц Альберт проехал из Виндзора в Лондон по железной дороге и сказал в конце поездки: «В следующий раз, пожалуйста, не так быстро, господин кондуктор». Величина вокзалов и рождавшиеся вокруг них кварталы поражали даже самые смелые умы. Были созданы акционерные общества, чтобы эксплуатировать это изобретение; англичане всех профессий — отставные офицеры, торговцы, школьные учителя — становились служащими Компании железных дорог; а в 1842 г. случился бум: акции и зарплаты стремительно взлетели вверх. Журнал «Панч» изобразил на своей карикатуре Спекуляцию в виде локомотива, который давит своих обожателей, и она действительно раздавила их, поскольку все акции железных дорог не менее стремительно рухнули вниз на 78 млн фунтов. Спекуляция на ценных бумагах, которая в XVIII в. была лишь временной болезнью, становилась настоящей профессией; многие крупные акционерные общества (изобретенные некогда колониальными компаниями) заменили собой единственного и ответственного хозяина.
Железнодорожная станция Юстон в Лондоне. 1840-е
2. Примерно в то же время почтовой маркой за 1 пенни стало возможно оплатить письмо куда угодно; это привило новым классам привычку писать. У подешевевших газет, потому что виги снизили гербовый сбор с 5 пенсов до 1 пенни, увеличился тираж («Таймс» существовала с 1785 г., «Морнинг пост» — с 1772 г., «Дейли ньюс» была основана Диккенсом в 1846 г.). Начиная с 1837 г. города и континенты сблизил телеграф. Планета «съежилась до размера английской конторки». Паук, «притаившийся на своем острове» в центре мировой торговли, Англия опутала землю огромной сетью кабелей. Поскольку она жила в мире, имела самый большой флот и шахты с самым доступным углем, поскольку ее процветающая и свободная буржуазия была готова извлечь выгоду из новых изобретений, она обогащалась скорее, чем любой другой народ. В 1830 г., в разгар экономического кризиса, видный историк Маколей разразился торжествующим гимном и объявил, что в 1930 г. на тех же островах удвоившееся население будет наслаждаться двойным богатством. Известно, насколько факты превзошли его пророчество, которое даже тогда показалось умеренным.
Уолтер Денди Садлер. Чаепитие. Вторая половина XIX в.
3. Подобно правлению Луи Филиппа во Франции, Викторианская эпоха в Англии стала временем средних классов. Обогатившиеся научными открытиями и их применением, они завоевали бы власть силой денег, если бы виги не сдали им аристократическую цитадель без всякой борьбы. «Это, — писал Эли Галеви, — стало шедевром английской политики в XIX в. — увековечить традицию аристократического парламентаризма. Но при каком условии можно совершить этот фокус? Только если постоянно приспосабливать эту политику к потребностям индустриализующегося и демократизирующегося общества». Союз вигов и буржуазии окажет на нравы Англии глубокое и длительное воздействие. Многие из крупных буржуа, которые формировали новую промышленную олигархию, происходили из нонконформистских семей. Даже те из них, кто уже не придерживался пуританской веры, сохраняли ее суровость, и это соединение нравственной строгости и коммерческого успеха отнюдь не было случайной встречей. «Вести серьезную жизнь, воздерживаться от игры и пьянства, помнить о субботнем дне, ограничить чувственные удовольствия ласками законной супруги — это добродетели, вознаграждение за которые ждет нас не только на небесах». И нередко прямым поводом и секретом мирского успеха становилась религия: если Томас Кук основал свое знаменитейшее туристическое агентство, то потому, что, будучи миссионером-баптистом, сначала организовывал поездки для воскресных школ и участников митингов, ратовавших за умеренность; если квакеры Кэдбери и Фрай создали самое процветающее и добродетельное шоколадное производство, то потому, что для борьбы против алкоголя наиболее эффективным союзником проповедника было какао. Тогда в угоду своим политическим союзникам виги пожертвовали собственным цинизмом и, по крайней мере с виду, собственными удовольствиями. «Аристократия, — пишет в 1867 г. Бэйджхот, — живет среди террора средних классов, лавочников и торговцев». В 1850 г. переписка, подобная переписке Байрона и леди Каролины Лэм, супруги лорда Мельбурна, была бы почти немыслима. Одновременно с избирательной реформой и свободой торговли виги нехотя добавили к своей программе и добродетель.
4. Сама королева, выйдя замуж за преувеличенно добродетельного Альберта, изменилась. Ее двор стал серьезным и семейственным. «Эта проклятая нравственность в конце концов все испортит», — говаривал лорд Мельбурн. Но лорд Мельбурн принадлежал к уже ушедшей эпохе, и набожный, благоденствующий, серьезный и семейственный Гладстон гораздо лучше представлял это царствование. Романы и комедии писались тогда для молодой королевы и добродетельной матери семейства. Ничто не должно было «вызвать краску на щеках этой молодой особы». «Панч» хвалили за то, что его могут читать «наши дети и жены». Не только порок, но и преступление были изгнаны из литературы, разве что были завуалированы сентиментальностью и юмором. Монархия, аристократия и литература поняли, что в этом новом мире избыток распущенности или искренности подверг бы опасности их привилегии. Чтобы лучше привить массам внушающую доверие респектабельность, правящие классы демонстрировали если не ее действительность, которая могла бы показаться бесчувственной, то по крайней мере видимость приличий. Впрочем, очень скоро для многих эти видимости стали привычками. Когда читаешь «Отца и сына» Эдмунда Госса, понимаешь, что состояние духа некоторых викторианцев недалеко ушло от состояния духа святых Кромвеля. Смесь серьезности, сдержанности и силы, которая отличает характер, свойственный времени, обнаруживается в черном рединготе и в высоком галстуке мужчин, равно как и в черных шелковых платьях и легендарных чепцах королевы Виктории.
Королева Виктория в 1852 г. Литография Томаса Магуайра
5. Если виги ради этого союза пожертвовали свободой своих нравов, то буржуа оставили радикализм своей мысли. Викторианская буржуазия исповедует снобизм, который по большей части консервативен; она приемлет рамки аристократического общества; она уважает их тем больше, что они открываются и для нее. Каждому человеку из средних классов нравится водить знакомство с титулованными особами, «и если он говорит, что не стремится к этому, не верьте ему». Долгое время низкопоклонство новых избирателей сводило на нет все последствия избирательной реформы. «Феодализм, — пишет Кобден, — с каждым днем занимает чуть больше места как в политической, так и в социальной жизни». Бэйджхот анализирует эту любопытную «почтительность» английской нации: «Каким бы странным это ни показалось, есть нации, где невежественное большинство желает, чтобы им управляло компетентное меньшинство. Оно отрекается от себя в пользу своей элиты. Англия — типичный случай таких почтительных наций». И в самом деле, около 1850 г. кажется, что народ согласен оставить привилегию голосования средним классам, а самим средним классам нравится, чтобы его представляли аристократы-профессионалы. Можно подумать, будто буржуа считают себя зрителями, которым нравится видеть, как превосходные актеры разыгрывают для них на великолепной сцене пьесу из роскошной жизни. Так что знатные английские семейства еще надолго сохранят, не вызывая жгучей ненависти, свои прекрасные парки, свой королевский образ жизни, свои жилища, построенные Иниго Джонсом, Джоном Ванбру, Кристофером Реном. Герцог Девоншир в Четсуорте (Chatsworth), герцог Ретленд в Бельвуаре (Belvoir), герцог Веллингтон в Вобурне (Woburn) держат настоящие маленькие дворы. В июне 1832 г., на следующий день после реформы, Дизраэли написал: «Режим герцогов, казавшийся вечным, только что рухнул». Скоро сам Дизраэли признает, что герцоги, которых он поспешил похоронить, чувствуют себя еще довольно хорошо, и будет домогаться союза с ними.
Джордж Уильям Джой. Сцена в омнибусе (Бейсуотерский омнибус). 1895
6. Это терпимое всеми сохранение баснословного богатства тем более удивительно, что условия жизни бедняков казались тогда еще более бедственными. Прекрасную английскую породу XVII в., сильную, бодрую, хорошо питавшуюся в деревне, сменяет бледный городской пролетариат. В простонародных кварталах больших городов смертность остается ужасающей. В лондонском Ист-Энде (бедный квартал) она в два раза больше, чем в Вест-Энде (богатый квартал). В Бате средняя продолжительность жизни джентльмена равна пятидесяти пяти годам, рабочего — двадцати пяти. Есть описания[50] нищеты и грязи, в какой жили тогда тысячи семей: фекальные массы в питьевой воде, зловонные дворы, где отказывалась расти трава, подтопленные гнилой водой подвалы, где спали вповалку по десять-двенадцать человек. Но конечно, сельская Англия еще не совсем умерла. В 1861 г. соотношение городского населения к сельскому равно 5 к 4, и придется ждать 1881 г., чтобы население городов стало в два раза больше сельского. Но и само сельское население не обрело своего равновесия. Сельскохозяйственный рабочий отныне счастливее в больших имениях, где «герцоги» строят солидные коттеджи, нежели в маленьких частных хозяйствах, которые с трудом выживают, за исключением некоторых периодов повышения цен. Что же касается городских рабочих, то условия их жизни медленно улучшаются в течение всего царствования. Мистер Клэпем показал, что наихудшим моментом было начало века. До Пила пища народа была дорогой. Но свобода торговли понизила стоимость жизни, и в начале первой декады 1850 г. заработная плата начала подниматься. В 1865 г. она выросла по сравнению с заработной платой 1845 г. на 20–25 %; в свой черед поднялись и цены, но на хлеб, например, не больше 12 %. Покупательная способность рабочих, таким образом, повышалась. В то же время сберегательные кассы, кооперативные общества помогали им легче переносить время кризисов. Впрочем, начиная с 1850 г. английские рабочие отказались от прямого действия и, подобно буржуа, стали надеяться (как раз в то время, когда Ренан писал «Будущее науки»), что машины и открытия приведут к новому золотому веку.
Дети лондонских трущоб. Фотографии конца XIX в.
Дж. Мак-Нивен. Интерьер Хрустального дворца, построенного к открытию Всемирной выставки 1851 г. в Лондоне. Литография. 1851
7. Таким образом, все викторианцы, и богатые и бедные, начали верить в прогресс. Наука внушала им религиозное благоговение. Средние века видели во вселенной только следствие свободного волеизъявления Бога; XVIII в. пытался примирить разумную веру с природными законами; в XIX в. многие ученые полагали, что наблюдают совершенно механический мир. «Основы геологии» Лайеля и «Происхождение видов» Дарвина пошатнули библейские теории и дали людям того времени иллюзию, будто они обнаруживают в эволюции живых существ столь же точные законы, как и законы материального мира. Сама философия становится «материалистической». Герберт Спенсер, ум простой и фальшивый, столь же универсальный, как Огюст Конт, но настолько же поверхностный, насколько Конт был гениальным, блистал «необычайным талантом городить общие идеи вокруг незначительных фактов», чем завоевал не только английскую публику, но и среднего читателя по всему свету, одарив его своей философией эволюции, применимой ко всем наукам, включая мораль и политику. Это время универсальности, веры в научный и материальный прогресс, время пацифизма и промышленности нашло превосходный символ во Всемирной выставке 1851 г., организованной принцем Альбертом с чисто немецкой серьезностью и стремлением к совершенству. Грандиозность Хрустального дворца, восторги толп, атмосфера национального примирения после волнений реформы и чартизма произвели большое впечатление на англичан, многие из которых впервые сели на поезд и увидели Лондон.
Чарльз Диккенс. Фотография. 1860-е
8. Научный и социальный материализм неизбежно вызвали реакцию против себя. Таким образом, царствование породило свои романтические волны — то религиозные, то литературные. В религии продолжал распространяться методизм, но не только: духовенство самоотверженно предприняло евангелизацию новых промышленных городов. Оксфордское движение, возникшее около 1833 г., пыталось придать англиканской религии историко-поэтическое очарование католицизма. Самый известный из его адептов, Ньюмен, в конце концов обратился в католичество и ближе к концу жизни стал кардиналом. Карлейль повел протестантское наступление против утилитаризма и показал, что «не Манчестер становился богаче, как полагали люди того времени, но всего лишь некоторые наименее симпатичные жители Манчестера». Рёскин вел свою борьбу против уродств индустриализации и породил прерафаэлитов, а некоторые из них основали вместе с Уильямом Моррисом эстетический социализм. Наконец, Диккенс, который сам по себе был наиболее грандиозной штормовой волной, желал научить англичан своего времени истинному великодушию, лежащему в основе воображения, и сделал ради этого больше, чем все, вместе взятые, профессиональные филантропы. Но и Диккенсу, чтобы публика приняла его реализм, приходилось смягчать свои повествования юмором, сентиментализмом и приделывать к этим трагическим историям счастливые эпилоги. Ибо таким был викторианский компромисс.