1. Реформа 1832 г. удовлетворила мелкую буржуазию, но не дала народным массам никаких средств для выражения их чаяний. Неистовые кампании чартистов показали, что ситуация продолжала оставаться опасной. Правда, чартистское клокотание утонуло в волне благополучия, наступившего после 1850 г.; однако благоразумные не забывали, что волнения могли возродиться, и на этот случай было бы желательно иметь какой-нибудь предохранительный клапан. Однако новые господа той части населения, что была наделена политическими правами (которая, впрочем, поддерживала у власти своих прежних господ), не испытывали никакого желания расширять электорат; однако самые прозорливые государственные деятели обеих партий — Гладстон у либералов, Дизраэли у консерваторов — полагали, что спасение именно в этом. Каждый из них желал почестей и политических выгод от новой реформы. «Панч» в 1852 г. опубликовал рисунок, изображавший спящего льва, которого политики пытались разбудить, тыкая в него раскаленными докрасна железными прутьями. На каждом пруте было написано слово Реформа. Но какая реформа? То правительство тори предлагало наделить правом голоса всякого избирателя, который платит более 10 фунтов за жилье, а вигская оппозиция кричала, что это срам и что здравый предел прав человека — это 8 фунтов. То вигский парламент предлагал 7 фунтов, а Дерби, устами своего пророка Дизраэли, утверждал, что это значит подвергнуть Англию всем опасностям демагогии. Реальный же вопрос состоял в том, чтобы понять: к какой из двух больших партий будут благоволить новые избиратели? Но Гладстон с возмущением говорил о тех, кто обращается за справкой к статистическим данным о выборах и оценивает народные силы как силы вторгнувшегося врага. «А ведь люди, о которых идет речь в этих заметках, — наши братья, такие же христиане, как и мы, наша собственная плоть и кровь». На что один тори спросил его, почему наша плоть и кровь перестает быть таковой при 7 фунтах за жилье.

Изумительное благодушие героевполитического сезона: Гладстон и Дизраэли. Карикатура Джона Тенниела из журнала «Панч». 1869

2. Три десятка вигов, враждебных всякому новому движению по пути к демократии, отказались в 1866 г. принять реформы Гладстона. Их окрестили «адолламитами» потому, что когда царь Давид «убежал в пещеру Адолламскую… собрались к нему все притесненные и все должники и все огорченные душею, и сделался он начальником над ними…»[51] Дерби и Дизраэли при пассивной поддержке «адолламитов» опрокинули Рассела и Гладстона и, оказавшись у власти в меньшинстве, попытались сделать из Консервативной партии современную партию, уже не враждебную любому изменению, как прежняя партия тори, но при этом приверженную старинным английским институтам (таким как монархия, палата лордов, Англиканская церковь) и способную улучшить их, если того потребуют новые обстоятельства. Усилия Дизраэли по «воспитанию своей партии» удались, и Консервативная партия обязана ему своей второй и долгой молодостью. Напоминая аристократии, что ее традиционная обязанность состоит отнюдь не в том, чтобы сдерживать народ, но в том, чтобы вести его за собой, он позволил семействам, так долго правившим Англией, и дальше играть свою роль в изменившемся обществе. Уступая либералам во второстепенных пунктах, он провел через палату общин новую избирательную реформу — реформу 1867 г. Согласно ей право голоса зависело, как и в 1832 г., от владения домом или от размера платы за жилье, но теперь величина суммы уменьшилась, особенно в небольших городках, и результатом реформы стало добавление к корпусу избирателей более 1 млн голосов, и при этом почти все они принадлежали городским рабочим. Какова была политическая позиция новых избирателей? Она была непредсказуема, да и сам Дерби соглашался с тем, что новый закон будет «прыжком в темноту». Но он был горд тем, что отнял у вигов одну из их излюбленных тем и, как и Дизраэли, доверился здравому смыслу английских рабочих. Позже консерваторам не пришлось жалеть об этом жесте, но первые выборы, последовавшие за реформой (1868), стали победой либералов.

Бенджамин Дизраэли в 1878 г.

3. Вскоре после голосования за реформу больной Дерби уступил лидерство в Консервативной партии Дизраэли. Примерно в то же время Гладстон стал безусловным вождем Либеральной партии, и оба человека, всегда противостоявшие друг другу, вступили в прямой конфликт. Борьба Дизраэли и Гладстона, помимо своего человеческого интереса, имеет и образцово-показательную ценность, потому что иллюстрирует важность для успеха парламентского строя некоего драматического очарования. Если реальные возмущения граждан страны пришлось заменить «революциями» в палате, требовалось еще, чтобы сами эти ораторские поединки были благородным зрелищем. Благодаря очень разным, но одинаково восхитительным талантам Гладстона и Дизраэли их парламентские прения в Вестминстере на целых двадцать лет превратились в битвы титанов. Друг другу тут противостояли две философии, два умонастроения. С одной стороны, степенность, серьезность, сознательное достоинство, с другой — блеск, остроумие и ничуть не менее живая вера, чем у Гладстона, но скрытая под напускным легкомыслием. Гладстон верил в правление посредством народа, хотел получать от народа наказы и говорил про себя, что готов ко всем реформам, которые пожелает народ, пусть даже они посягают на самые древние традиции Англии. Дизраэли верил в правление ради народа, в необходимость крепить основы страны и принимал реформы только в той мере, в какой они уважали некоторые главные установления, связанные с неизменными чертами человеческой природы. Обе эти позиции прекрасно символизируют два образа: Гладстон, самолично рубивший деревья в Ховардене (Hawarden), и Дизраэли, запрещавший срубить в Хагендене (Hughenden) хоть одно дерево.

Всеобщие выборы 1874 г.: выступление Дизраэли в Эйлсбери. Литография. Конец XIX в.

4. Гладстон был премьер-министром с 1868 по 1874 г., Дизраэли — с 1874 по 1880 г., потом снова Гладстон — с 1880 по 1885 г. За эти восемнадцать лет на континенте произошли большие изменения. Ни Дизраэли, ни Гладстон не сумели понять, что «баланс сил» в Европе будет нарушен растущим могуществом Пруссии. Палмерстон стерпел аннексию Шлезвиг-Гольштейна; Дизраэли и Гладстон взирали, никак не реагируя, на Австро-прусскую войну, а потом и на Франко-прусскую, которые закрепили гегемонию Пруссии и привели к образованию Германской империи. Россия в свой черед денонсировала завершивший Крымскую войну Парижский договор и восстановила флот на Черном море. И Гладстон опять смолчал. Но опасность уступок состоит в том, что они увеличивают аппетит и дерзость тех, кому их делают. Англия словно заснула, и даже самые слабые державы думали, что могут отныне безнаказанно дразнить британского льва. Со временем общественное мнение встревожилось этой слабостью. В театре изображали, как Гладстон встречает посольство из Китая, которое прибыло потребовать у него Шотландию. Сначала премьер-министр размышлял, потом решал, что на это есть три возможных ответа: сразу же уступить Шотландию, подождать немного и все-таки уступить или назначить третейского судью. Публика находила сатиру довольно справедливой.

5. Внешняя политика Дизраэли была смелее и более картинной, но столь же опасной, как и у Гладстона. В то время как Гладстон жаждал мира любой ценой, проявляя равнодушие даже к империи и желая для своей страны скорее морального, нежели имперского престижа, заслужил от своих сторонников прозвище Little Englander (то есть Малоангличанин, Сторонник Маленькой Англии), Дизраэли же и его друзья провозгласили себя «империалистами». Идея империи, ослабевшая после смерти Питта-старшего и потери американских колоний, возродилась в романтическом воображении Дизраэли. Задолго до Чемберлена, Родса, Киплинга он предлагал Англии совершенно римский образ ее роли в мире и ее долга по отношению к нему. Наперекор желанию большинства своей партии, которому были ненавистны любые изменения, он смог дать королеве, пылко желавшей этого, титул императрицы Индии. В 1875 г. он тайно купил у египетского хедива Исмаила за 4 млн фунтов 177 тыс. акций Суэцкого канала. И хотя бо́льшая их часть досталась Франции, Англия стала совладелицей столь важного для нее предприятия, потому что канал отныне становился кратчайшим путем в Индию и Китай. В том же году старый и уставший Дизраэли перешел в палату лордов с титулом лорда Бэконсфилда. Европу продолжал беспокоить конфликт между Турцией и ее христианскими провинциями, которые защищала, желая приобрести их, Россия. Однако ничего в мире Дизраэли так не опасался, как присутствия русских в Средиземном море. Первой аксиомой британской политики была для него поддержка свободного сообщения с Индией. Однако по суше это сообщение было возможно только через дружественную Турцию; морской же путь отныне лежал через Суэцкий канал, очень уязвимый, если азиатские провинции Турции окажутся в руках вражеской нации. Так что он принял сторону турок. Но поскольку те творили зверства в Болгарии, Гладстон поднял против них английское общественное мнение, организовав ораторскую кампанию. Дизраэли счел ее нелепой, но ей удалось тронуть религиозные массы своим пылом. Движение было таким сильным, что новоявленный лорд Бэконсфилд был вынужден отказаться от вмешательства.

Уильям Гладстон. Фотография Руперта Поттера. 1880-е

6. Вскоре Россия смогла навязать туркам Сан-Стефанский договор. Европейская Турция почти полностью исчезала, а Великая Болгария давала России выход к Средиземному морю. Лорд Бэконсфилд счел этот договор неприемлемым для Англии и объявил России ультиматум. И та, обессиленная войной, опасаясь прибытия войск из Индии и посылки английского флота в Константинополь, уступила. Эти переговоры в манере Палмерстона — выставив флот вперед и с дипломатией в кильватере — потешила английскую гордость. Берлинский конгресс (1878) пересмотрел Сан-Стефанский договор. Болгария была разделена надвое, Босния обещана Австрии, Англия получила остров Кипр. Берлинский договор казался полным успехом лорда Бэконсфилда, и он был награжден за это орденом Подвязки. Но на самом деле Кипр так никогда и не пригодился Англии; Турция продолжала жестоко притеснять своих христианских подданных, которых ей вернули, а боснийские дела послужат причиной войны 1914 г. В 1879 г. враждебность России, чьи послы вернулись из Берлина в сильнейшем раздражении против Англии, спровоцировала конфликты на границе Индии. Когда за этим последовала война с зулусами в Южной Африке, общественное мнение начало склоняться к мысли, что хотя пацифистская политика Гладстона и была лишена славы, но империалистическая политика Дизраэли стала крайне небезопасной. В 1879 г. Гладстон снова провел в Шотландии большую ораторскую кампанию и добился необычайного успеха. Он говорил избирателям, что речь идет уже не о том, чтобы одобрить ту или иную политическую меру, а о том, чтобы сделать выбор из двух моралей. В течение пяти лет им говорили только об интересах Британской империи, о научно обоснованных границах, о новых Гибралтарах — и каким оказался результат? Россия увеличилась в размерах и стала враждебной, в Европе тревожно, в Индии война, в Африке обширное кровавое пятно. Почему? Да потому, что в мире есть и кое-что иное, помимо политических потребностей, говорил Гладстон, есть нравственные требования. «Помните о святости жизни в деревнях Афганистана среди зимних снегов, которая так же священна в глазах Всевышнего, как и жизнь в ваших городах». Это прекрасное лицо хищной птицы, пронзительный и твердый взор, этот голос с его неслабевшей мощью казались чудом, а возвышенные религиозные воззрения оратора наполняли жителей шотландских деревень, людей набожных, почти боязливым восхищением; им казалось, что они слышат Божественный глагол и видят перед собой пророка. На выборах 1880 г. Дизраэли с его партией был разгромлен.

Всеобщие выборы 1874 г.: Гладстон произносит речь перед избирателями Гринвича. Литография. Конец XIX в.

7. Легче проповедовать мир, чем поддерживать его. Гладстон был искренен в своем отвращении к насилию, но он окажется вынужденным прибегать к нему, тем более что из-за его первоначальной слабости повсюду стали разрастаться опасности и беспорядки. Первые неприятности пришли из Южной Африки. Там, с тех пор как в эпоху Наполеоновских войн англичане аннексировали Капскую область, голландскую колонию, то и дело вспыхивали конфликты между голландскими фермерами и английскими колонистами. В 1877 г. англичане аннексировали голландскую республику Трансвааль; в 1881 г. буры восстали и победили маленькую английскую оккупационную армию при Маджуба-Хилле. Гладстон принял свершившийся факт и вернул бурам независимость. В Ирландии тайно росла Республиканская партия — бунтарская и антианглийская. В палате общин жизнь правительству затрудняли 80 депутатов под предводительством таинственного и блестящего Парнелла, поскольку они были приверженцами гомрула (Home Rule), то есть ирландского сепаратизма. В самой Ирландии парламентские конфликты подкреплялись агрессивными действиями, доходившими до убийства. Крестьяне отказывались платить арендную плату. Гладстон тщетно пытался поддержать их с помощью аграрного закона (Land Act), который давал особым судам право пересматривать арендные договоры, и напрасно освободил Парнелла и его друзей, арестованных за подстрекательство к мятежу. Через несколько дней снова начались преступления. Возмущенное общественное мнение Англии обязало правительство предложить принудительный закон, который привел бы к какому-нибудь результату.

Гладстон в костюме экономки толкает «Джона Буля» в объятия русского царя. Карикатура Джозефа Кепплера. 1885

8. После Трансвааля и Ирландии — Египет. Безобразное правление хедива вынудило Англию и Францию к тому, чтобы вместе обеспечить контроль за финансами и управление египетским долгом. Но когда случилось избиение европейцев в Александрии, французское правительство, проявив больше робости, нежели благоразумия, удалило свой флот. Гладстон тоже охотно отозвал бы английский флот, но пресса и общественное мнение ему этого не позволили. Английская армия вошла в Каир. Это завоевание, «предпринятое в момент помутнения рассудка», сделало поносившего его Гладстона популярным. По закону оккупация Египта была временной, и за ней ревниво следила Франция. На деле же управлять страной при номинальной верховной власти хедива вскоре начал сэр Ивлин Бэринг (позже ставший лордом Кроумером). Оккупационная английская армия «временно» осталась в Египте. Когда в египетском Судане некий мусульманский фанатик (Мухаммед Ахмед, иначе Мухаммед ибн Абдаллах) провозгласил себя Махди и, объединившись с дервишами, прогнал египетских солдат, туда послали английского генерала Хикса, который был изрублен в капусту. Гладстон решил оставить Судан и неосторожно поручил эту операцию генералу Гордону, необычайной личности. Тот заработал себе большую известность во время Китайской войны, но был по-своему так же фанатичен, как и сам Махди. Вместо того чтобы оставить Судан, он затворился в Хартуме и стал напрасно требовать подкреплений. Но когда Гладстон решился послать их ему, было уже слишком поздно — Махди успел истребить 11 тыс. человек гарнизона вместе с генералом. У Гордона имелись все необходимые достоинства, чтобы стать национальным героем: его упрямство нравилось империалистам, его любовь к Библии — протестантам, а его причуды — всему английскому народу. Смерть генерала привела к падению правительства. И только в 1898 г. за нее отомстил Китченер.

9. Гладстон освободил страну от некоторого религиозного неравенства, отделил от государства Англиканскую церковь Ирландии, которую ирландским католикам не было никакого резона поддерживать, открыл для нонконформистов (которые в 1836 г. получили свободный доступ в новый Лондонский университет) Оксфордский и Кембриджский университеты. Благодаря «закону Форстера» (Education Act) Англия получила наконец зародыш системы национальных школ. Принц Альберт был поражен количеством неграмотных англичан, значительно превосходившим количество неграмотных французов и немцев. В Манчестере в 1838 г. из 100 молодоженов 45 ставили крестик в книге регистрации браков, поскольку не умели писать; в 1845 г. неграмотными были 33 % мужчин и 49 % женщин; в 1861-м — соответственно 25 % и 35 %. Викторианское самодовольство полагало, что незачем до такой степени подражать континенту. Знать и средние классы отправляли своих детей в Public Schools; у народа еще долго оставались лишь приходские школы, содержавшиеся за счет церквей. «Закон Форстера» наконец создал в деревнях, где не существовало свободных учебных заведений, государственную школу, которая оставалась христианской, но не была конфессиональной. В 1891 г. образование в Англии стало обязательным, а в 1912-м — бесплатным для всех. Надо отметить, что Англия, мировая держава, где науки в школах преподавались до крайности мало, все же произвела некоторых выдающихся ученых XIX в.: Дарвина, Гексли, лорда Кельвина, Клерка Максвелла, Листера, Томсона. Может, облегченность учебных программ лучше сохраняет гению свежесть мысли?

10. В 1877 г. Дизраэли дал право голоса рабочим городов; Гладстон в 1884 г. дал его сельскохозяйственным работникам. Закон о тайном голосовании и закон о коррупции на выборах положили конец плутократии. Начиная с 1884 г. из 7 млн совершеннолетних мужского пола 5 млн голосуют. Лишены права голоса лишь те, кто делят дом со своими хозяевами (слуги), со своим отцом (живущие вместе с семьей сыновья), и все женщины. Сама местная администрация отныне укреплена избранным корпусом, а мировые судьи потеряли былое административное могущество, которым обладали со времен Тюдоров. Англия за полвека без глубоких потрясений прошла путь от олигархии к демократии. Но при этом была изрядно ослаблена независимость палаты общин. В прежней аристократической системе крупный вельможа, избранный в своем местечке, или тот, кому он предоставил это местечко, сознавали свою неуязвимость; их голосование в парламенте было свободным, потому что премьер-министр никак не мог повлиять на них, разве что с помощью коррупции, которой честные или слишком богатые депутаты сопротивлялись. При демократической системе всякое место в парламенте становилось неустойчивым: поскольку ни один депутат не был уверен, что будет переизбран обширным и капризным электоратом, и угроза роспуска стала для премьер-министра эффективным средством вразумить колеблющихся. Либеральная ассоциация, основанная Джозефом Чемберленом в Бирмингеме, подала пример того, что впоследствии будет названо по американскому образцу caucus[52]. Партии становятся мощными организациями, которые выбирают кандидатов, собирают средства для избирательных фондов (часто с помощью продажи дворянских титулов) и навязывают монарху своего вождя на пост премьер-министра. И тот все чаще и чаще после благоприятных выборов был почти уверен, что сохранит власть по меньшей мере на срок полномочий парламента (кроме непредвиденных случаев, личных промахов или раскола в партии). Таким образом, непредвиденным следствием избирательных реформ стало усиление исполнительной власти, а английская система оказалась приближена к американской, но избавлена от опасностей, которые случаются в Америке, когда президентские выборы накладываются на выборы в конгресс.

11. Две большие традиционные партии казались тогда настолько «вечными», что человека, предсказавшего около 1892 г., что власть в Англии однажды завоюют лейбористы, партия труда, сочли бы изрядным смельчаком. Английский социализм, от Томаса Мора до Уильяма Морриса, был утопичным и умозрительным. Один немецкий еврей, Карл Маркс, проживавший в Лондоне со времени революции 1848 г., опубликовал в 1864 г. «Капитал», ставший кораном социализма, как «Богатство наций» было библией либерализма. Там он констатировал весьма неожиданные для Адама Смита последствия свободной конкуренции и предрек, что как буржуазия победила феодализм, так и пролетариат однажды победит и экспроприирует буржуазию. Но классовая борьба находила мало приверженцев в благоденствующей Англии. Понадобился долгий и болезненный экономический кризис 1875 г., чтобы родилась социал-демократическая федерация, основанная буржуа Хиндманом, но даже тогда этот последний сыграл в жизни английских рабочих гораздо меньшую роль, чем практичные тред-юнионисты. Социализм всегда принимал в Англии своеобразные формы. Он был реформаторским и патерналистским с Робертом Оуэном, эстетическим с Рёскином и прерафаэлитами; он был интеллектуальным, парадоксальным и выжидательным с Фабианским обществом; парламентским, евангелическим с Рамсеем Макдональдом. Благодаря этой характерной черте он и объединит с рабочими часть мелких буржуа-нонконформистов. Также Бентам и Милль оплодотворили своим учением викторианских интеллектуалов, чем предвосхитили победы индивидуалистического либерализма; фабианцы, в частности Бернард Шоу и Сидни и Беатриса Уэбб, предоставили коллективизму право гражданства в умах интеллектуалов-эдуардианцев. От континентального социализма фабианский коллективизм отличается двумя чертами: он нападает скорее на земельную ренту и крупную сельскохозяйственную собственность, нежели на промышленный капитал, и остается верным принципам представительного правительства, вместо того чтобы ратовать за его прямые выборы народными выборщиками. Вскоре идеи фабианцев вдохновят земельную и социальную политику таких прогрессивных либералов, как Ллойд Джордж.