1. Мы видели, что Англия лишь нехотя проводила политику на манер Меттерниха и что общественное мнение одобряло Каннинга, когда он сочетал защиту угнетенных наций с защитой британских интересов. После Каннинга весьма заметным министром иностранных дел в течение двадцати лет был лорд Палмерстон, который, хотя и не являлся вигом, поддерживал избирательную реформу и поэтому рассорился с тори. Палмерстон привнес в иностранные дела ум, веселость, весьма четкое представление об обязанностях Англии по отношению к миру и упрямство, за которое его ценили соотечественники. С 1815 г. стране уже не угрожала никакая реальная опасность. Ни одна держава не дерзала соперничать с Англией на море, но на суше еще оставалось несколько чувствительных точек, где традиция и осторожность советовали ей проявлять бдительность. Англия хотела независимую Бельгию; ей удалось ее создать, и она была полна решимости защищать эту страну. Англия не хотела французского принца на испанском престоле, и, хотя Палмерстон не смог помешать испанскому браку герцога де Монпансье[48], падение Луи Филиппа быстро избавило его от всех опасений на сей счет. Наконец, поскольку английское общественное мнение желало поддерживать народы, боровшиеся за свою свободу, Палмерстон принял сторону венгров, итальянцев и поддержал сицилийцев против короля Неаполя, равно как и сардинцев против Австрии. В международных спорах обычным доводом лорда Палмерстона было пригрозить британским флотом. Он сильно раздражал двор, который из-за него ссорился с иностранными дворами, и тревожил пацифистские умы, которые опасались, как бы его привычка блефовать не привела однажды к войне, но тешил самолюбие среднего англичанина, который видел, что английский флаг уважают без боя, с наслаждением слышал Палмерстоновы речи в духе: «Civis romanus sum»[49] — и искренне считал себя «защитником права», когда лорд Палмерстон отправлял ультиматум Греции, чтобы защитить некоего дона Пасифико, который даже не был англичанином, или Китаю из-за купцов, которые были главным образом опиумными контрабандистами. Когда в 1851 г. Палмерстон позволил себе, не проконсультировавшись ни с королевой, ни с правительством, одобрить государственный переворот Наполеона III, лорд Джон Рассел отобрал у него портфель. Но инцидент лишь добавил Палмерстону популярности, так что немного погодя он и сам стал премьер-министром (1855).
2. Это факт, что авторитарная политика Палмерстона не вовлекла Англию ни в один военный конфликт, а колеблющаяся политика лорда Абердина сделала возможной Крымскую войну. Пресловутый «Восточный вопрос» касался прежде всего Турции. Многие европейские государственные деятели в середине XIX в. полагали, что Оттоманская империя в Европе не сможет долго просуществовать. «У нас на руках больной, — говорил царь английскому послу, — нельзя позволить ему скончаться, не уладив вопроса о наследстве». Представление царя об улаживании было следующим: он хотел забрать себе дунайские области и предложить свое покровительство независимым Балканским государствам; Англии же он предлагал Египет и Крит. «Если мы с Англией сможем договориться по этому делу, — говорил он, — нам будет не важно, что думают все остальные». Но Англия скорее желала выздоровления больного, нежели его наследства и с беспокойством взирала, как растет мощь России, опасной для Индии азиатской да вдобавок самодержавной страны, враждебной либеральным нациям. Франция, со своей стороны, имела с царем несколько беспрестанно возобновлявшихся ссор по поводу святых мест, которые обе страны хотели защищать. Гроза разразилась, когда царь потребовал от султана, чтобы тот доверил ему защиту всех христиан Леванта. Посол Англии в Константинополе Стратфорд-Каннинг присоединился к Франции, чтобы поощрить султана к сопротивлению. Внешняя политика Англии становится любопытной головоломкой. Премьер-министр лорд Абердин хотел мира; Министерство иностранных дел хотело мира; посол в Константинополе хотел войны; общественное мнение, раздраженное высокомерием царя, хотело дипломатического триумфа. Впервые Министерству иностранных дел позиция была навязана сентиментальной кампанией. Это было одним из неизбежных последствий расширения избирательного права и свободы прессы. 27 марта 1854 г. Франция и Англия объявили войну России, захватившей турецкие провинции. Французские и английские корабли прошли через Босфор и вынудили русский флот укрыться в Севастополе.
Карл Вильдт. Портрет Генри Джона Темпла, виконта Палмерстона, премьер-министра Англии. Литография. После 1832
3. Общественное мнение добилось войны. Было ли оно право? Несомненно, нельзя было позволить царю кромсать по своему усмотрению Оттоманскую империю, но, быть может, стоило помешать этому более ловкой дипломатией? Парадоксальный успех: триумф сентиментального либерализма сделал Англию союзником «деспота» Наполеона III, чтобы поддержать другого деспота, султана. Английские кампании почти всегда начинались с замечательных демонстраций непредусмотрительности — Крымская война стала самой блестящей из всех. Медицинская и интендантская службы оказались настолько ниже поставленных перед ними задач, что на войне, которая велась только малыми силами, погибло 25 тыс. англичан, в то время как страна напрасно потратила 70 млн фунтов. Новое могущество прессы с пользой всполошило общественное мнение. Выдающийся журналист Уильям Рассел из «Таймс» следил за операциями как военный корреспондент и сообщал публике о страданиях солдат. Лорд Абердин, которого хулили все партии, был вынужден покинуть свой пост. Его заменил лорд Палмерстон, удачно вышедший на сцену как раз в тот момент, когда обстоятельства наконец стали благоприятствовать союзникам. После долгой осады Севастополь был взят (1855). Уже Наполеон III, помирившись с русскими, желал мира, чтобы продолжить свои большие планы, в частности объединение Италии. Но лорд Палмерстон хотел раздавить Россию и изгнать ее с берегов Черного моря. Если бы возобладала его точка зрения, война могла продлиться «так же долго, как Пелопоннесская или Тридцатилетняя», и это ради далекого и столь же двусмысленного предмета. Но общественное мнение, очень непостоянное, уже заколебалось и начало спрашивать себя, «не ошиблось ли оно, поставив не на ту лошадь»?
4. В 1856 г. был подписан Парижский договор, который недовольные назвали «Парижской капитуляцией». «Мы заключили мир, — говорил Кларендон, — но не Мир». Было решено, что будет сохранена целостность Османской империи и что Россия больше не будет иметь права держать флот на Черном море. Султан пообещал реформы, обещал проявлять больше благожелательности по отношению к своим христианским подданным, и целое поколение англичан считало, что состояние больного улучшили. Но время потери иллюзий было близко: неудача европейских притязаний царя повернула его в сторону Азии, а это было не лишено опасности для Индии; что касается султана, то его конфликты с балканскими провинциями будут тревожить Европу еще более полувека.
5. Самым главным решением Парижского конгресса стало принятие новых международных правил о свободе мореплавания во время войны. Были приняты четыре основных принципа: «1) каперство есть и остается отмененным; 2) нейтральный флаг покрывает (т. е. защищает) товар, за исключением военной контрабанды; 3) нейтральные товары не могут быть захвачены под вражеским флагом (т. е. собственность нейтральных государств и лиц не может быть захвачена на вражеском судне); 4) блокада, чтобы быть обязательной (т. е. порождать правовые последствия), должна быть действительной (т. е. реально осуществляемой военными кораблями, а не только объявленной)». В этих гарантиях, данных нейтральной торговле, содержались зародыши серьезных инцидентов и даже будущих войн. Неожиданным последствием Крымской войны в Англии стало предоставление избирательного права женщинам. Когда английская медицинская служба функционировала в России из рук вон плохо, единственным человеком, способным реорганизовать ее, оказалась женщина, Флоренс Найтингейл, «что ввело в моду совершенно новые идеи о воспитании женщин, об их месте в обществе и косвенным образом подготовило движение суфражисток».
Уильям Симпсон. Тихая ночь: английская артиллерийская батарея в Севастополе. Литография. 1855
6. Во время Крымской войны Наполеон III неоднократно настаивал, чтобы сардинцам было позволено присоединиться к союзникам. Император, человек романтически настроенный, был привязан к идее национального самоопределения. Он желал помочь итальянцам освободиться от Австрии и сделать опорой новой Италии Савойскую династию, которая царствовала тогда одновременно в Сардинии и Пьемонте. Палмерстон и английское общественное мнение были благосклонны к этой идее; двор же остерегался императора. «Он заговорщик, — твердил принц Альберт, — это слово — ключ ко всему, что он делает». В 1859 г. Наполеон III затеял свою Итальянскую кампанию. Намереваясь освободить Италию, он тем не менее хотел удержать ее разделенной, чтобы дать итальянцам почувствовать свое собственное могущество, и, в частности, желал сохранить мирскую власть папы. Палмерстон и министр иностранных дел Рассел надавили на Наполеона III, поддержали сицилийскую экспедицию Гарибальди и сделали возможной полную реализацию итальянского объединения. Целью этой политики было понравиться общественному мнению — либеральной и протестантской публике, обеспечить себе дружбу и признательность новой Италии и не позволить Франции приобрести слишком большой авторитет на полуострове. Лишь аннексия Францией Ниццы и Савойи после плебисцита встревожила Палмерстона. Но в итоге он имел удовольствие победить Наполеона III оружием, которое тот сам выковал.
7. Когда в 1860 г. Южные штаты объявили о намерении отделиться от Северных, Англия раскололась по поводу этой распри. Некоторые радикалы и диссидентские церкви поддержали кампанию за отмену рабства, которую вел Север, но общество — лондонский свет, маленькая аристократическая клика, руководившая английской политикой, — было всем сердцем с Югом. Ведь там и в самом деле были наилучшие манеры, более изысканный выговор; оттуда же, кстати, поступал и хлопок, в котором Англия имела настоятельную потребность. Так что когда Линкольн объявил, что цель войны вовсе не отмена рабства, но поддержание единства страны, у британского сентиментализма исчез повод для конфликта со столь благосклонными к Югу предрассудками. Поскольку Южные штаты требовали лишь своей свободы, то разве не следует даровать им ее согласно праву наций на самоопределение? Поскольку Ланкашир страдал от настоящего хлопкового голода, в 1861–1862 гг. правительство Палмерстона было готово признать Юг независимым государством. И только решительные победы Севера в 1863 г. помешали этому безумию. Но теперь уже позиция английской прессы глубоко раздражала северян. Это раздражение чуть не спровоцировало войну, когда английское правительство очень неосторожно разрешило строительство в Англии судов, якобы предназначенных для торговли, несмотря на то что это были настоящие военные корабли, хотя и замаскированные под гражданские, такие как «Алабама». Они активно использовались конфедератами и причинили большой ущерб коммерции Севера. После его победы Англии, чтобы вернуть себе дружбу американцев, пришлось заплатить внушительную сумму в качестве репарации за огромный ущерб, причиненный «Алабамой». Этот эпизод надолго испортил отношения между двумя странами, впрочем в течение пятидесяти последующих лет Северная Америка, получив обильную славянскую, латинскую, ирландскую эмиграцию, перестала быть исключительно англосаксонской общностью и превратилась в плавильную печь, которой и останется вплоть до 1914 г.
Флоренс Найтингейл, легендарная сестра милосердия, вместе с добровольными помощницами работавшая в английских полевых госпиталях во время Крымской войны. Фотография. Конец 1850-х
8. «Я подаю пример, которому, возможно, очень скоро будет рада последовать Пруссия», — сказал Кавур при Берлинском дворе, который не возражал. Опасность политики самоопределения наций состояла в том, что она в любой момент позволяла пересмотреть карту Европы, а также в том, что пробуждала сентиментальные симпатии, которые выражались скорее с большой горячностью, нежели вели к каким-то результатам. Поляки, которых притесняла Россия, восстали в 1863 г. Английское общественное мнение пылко их поддержало. Наполеон III, благоволивший к принципу самоопределения наций, поддержал Англию, которая отправила царю категоричную ноту. Царь ответил в тоне надменного сарказма. Все ждали войны. Но когда английское правительство призналось, что из-за мимолетной ошибки его неправильно поняли, а потому на протяжении трех-четырех месяцев превратно толковали его советы, хотя у него никогда не было намерения заходить дальше обмена нотами, Наполеон оказался в дурацком положении. Самыми явными результатами этой суеты стало: 1) русский министр Горчаков, ответственный на жестокие репрессии и вплоть до неуклюжего вмешательства Джона Рассела подвергавшийся нападкам своего государя, уже готовился к смещению, как неожиданно сделался в своей стране самым могущественным и популярным государственным деятелем; 2) площади Варшавы усеяли убитые и раненые. «Таковы оказались, — говорил Дизраэли, — последствия политики, которая была ни рыбой ни мясом».
9. Через несколько месяцев пруссаки и австрийцы захотели вторгнуться в Данию и оторвать от нее, по-прежнему в силу принципа национального самоопределения, герцогства Шлезвиг и Гольштейн. Лорд Палмерстон объявил в парламенте, что если «независимость Дании окажется под угрозой, то агрессоры увидят, что им придется помериться силой не с одной только Данией». Датчане, читая эту речь, изрядно ободрились и заняли самую твердую позицию. Палмерстон попросил поддержки французской армии, но император, брошенный Англией в польском деле, больше ей не доверял. И вот, пока Франция и Англия играли не в лад, прусская армия вошла в Данию. Датчане с надеждой обратили свои взоры к лорду Палмерстону: разве он не говорил, что Пруссии придется мериться силой не с одной только Данией? Но в последнюю минуту общественное мнение вдруг обнаружило, что дело запахло интервенцией. Срочно собравшийся кабинет высказался против войны. Что ответить датчанам? Им объяснили, что лорд Палмерстон говорил, не проконсультировавшись с правительством, и, следовательно, не был уполномочен на это. В 1864 г. Шлезвиг и Гольштейн были аннексированы Пруссией. В Европе росла новая, требовательная и сильная держава, тайно стремившаяся к гегемонии. Ей помогла неуверенность британской политики, которая, будучи наследницей доминантного империализма Питта, агрессивного либерализма Каннинга или Палмерстона и пацифизма Манчестерской школы, в течение полувека опасно колебалась между противоположными позициями.