1. Король Георг IV умер в июне 1830 г. Первый джентльмен Европы не оставил сожалений у своего народа. Герцог, организовавший его похороны, обнаружил на шее усопшего государя медальон с миниатюрным портретом м-с Фицхерберт и приказал, чтобы это изображение было погребено вместе с королем. Георга IV сменил на престоле брат, герцог Кларенс, который стал царствовать под именем Вильгельма IV. Это был пожилой, довольно популярный и довольно нелепый человек, который долго и весьма достойно служил во флоте. Он не проявил себя ни слишком решительным, ни слишком умным, но беспристрастным. Этот год, 1830-й, стал для Европы революционным. После Июльских дней во Франции Карла X, короля Франции, сменил Луи Филипп, король французов. Восстала Бельгия, протестуя против союза с Голландией, который был ей навязан договорами 1815 г. Она желала либо всеобъемлющего договора с Францией, либо, по крайней мере, французского короля — герцога Немурского. Но Англия была решительно настроена никогда не позволять большой европейской державе снова обосноваться во Фландрии. Чтобы избежать войны, Луи Филипп согласился с тем, чтобы новое королевство было предоставлено державами Леопольду Саксен-Кобургскому (зятю Георга IV, а потом и самого Луи Филиппа), который стал благоразумным и деятельным королем.
2. В 1830 г. революционная агитация достигла Испании, Италии и даже Англии, где в южных графствах случилось новое возмущение крестьян. Сельскохозяйственные рабочие потребовали минимальную оплату своего труда в 14 шиллингов, что было справедливо, но они требовали этого, сбившись в банды, и как банды подпадали под действие Закона о мятежах, Riot Act. Они ломали молотилки, вымогали несколько фунтов у некоторых особо ненавидимых землевладельцев, требовали от пасторов, чтобы те отказались от некоторой части десятин, разрушали работные дома (work houses), но зла никому не причиняли. Когда они были побеждены, трое из них были казнены и 400 депортированы; среди этих последних многие умерли от безысходности. Репрессии оказались более безжалостными, нежели само восстание, но оно показало реальную слабость олигархического правительства. Даже самым умеренным умам становилось ясно, что избирательная реформа неизбежна.
Томас Лоуренс. Портрет премьер-министра Великобритании Чарльза Грея. Первая половина XIX в.
3. Когда правительство Веллингтона — Пила пало, один из старых вождей вигов, лорд Грей, согласился покинуть свое сельское уединение, где воспитывал 15 детей, и сформировал коалиционное правительство из вигов и друзей Каннинга. Это правительство провело выборы. Виги, верные в этом традициям своих семей, предпочли объединиться с радикальными реформаторами и буржуа-нонконформистами, что делало их популярной партией. Когда ливрейный лакей Холланд-хауса открыл дверь и объявил: «Мистер Маколей», XIX в., по словам Честертона, совершил решительный поворот. В противоположном лагере собственная партия Веллингтона не поддержала его так же мощно, потому что настоящих тори он раздражал своей умеренностью. Герцога любили за его недостатки и сурово корили за присущие ему добродетели. Несмотря на все свои «гнилые местечки», тори потеряли большинство. В графствах, где свобода голосования была большей, вигами оказались 60 депутатов из 82. Тори правили страной пятьдесят лет. Приход к власти новой команды стал большим политическим и светским событием, а также оживлением влияния Девоншир-хауса и Холланд-хауса (штаб-квартир вигов). Наименее проницательным из вигов казалось, что снова вернулись счастливые времена XVIII в. и «венецианского правительства». В их первом кабинете 10 министров из 14 были пэрами и только четверо общинниками. Если влиятельные виги и присоединялись к революции, то по меньшей мере это выглядело так, будто они твердо намереваются провести эту революцию по-семейному. Но средние классы, как заметил Тревелиан, «желали реформы как для того, чтобы успокоить революционный дух, так и для того, чтобы защитить собственные права от аристократии, которой уже не доверяли». Только Французская революция, Наполеоновские войны и их последствия задержали эти реформы на целое поколение.
4. Лорд Грей сразу дал понять, что первой целью его администрации станет избирательная реформа. То, что она была необходима, казалось очевидным, но было также несомненно, что проект натолкнется на яростное сопротивление. Владельцы «гнилых местечек», которым грозила потеря мест в парламенте, были полны решимости защищаться и знали, что их поддержит палата лордов. Зато благоприятствовали реформе буржуа крупных городов: коммерсанты, банкиры, рантье, считавшие нелепым и унизительным быть лишенными права голоса, тогда как в некоторых сельских захолустьях любой собственник маленького домика был полноправным гражданином, а в иных голосовали и сами камни. Движение за реформу было с 1830 по 1832 г. движением средних классов, которые желали одержать победу законными методами. Первый законопроект, представленный лордом Джоном Расселом, был принят в палате общин с перевесом всего в один голос. Этого было недостаточно, чтобы лорды приняли столь важную меру. Лорд Грей с согласия короля решил распустить палату и провести новые выборы.
5. Он вернулся с большинством вигов в 136 голосов. Страна решила, что реформа состоялась, и возрадовалась. Во всех классах населения от нового избирательного закона ожидали чудес. Класс буржуа надеялся посредством него дать народным массам платоническое удовлетворение, поскольку яростная агитация среди них его страшила. Насчет масштаба реформы рабочие и фабриканты, конечно, были не согласны, но насчет ее необходимости поладили легко. Трудно объединить людей ради конструктивного действия, гораздо легче объединить их в союз против меньшинства. Владельцы «гнилых местечек» (70 семейств) в начале XIX в. играли роль, которая в начале XX в. будет отведена воротилам промышленности и международным банкирам. «Все девушки знают, — писал Сидни Смит, — что, как только этот закон будет принят, они найдут себе мужа. Школяры верят, что отменят латинские стихи, а сладкие пирожки подешевеют. Капрал и сержант уверены, что им удвоят жалованье. Плохие поэты ожидают, что люди начнут читать их стихи… а глупцы будут обмануты в своих ожиданиях, как и всегда, впрочем».
Благородные лорды противостоят потоку реформ. Карикатура из журнала The Looking glass. 1831
6. Тори полагали, что виги, люди их класса, представят безобидный проект реформы. И были ошеломлены и возмущены, когда ознакомились с текстом сэра Джона Рассела. Виги, некогда столь исключительные, умышленно играли на руку средних классов. «Гнилые местечки» с населением менее 2 тыс. жителей были упразднены; города от 2 до 4 тыс. жителей теряли одного представителя из двух; 144 освободившихся места были распределены между наиболее значительными городами. Лондон получал 10 мест; города Ливерпуль, Манчестер, Бирмингем, Ньюкасл получали каждый по 2 депутата. В целом распределение мест было благоприятно для промышленного севера за счет сельскохозяйственного юга. Стало очевидно, что такое представительство повлечет за собой в скором времени и отмену протекционистских пошлин на зерно. В городах право голоса предоставлялось каждому, кто занимал дом с годовой платой в 10 фунтов, в графствах — фермерам, чья арендная плата исчислялась 10 фунтами, и держателям без арендной платы, чья земля приносила ежегодно 50 фунтов. В целом закон создавал электорат мелких буржуа в городах и фермеров в деревнях. Заводские, фабричные, равно как и сельскохозяйственные рабочие оставались без представительства. Виги отказались сделать голосование тайным, потому что открытое голосование поддерживало в деревне политическое влияние сквайра на своих фермеров.
7. Лорды были расположены стерпеть умеренную реформу, но эта избирательная революция вывела их из себя. В октябре 1831 г. они отвергли проект. Потом, видя возбуждение страны, которая почти единодушно кричала: «Закон! Весь закон! Ничего, кроме закона!» — они приняли часть этого закона, но отнюдь не «весь закон»; статьи, упразднявшие «гнилые местечки», были изъяты. Лорд Грей, оказавшись в палате лордов в меньшинстве, ушел в отставку. Но как только герцог, оставшийся, несмотря на столько разочарований, последней надеждой тори, попытался сформировать правительство, страна поднялась. В церквях били в набат; на фабриках и заводах останавливалась работа. В Бристоле была сожжена городская ратуша, а дворец епископа разграблен. Лорд Стэнли, самый блестящий из молодых вигов, вскочил на стол и воскликнул: «Если лорды сопротивляются, его величество может надеть пэрские короны на головы целой роте своей гвардии!» Стены покрылись призывами к англичанам забирать деньги из банка: «Чтобы остановить герцога, заберите ваше золото!» Английский банк был единственным учреждением, которое почитали больше, чем герцога. Восстание вкладчиков победило восстание вельмож. Герцог, следуя своему обычаю, избежал гражданской войны. Когда по его совету Вильгельм IV, уже видевший себя на пути в изгнание, а быть может, и на эшафот, снова призвал лорда Грея, тот согласился взять власть только при условии, что король даст ему письменное обещание в случае необходимости создать столько пэров, сколько потребуется для проведения реформы. Этой угрозы оказалось достаточно. Веллингтон и его друзья воздержались показываться на заседаниях, и в более чем наполовину пустой палате билль наконец был принят 106 голосами против 27 (июнь 1832). В действительности новый закон был далек от того, что именуют сегодня «демократической мерой». Без сомнения, давая нескольких депутатов промышленным центрам, он немного уменьшал влияние помещичьей аристократии. Но он делал избирателями множество фермеров, зависевших от этой аристократии. Так что виги послужили своим партийным интересам, не подвергнув слишком большой опасности интересы класса.
8. Эта избирательная реформа, столь желанная массам и вызывавшая такие опасения правящих классов, не произвела ни чудес, которых ожидали ее сторонники, ни бедствий, которые предрекали ее противники. Как только битва была выиграна, волнение улеглось. Новый электорат проявил себя благоразумным и даже, к большому разочарованию радикалов, консервативным. У власти остались традиционные семейства. Когда несколько позже чартисты предприняли новую кампанию (1835–1841), пытаясь с помощью гигантских митингов, шествий, петиций оживить воодушевление масс ради более революционной программы (всеобщее избирательное право, тайное голосование, равные избирательные округа, годичный срок парламентских полномочий, жалованье для депутатов), они добились некоторого успеха у рабочих, которые вплоть до 1850 г. оставались непримиримыми и сожалели о своей неудавшейся революции, но средние классы были против чартистов. Когда те прибегли к восстанию, когда вооруженная косами толпа пыталась захватить в Ньюпорте ратушу, но была отброшена солдатами, масса новых избирателей проявила себя верной правительству. По счастью, войсками в северном, самом опасном, регионе командовал превосходный генерал сэр Чарльз Непиер, сумевший примирить твердость с человечностью. Благодаря ему удалось предотвратить почти неизбежную бойню. Когда позже, в 1848 г., чартисты грозились повторить новую французскую февральскую революцию, порядок поддерживали 200 тыс. граждан из средних классов, взявшие на себя обязанности «констеблей-добровольцев». Англичане XIX в. оставались бо́льшими легалистами, чем когда-либо, и не хуже своих предков были способны к спонтанной самоорганизации. Говоря лорду Стенхоупу о возмущении в Ньюпорте, герцог, чей здравый смысл, как и у Уолпола, доходил почти до гениальности, заметил: «Есть одна вещь, которую всегда надо помнить в этой стране, хотя на ней и нельзя слишком настаивать: когда наш народ знает, что не прав, и идет против закона, это его ужасно пугает и он разбегается. Во Франции другое дело. А иначе как вы можете объяснить, что в Ньюпорте тридцать человек обратили в бегство десять тысяч?»
9. Однако требовалось, чтобы виги и их новые друзья-промышленники дали народу несколько реформ, которые он так ждал от них. Самой важной, но и самой несовершенной, была реформа Закона о бедных. Мы в своем месте показывали, как во времена Елизаветы актами 1597 и 1601 гг. было сделано различие между умышленной безработицей, то есть безработицей неисправимых бродяг, и безработицей несчастных, которые по независящим от их воли причинам (нищета, старость, безумие, болезнь) оказывались неспособными зарабатывать себе на жизнь; потом, как в XVIII в. из-за абсурдной спинхемлендской системы было решено дополнять заработную плату твердо установленной добавкой, что предсказуемо довело до нищеты почти всех сельскохозяйственных рабочих, разорило мелких фермеров и повысило размер налога на бедных (rates). Во времена Билля о реформе (Reform Bill) условия жизни бедняков как в городах, так и в деревнях были ужасны. Дизраэли и Диккенс описали в своих романах эти «две нации»: нацию богатых и нацию бедных, которые жили бок о бок, игнорируя друг друга. Коттедж сельскохозяйственного рабочего был подчас настоящей конурой, вокруг которой бегали дети в лохмотьях. Обитатели таких коттеджей едва выживали на мизерную заработную плату, к которой добавлялось кое-что от благотворительности и браконьерства. Счастливые йомены, которых в 1688 г. было 160 тыс., почти все исчезли. Правительство лорда Грея назначило комиссию по расследованию. И доверило руководство ею Уильяму Нассау-старшему и Эдвину Чедвику, которые оба априори имели по этому вопросу собственные представления — столь же твердые, сколь и спорные.
10. Нассау-старший полагал, что лучшее средство от бедности — это никогда не помогать бедным. «В самом деле, — говорил он с бессознательной и безмятежной жестокостью, — если бедняки знают, что им надо либо работать, либо умереть от голода, они работают. Если молодые люди знают, что не получат помощи в старости, они экономят. Если старики знают, что будут нуждаться в своих детях, они постараются внушить любовь к себе. Стало быть, никакой помощи, кроме как тем, у кого на самом деле нет ни семьи, ни средств к существованию. Никаких частичных пособий. Или все, или ничего». Для людей, которые по своему возрасту или состоянию способны работать, предназначался работный дом (Workhouse), а чтобы он не стал вожделенным пристанищем, добавлял Нассау-старший, главное — это «сделать там жизнь еще менее привлекательной, чем у независимых рабочих». Если посмотреть, какими были тогда условия жизни самых несчастных рабочих, то покажется почти невозможным создать еще хуже. Однако жестокая программа была проведена в жизнь, и ненавистный работный дом, которого боялись, стал «Бастилией для бедняков» — достаточно прочитать «Оливера Твиста» или «Деревню» Крабба, чтобы убедиться в этом. В 1838 г. в работных домах содержались 48 тыс. детей моложе шестнадцати лет, зачастую бок о бок со взрослыми наименее желательного типа и даже полубезумными. После принятия Акта об улучшении закона о бедных (Poor law Amendment Act, 1834) количество бедных, записанных за приходами, чудесным образом уменьшилось. Потраченные суммы упали с 7 млн фунтов в 1831 г. до 4 млн 500 тыс. фунтов в 1836 г. Комиссары тогда очень гордились своими трудами, но ничто не оправдывало этой гордости. Такие результаты были вызваны одновременно ужасом, который внушали работные дома, и развитием промышленности. А впрочем, был ли результат сам по себе прогрессом? Как бы то ни было, страдания, причиненные ни в чем не повинным людям во имя принципов здоровой экономики, были непростительны. Надо процитировать Диккенса: «Я думаю, что никогда не было в Англии со времени Стюартов закона, применяемого столь гнусным образом, закона, столь открыто попираемого, закона, за исполнением которого так плохо следили».
Огастес Пьюджин. Контраст между работным домом в старину (внизу) и работным домом XIX в. (верхнее изображение). Сатирическая гравюра. 1834
11. Среди остальных реформ вигов стоит запомнить: 1) Закон о муниципальных корпорациях, который заменил прежнюю систему более демократичной: теперь муниципалитеты стали избирать всех, кто платил местные налоги. Но это применялось только к городам, а деревни остались под административной властью мировых судей, пока другой закон в 1888 г. не ввел советы графств. Мало-помалу муниципальные корпорации с помощью государства стали управлять транспортными средствами, школами, распределением света и воды; 2) отмену рабства в колониях. История этой реформы начинается в 1772 г., когда лорд Мэнсфилд в своем судебном постановлении объявил, что «английское общее право не признает рабского состояния», и одной этой фразой освободил 15 тыс. чернокожих, которых их хозяева завезли на Британские острова. Хотя более сложным оказалось отменить работорговлю — промысел, обогативший Бристоль и Ливерпуль, без которого, по утверждению самого Нельсона, английский торговый флот не мог бы существовать. Но к чести английского парламента надо сказать, что, несмотря на давление вовлеченных в игру интересов, епископ Уилберфорс и Чарльз Джеймс Фокс, которых поддержало мощное квакерское и методистское движение, впрочем не без помощи Питта, смогли добиться его запрета, и это в 1807 г., в самом разгаре Наполеоновских войн. Оставались рабы британских колоний, но в этом пункте плантаторы Антильских островов (West Indian Interest) продолжали борьбу с отчаянным ожесточением, тратя свои огромные состояния на покупку «гнилых местечек». Таким образом, борьба с рабством стала политическим вопросом, связанным с избирательной реформой, а заодно и с религиозным вопросом, поскольку плантаторы преследовали миссионеров, внушавших неграм идеи о равенстве рас перед Христом. Поддержанная одновременно либералами и нонконформистами, реформа была наконец принята в 1833 г. и воспринята диссидентскими церквями как большая победа. Плантаторам была выплачена компенсация в 20 млн фунтов, но производство сахара упало на треть, кофе на половину, и острова были надолго разорены.
12. В 1834 г. лорд Грей ушел в отставку, отчасти потому, что О’Коннел и его банда ирландских депутатов портили ему кровь, но главное, потому, что союз с умеренными вигами и радикальными нонконформистами, составившими победоносную коалицию 1832 г., не мог быть долговременным. После короткого исполнения обязанностей премьера Пилом его заменил лорд Мельбурн. Уильям Лэм, лорд Мельбурн, был вигом старого закала. Муж слишком известной Каролины Лэм (любовницы Байрона), он через нее был связан с Девоншир-хаусом. Человек XVIII в., скептичный и остроумный, он без шума, на манер Уолпола, управлял страной, еще не пришедшей в себя от волнений, вызванных Биллем о реформе. Но энтузиазм плохой советчик и, к несчастью, хороший сторонник. Хотя Мельбурн, как и большинство скептиков, причинил мало зла, однако ослабил свою партию. При нем английские избиратели перестали считать вигов «передовыми» людьми. Большим событием для кабинета стала смерть короля Вильгельма и восшествие на престол молодой королевы Виктории, которой предстояло править с 1837 до 1901 г. Англичане хорошо ее приняли, поскольку она спасла их от своего дядюшки Камберленда, очень непопулярного брата короля. Ее царствованию предстояло на ближайшие полвека сделать лояльность рыцарским долгом. Восшествие на престол именно королевы имело и другое счастливое следствие. Курфюршество Ганноверское не могло передаваться по женской линии, а поскольку его унаследовал Камберленд, это избавило страну и от ненавистного принца, и от опасного симбиоза, который компрометировал Англию в континентальных делах. Порвав с духовным интернационалом, Англия порвала и с интернационалом династическим. Молодая королева сразу же проявила сильную волю, доходившую до упрямства. Вначале Мельбурн еще мог надеяться склонить ее к легкомыслию, но, едва выйдя замуж за своего кузена Альберта Саксен-Кобургского, она узнала от него и о ремесле государя, и об уважении к семейным добродетелям, которые позже спасли английскую монархию. В королевстве, которое должно было защищать свои институты от республиканских идей и приспосабливаться к вкусам промышленной буржуазии, «абсолютные короли династии Стюартов или распутные короли Ганноверской династии не смогли бы сохранить корону». В Англии, как и в Бельгии, Кобурги сделали монархию уважаемой. Именно с приходом королевы Виктории англичане приобрели привычку рассматривать семейную жизнь монарха как часть семейной и личной жизни подданных. Влияние нравственной непреклонности принца Альберта и строгости двора на английские нравы было столь же глубоким и широким, как некогда влияние Уэсли.